Жестокий мир

      Всматриваясь в бесконечную звездную гладь, Нора тяжко вздыхает, оборачиваясь на задумчивого близнеца. Эфрим, сложив руки у груди, стоит поодаль, утонув в собственных думах. Оно и немудрено. Произошедшее ранее - невероятный феномен, которого, если верить словам из матери и богини, доселе не было.       — Нора, душенька, — богиня рыдает, а голос ее дрожит пуще прежнего, словно последние известия лишили ее последних сил, но близнецы знали, что это было нет, что их матери, преимущественно, было плевать на то, сколько раз они умирали и возрождались. — Ох, бедный Юго, бедный Юго! — мать завывает так истошно и правдоподобно, что у Норы начинает неистово раскалывается голова, а желание провернуть тот же трюк, что и брат, ныне младший, возрастает.       — Мы вернёмся туда и узнаем, что случилось, — ледяным голосом отвечает она матери, а та вздыхает, охает и ахает, причитая.       — Как же так, как же так!.. — во всей этой притворной любви и заботе не было ни толики реальности, ведь если бы мать действительно понимала страдания детей, то удосужилась замолчать хотя бы на мгновение и дать им спокойно поспать, отдохнуть и обдумать дальнейшие действия, но вот уже почти одиннадцать тысячелетий ее назойливый голос не замолкает, и она только и делает, что распинается о том, как ей плохо и жалко, не думая о своих двух бедных детях, вынужденных это слушать.       Богиня продолжает свою глубокую и чувственную тираду, достаточно спешно переходя на то, что с её освобождением ничего такого больше никогда не будет, что она поможет своим детям, объеденит их, соберет вместе и укроет от всего мира, наконец даруя им тепло, покой и дом. Но это уже неважно. Она говорит сие постоянно, и каждое ее слово уже словно молитва или народная песнь отпечатались у близнецов в голове.       Эфрим не выдерживает.       — Замолчи ты уже! — и мать замолкает, предварительно ахнув и посетовав, что дети делают ей даже больнее, чем ужасные твари, поедающие ее день за днем.       Нора лишь косится на брата, но кивком благодарит его. Прошло слишком много времени с дней их юности, слишком много времени с тех пор, как они резвились на полях, радовались жизни и мечтали. Слишком много времени, чтобы они по сей день оставались порядочными и благояистивыми детьми, самозабвенно отправившимися на спасение умоляющей об этом матери. Теперь они оба понимают, что это было самой большой ошибкой в их долгой и тягостной жизни. Им следовало умереть со всеми остальными, быть там, в незптейливом мирке, со всеми остальными, и ныне не мчать через пол кросмоза, а лишь пересечь море, а то и реку, чтобы очутиться подле брата, что в этом нуждается. Но они были глупы, наивны и самозабвенны в своём чистом желании счастливого будущего. Но к чему их это привело? Впустую потраченные одиннадцать тысячелетий - вот их итог и награда.       — Я не помню, чтобы доселе хоть кто-то из перворожденных возвращался из мертвых в том же обличии, в котором умер. Сие не удалось даже некроманту, — Эфрим заканчивает свои размышления шёпотом, ведь, несмотря на солидный возраст, он по сей день искренне напуган теми историями о темных и забытых перерождениях их родни.       — Может, он и не пытался, — лишь бросает Нора, отворачиваясь, припоминая, что доселе лишь у них одних не было темного прошлого, не было перерождения, за которое бы брал стыд, холодный и липкий страх, а быть может, и все вместе. — В любом случае мы должны выяснить, что произошло, — Эфрим еще не теряет надежду, он стремится спасти мать, построить лучший мир, и ради этого он готов уплатить цену, любую, какую запросит у него суровая реальность, а сестра, напротив, уже осознала суровую истину.       У них никогда не было ужасающих перерождений, о которых бы детям вещали шёпотом. Но все бывает впервые. И вот они здесь.

Они и стали такими воплощениями.

      Быть может, все ужасные и коварные, это лишь такие же жертвы обстоятельств, недопонятые семьёй, народом и историей, и они напрасно в них плевались?

Но это всё неважно.

      — Отец там, — теперь голос брата дрожит, но Нора даже не удивлена.       — Он его любимый сын, разумеется отец не оставит его, — для нее это было очевидно, и холодным безразличием девушка попыталась скрыть собственную дрожь в ногах и клацанье зубов, ведь доселе им не случалось узреть даже след отца, а теперь они стремились прямо в его небольшую игру.

Ничем хорошим это не закончится.