Жестокий мир

      Красные от слез глаза беспрерывно смотрели за огнём, робким, едва пляшущим в этой тьме, грозящим вот-вот погаснуть, но ничего с этим мальчик поделать не мог. За пределами небольшой пещеры, которую даже таковой нельзя было назвать, шёл настоящий ливень, не позволяющий найти хоть что-то, что поможет огню не погаснуть. И как только неминуемое случится, скорее раньше, чем позже, он останется совсем один, в кромешной тьме, и лишь редкие молнии будут освещать мир, лежащий за пределами пещеры, и то на считанные мгновения. Несмотря на холод, пробирающий его, мальчик не стал кутаться в одежды и небольшое одеяло, что лежало в его сумке. Неизвестно как быстро ему придётся покинуть его небольшое пристанище, и как скоро. Вся его жизнь - это опасность, неожиданность и побег. Он должен быть готов уйти в любой момент, иначе это может стоить ему жизни. Мир двенадцати - суровое место, но ежели ты сирота, который никому не сдался, еще и умудрился насолить нескольким разбойникам, то можно уже заранее копать себе могилу, причем не шибко большую, ведь до взрослых лет тебе не дожить. Мальчик уже, к примеру, прикидывал, где хочет, чтобы его похоронили. Но даже это было лишь мечтой. Ежели его поймают и убьют, то и бросят там, где нашли, даже не предав земле или огню. Он прекрасно это понял, когда одного из его спутников избили, а после - убили, бросив там, где это сделали. Никто бы не стал беспокоиться о таких вещах. Совести у людей, свершивших сие, нет и не было, а призраков они боятся не больше, чем богов. Нисколько. Порой мальчик проходил мимо тихих деревушек, видел, как дети того же возраста что и он спокойно играют на полянках, в ближайшем лесу, возле рек и озёр. В такие моменты малыш завидовал им настолько сильно, что никогда бы не смог описать это словами. И каждый раз он желал остаться там, в любой из этих тихих деревушек, где, казалось, нет иного мира, кроме этого небольшого, богами забытого края. Но он не мог, хотя и пытался столько раз, что уже перестал считать. Но теперь это было неважно. Огонь вот-вот погаснет, он замерз и устал, а где-то в лесу бродят браконьеры, которые отлавливают редких зверюшек и несмышлёных путников, которым не повезло пойти через лес. Едва ли он доживет до утра, а ежели такое и случится, то, непременно, до вечера не дотянет. Всё, что оставалось мальчику - плакать, да и только. Раненная нога беспощадно ныла, но он этого не замечал. Привык не замечать, приучил себя к этому. И, наконец, наступил тот миг, которого он так боялся - огонь, в последний раз колыхнувшись, погас, оставляя его в кромешной тьме, без тепла, без света, без смутного ощущения благополучия. Не выдержав, мальчик закрывал навзрыд, уже не пытаясь заглушить собственное отчаяние. И, спустя менее, чем через час, его нашли браконьеры, которых он до этого изрядно разозлил. В небольшое подобие пещеры, что на деле было лишь углублением в маленькой горе, зашли пятеро рослых мужчин, и четверо из них держали в руках факелы, что не тухли даже под ливнем. Мужчина, что был по центру, без факела, выступил вперёд, презренно уставившись на мальчика.       — Допрыгался? Но, отдаю должное, хорош ты. Тебе сколько? Лет семь? Восемь? Попал в капкан и даже не пискнул. Даже это гомилы не могут этим похвастаться, — мужчина ухмыльнулся, хотя, вернее уж, оскалился, а после медленно поднёс толстую сигару к одному из факелов, после тут же взяв её между губ, смотря на мальчика взглядом полными злобы, презрения, а так же животной жажды свежей крови.       Спустя несколько мгновений, браконьер, а точнее тот, кто, судя по всему, был у них самым главным, шагнул ближе к мальчику, присаживаясь перед ним на колени, хмыкая, осматривая. А малыш, словно дикий зверёк, взглядом, полным первородной ненависти, уставился в ответ, желая лишь одного - напоследок утащить с собой и этого ублюдка. Наконец мужчина протянул руку к его капюшону, но мальчик тут же ударил его, отползая. Браконьеры лишь хохотнули, переглядываясь. Они забавлялись с ним, словно живодеры с маленьким боу мяу. Пугали, выжидали, упивались его беспомощностью и страхом. Но терпение у них было не безграчное, поэтому, прежде чем вновь потянуться к капюшону, мужчина с силой ударил мальчика по лицу кулаком, но тот даже не застонал, не издал ни звука, но и сопротивляться уже не мог, сплёвывая кровь. Капюшон был откинут, и всеобщему вниманию представились два небольших крыла, такие, какие были у драконов, но эти сияли, словно звезды в самую прекрасную ночь, они переливались нежным голубым сиянием, скудно осветив пещеру.       — А ты у нас кто такой, собственно? — присвистывая спросил главарь, оглядываясь на своих подчиненных, которые уже зашептались, пытаясь выяснить, выдел ли кто похожее хоть раз.       — Сам не знаю, — прохрипел мальчик, подняв на мужчину взгляд, полный необузданного гнева, отчего тот вновь хохотнул, а затем, поднявшись, направился к своим подчиненным.       — Смекаете, на что похоже? Драконьи крылья. Не знаю, что он за тварь, но заплатят нам хорошенько, — стоило ему кивнуть, как мальчишку тут же подхватили под руки.       Но, уже спустя несколько шагов, браконьеры смекнули, что идти под руки с таким пленником - просто идиотизм, и, наконец, один из них закинул мальчика на плечо, покидая скромную пещеру, направляясь прямиком под ливень. Но не успел малыш запротестовать, как ему тут же что-то сунули под нос, и он, судорожно вздохнув, сообразил, что теряет сознание. А после этого наступила тьма, и ничего, кроме нее.       Мальчик громко всхлипнул, с силой сжимая траву, которой в этом загадочном месте было в обилии. Как бы он хотел просто умереть вслед за своим отцом, убитым пять лет, если он правильно считает, конечно, назад в из собственном доме. Но увы, нечто мешает ему, наконец, покинуть сей жестокий мир. Рядом слышаться шаги, но малыш не поднимает голову, он жмурится, пытаясь не взглянуть на того, к кому вновь попал. Он знал это место настолько же, насколько и не знал. То же относилось и к этому мужчине, который, впрочем, уже подошел к нему, усевшись рядом, нежно поглаживая мальчика по спине.       — Ну не плачь, — шепчет взрослый, круговыми движениями поглаживая детскую хрупкую спинку, да разминая плечи, на которые легло так много всего.       Но, не взирая на его слова, мальчик начинает рыдать лишь сильнее, наконец, отпуская несчастные травинки, да раскрывая глаза, поднимая голову, чтобы взглянуть на своего единственного друга. Взрослый привычно раскрывает объятия, и мальчик падает в них, рыдая, сопливым носом утыкаясь в чужую грудь, пока его друг лишь ласково гладит его, баюкает, что-то напевает, ожидая момента, когда малыш перестанет плакать и будет готов слушать. В этот раз приходится ждать дольше, чем обычно, но, в конце концов, мальчик все же поднимает голову, перестает хныкать, и утирает слезы, смотря на единственного друга, взрослого и опору, что есть в его несчастной жизни.       — Опять неприятности? — ласково, тихо, чтобы не спугнуть, спрашивает мужчина, и малыш кивает, всхлипывая по новой, еле слышно сетуя на то, как же он устал.       — Почему я не могу жить как другие дети? — глаза мальчика вновь наполняются слезами, и взрослый поспешно их утирает, вновь прижимая ребёнка к себе, укачивая, и тот постепенно успокаивается, глубоко вдыхая уже знакомые и родное ему ароматы стали, крови, пепла, и, пожалуй, выпивки и чернил, странный, но любимый набор запахов баюкает его, и глаза постепенно закрываются, а сонливость берет своё.       — Потому что мы не как все... — конец фразы ребенок теряет, не слышит, он всегда не слышит самого важного - своего имени, столь давно позабытого, что иногда ему кажется, словно никогда его и не было у него, но это ничего, решает он, однажды он обзаведётся другим, непременно лучше, чем предыдущее, каким бы оно не было.       А пока он покорно засыпает в чужих объятиях, одновременно желая улыбаться и рыдать. Улыбаться, оттого, как нежно его баюкают. Рыдать, ведь стоит ему уснуть здесь, как он проснётся там - в злом, коварном мире, что был жесток к нему всю его жизнь. Он устал от этого. Сил больше нет. Мальчик пытался жить как все дети. Он приходил во множество деревень, и всегда итог один - он должен из покинуть. Либо сам, либо с чужой помощью, но более болезненной. И казалось, словно его злоключениям нет конца, и никогда и не будет. Может, оно действительно так?       Не успел малыш открыть глаза, как тут же застонал от боли. Все тело ломило пуще прежнего. Видимо, его похитители были очень недовольны чем-то. Ничего, это не впервые. Наконец, открыв глаза, мальчик первым делом осматривает местность вокруг. Судя по всему, ливень уже закончился, а на дворе стоял ясный день, ведь та небольшая комната, в которой он был, была щедро залита светом, почти столь же сильно, как кровью. Попробовав подняться, ребенок болезненно пискнул, тут же покосившись на свою пораненную ногу. Возможно, ему повезет и его настигнет лихорадка, и вскоре он умрет. Но, вероятнее всего, по пути ему встретится какой-нибудь добросердечный путник, перевяжет ногу и отпустит вновь в этот жестокий мир, словно это милосердие, а не продление пытки. Но выбирать мальчику не приходится, поэтому, стиснув губы, прихрамывая, он двигается вперед, аккуратно перешагия и обходя изуродованные трупы. Уже знакомая картина. Вызженные глаза, расплавленные внутренности. Ему их ни капельки не жалко. Покинув комнату, ребенок обнаруживает еще больше трупов, разбросанных в самых хаотичных позах. Один из них повис на подоконнике, видимо, перед кончиной, пытаясь выбраться через окно. Другой умер прямо на пороге открытой двери. Среди мертвецов был и их главарь. На бледном лице застыло выражение первозданного ужаса, а руки его лежали так, словно при жизни он пытался закрыться ими. На это малыш лишь склонил голову на бок, безразлично наблюдая. Все они смелые и умные до поры, до времени. Ну и ладно. Оглядевшись, мальчик приметил большую сумку, лежащую на столе. Подойдя, и стянув ее, поскольку высота стола была с его рост, мальчик принялся осматривать содержимое сумки. Вяленое и копченое мясо, камы, карты, драгоценности, кажется, какое-то оружие, трубка, игральные кости и даже большой для него плащ. Пожав плечами, ребенок повесил сумку на одно плечо, а на второе взгромоздил свою собственную сумку, ранее отнятую контрабандистами. К счастью, они не стали оттуда ничего доставать или забирать. Но, впрочем, ничего ценного там и не было. Лишь такие же пожитки бывших мертвецов. Поэтому, в последний раз взглянув на эту ужасующую картину, мальчик вышел из небольшого домика, переступая через труп. Тут же он вытащил свою небольшую карту. Взрослых карт он не понимал, поэтому один поистине добрый путешественник нарисовал ему свою, красивую и забавную. Стрелочками он отметил путь мальчика, а в конце нарисовал большой крест. Тот взрослый сказал, что там, где нарисован крестик, находится большой город Бонта. Мальчик уже слышал об этом городе. Красивый, поистине огромный, и самое главное - обучающий людец магии. Возможно, там его научат владеть его собственной, и он больше не будет устраивать таких неприятных инцидентов. Но не успел малыш отойти от домика, как тут же услышал чужие сдавленные стоны. Обернувшись, он увидел искалеченного мужчину, чьё тело было покрыто кровью и ожогами, он мучался в агонии, но подозрительно притих, когда увидел на себе чужой взгляд.       — Пожалуйста! Не надо! У меня есть жена и дети! — взмолил он, пока ребёнок медленно направлялся в его направлении, холодно поглядывая на чужое горло. — Умоляю, я никому не скажу! Пожалуйста, ваше превосходство дракон, не надо! — мужчина рыдал, и тут мальчик вспомнил, что он был тем самым, кто нёс его на плече, когда его схватили, и, видимо, он действительно был глуп.       — Дракон? Какой же я дракон, — только пролепетал мальчик, а затем хладнокровно вытащил из-за пояса кинжал, и, безразлично пожав плечами на чужие мольбы, перерезал бедолаге горло, оказав ему последнюю милость, и, теперь, пожалуй, он действительно мог двигаться в путь.       Ребенок, вновь достав свою лучшую карту, серьёзно взглянул на нее. Стрелочки показывали идти вперёд. Туда он и пошел. Вперед от двери хижины, даже не задумываясь о таких нелепых вещах как компас, лежащий у него и в одной, и в другой сумке, другие карты, или, уж на крайний случай, о сторонах света. Он видел, что стрелочки указывают вперед, прямо к его цели, и упрямо шёл туда. Пусть ребенок и был бы счастлив умереть и обрести покой, но если бы ему могли помочь и научить его использовать его магию, то он с радостью бы остался в этом магическом и древнем городе Бонта, и стал бы там жить. Может, стал бы героем, или открыл бы свою таверну. У его отца, кажется, была таверна. Он помнит, как в день его смерти они готовили жаркое. И, вздохнув, малыш уверенно зашагал, слегка напевая. Сейчас был день, у него была карта, еда, и даже кубики, а дождь закончился, и до наступления темноты еще было полно времени. Причин грустить не было. Правда, донимала раненная нога, но, с некой печалью, мальчик вспомнил, что она заживет. На нём всё всегда заживает. Сначала раны сверкают синим, а после заживают, даже не оставляя шрамов. Однажды он встретил добрую тётю, которая жила в лесу и говорила, что она ведьма, и та ему рассказала, что никогда не встречала никого, кто умел бы так же. Может, он был особенным? Когда-то ребенок слышал сказку о великом герое, что был один на весь белый свет такой. Может, он и есть этот герой? Но, впрочем, пока это неважно, ведь прежде чем быть героем, ему нужно научиться колдовать, сражаться на мечах, и, самое главное - вырасти. А потом он станет самым великим из героев, спасет принцессу и та в награду его поцелует, но не так, как обычно целуются взрослые. Он видел, как те добрые тётеньки целовали других мужчин. Нет, он хочет благородный поцелуй - в щёчку. Да. Именно так. И для всего этого ему нужно попасть в Бонта. Мальчик вновь достал карту, чтобы сверить свой маршрут.