Жестокий мир

      Адамай знал, что спит. Отчего-то такой вывод напрашивался сам собой, но он не понимал, что конкретно ему послужило. Плачущий близнец, кутающийся в большое одеяло, сидящий пред ним, или то, что комната обрывалась по середине, и дальше был лишь непроглядный лес. Тяжко вздохнув, набираясь смелости, дракончик делает шаг вперёд, прямиком в младшему брату, который снова плачет. Ему не нравится эта тенденция.       — Ну ты чего? — нежно шепчет Адамай, а Юго лишь всхлипывает и начинает плакать пуще прежнего, прижимаясь к нему вместе со своим большим одеялом, словно защищающим его от всего внешнего мира, от всех невзгод и бед.       — Я так больше не могу! — горестно завывает он, а после что-то неразборчиво хнычет, кажется, умоляя, но дракончик не может разобрать слов, зато отлично понимает их значение, слышит, как родной голос нуждается в нем, в тепле, в спокойствии, в тишине, но не оглушающей, а приятной.       — Знаешь, когда я устаю от мрака бесконечных коридоров, то поднимаюсь наверх, к солнцу, — шепчет Адамай, улыбаясь, пытаясь поддержать близнеца, но тот вдруг резко замирает, а после медленно поднимает на него голову, вглядываясь в чужие глаза, следом кивая, так нерасторопно, но уверенно, что на мгновение дракончику становится страшно за то, что же его братишка придумал, и он незамедлительно спрашивает об этом, но в ответ получает лишь покачивание русой, с заметной сединой, головы.       — Ты прав, ты прав, — словно завороженный шепчет Юго, кивая, соглашаясь, но игнорируя все остальные слова брата, и тот неохотно смиряется с этим, пуще прежнего прижимая элиатропа к себе.       Так они и сидят в приятной тишине, прижавшись друг к другу, пока Юго, наконец, не успокаивается. Кажется, это занимает целую вечность, но он берет себя в руки. Теперь мальчик молча смотрит куда-то вдаль, в тёмный угол на пересечении комнаты, вернее того, что от нее осталось, и бескрайнего леса, пугающего одним своим видом. В какой-то момент Адамаю кажется, что он смотрит на куда-то, а на кого-то, кого сам дракончик, к сожалению, не видит. Брат, впрочем, ничего не говорит, посему он решает предпринять смелую попытку воспользоваться данным им временем с пользой.       — Может, поговорим? — спрашивает Адамай, хихикая, завлекая брата назад на центр постели, медленно, но верно, укладывая его, пока Юго не протестует, но и не отрывает взгляда от таинственной точки.       Вдруг элиатроп испуганно шарахается, вскрикивая, и тут же всхлипывает вновь, вжимаясь в чужое маленькое плечо, начиная неистово умолять. С его посиневших губ срываются мольбы, молитвы, верно, имена, которые он и сам не слышит, лишь повторяет в неимоверном ужасе, надеясь, что хоть кто-нибудь, хоть что-нибудь поможет. Но это, видимо, не помогает.       — Юго... — беспомощный шёпот раздаётся в помещении, и Адамай лишь наблюдает за тем, как брат окончательно тонет в буре страха, тяжести и жестокости этого мира, не в силах вырваться из этой тёмной пучины мерзости.       Так они и сидят. Адамай нежно поглаживает младшего брата по голове, уже не слыша собственных слов и того, что он обещает, но будучи уверенным в том, что исполнит, неважно, что. А Юго его не замечает, лишь рыдает, рыдает, рыдает. В какой-то момент в душе юноша дракона вновь вспыхивает ненависть к наставнику, старшему брату и родителю. Как он мог отдать Юго кому-то в мир? Зачем? Ну вот, пусть поглядит, чем это обернулось! Только ночами во снах с ним сидит не Гругал, а Адамай, он успокаивает несчастного брата, он прижимает к себе этого бедного ребенка, и именно он видел, что смерть сотворила.