Nemitol

Ненависть — самая тяжелая и самая отвратительная цепь, какой один человек может связать себя с другим, ибо концы этой цепи пропитаны злобой и страхом.

У. Фосколо

Запретный плод сладок. Так говорится издавна, и никто из здравствующих ныне людей не желает спорить с этим, казалось бы, утверждённым фактом. Ведь они изрядно уже привыкли, что всё шествующее веками назад – правдиво. Откуда пошло это выражение? Неужто ещё с Адама и Евы? Спешу возразить, ведь в итоге горечь их плода была настолько сильна, что теперь каждый из нас грешен в роду своём и не расплатится вовек. Люди жадны, но учат других делиться. Они слепы, но уверены, что видят больше, чем остальные. Я откровенно смеюсь. Возможно, настанет час, когда человеческие существа будут взирать на мир не с высоты, как их выдуманные для утешения боги, а исходя из простых нужд и повседневной реальности. Умом они могут понимать тяжесть бытия и даже оценивать её. Но вот здесь кроется загвоздка. Любое испытание определяет отношение духа к собственной участи: оно либо озлобляет, либо возвышает, либо внушает смелость, либо вселяет страх. Именно таким образом различаются высокие нравственные принципы, мораль, и плебейские взгляды. У Хосока не было ни одного, ни другого. У Хосока не было морали, или же правильнее сказать, он настойчиво игнорировал любое её проявление. Чону помогало лишь понимание всего происходящего, и ведьма умела извлекать чувство гордости из окружавшей её подавленности, дабы нести всю свалившуюся тяжесть. Если говорить совсем грубо, чтобы вынести вердикт – Хосок верил только себе и платил чистым незапятнанным интеллектом за окаменелость угасшей души. Что же будет, если всё-таки вкусить плод, и вместо желанной сладости почувствовать настолько сильный яд и терпкость, что захочется отрезать свой язык, нарушивший молчаливый запрет? Будет ли разочарование, обида и жалость к самому себе сильнее понимания, почему так случилось? Не знаю. И Хосок не знал. Но почему-то именно ему предначертано небесами было создать запретный плод, что прельщал толпы и мутил разум, обманывая сладкой оболочкой. Только вот плод этот невиновен был в чужой жадности и сам не осознавал, насколько губительна его красота. Возможно, Чон был проклят кем-то ранее, или же грех совершил его предшественник, за что несчастная ведьма получила расчёт долга суммой в жизнь, но увы, нет у меня верного ответа для этого юноши, сколько бы он ни вопрошал, сплевывая кровь на землю, в последние мгновения своей жизни. Смерть его воистину была несправедлива, но вижу я только со своей стороны, и ежели глянуть немного сбоку, может и объявится причина? Неизвестно мне, какие грехи совершил Хосок, чтобы заслужить такую гибель в столь мучительном проявлении всей жестокости. (Хотя за один проступок в мою сторону я бы лично свернул ему глотку.) Либо же Чон знал, что его ждет, и готовил план сражения, ставя себе целью обойти судьбу. Удалось ли? Судьба ведьмы для небес была не больше клубка причин и действий, которые Хосоку нужно было распутать. Возможно, надо мной сейчас издеваются и посмеиваются, однако же я не врал. Я не имею возможности возвращать к жизни неразумно умерщвлённых, и уж никак не могу знать воли небес, но жалость, которая проникает в мое сердце, отзывается до сих пор там, внутри, тихой тупой болью. Порой я задумываюсь, есть ли у меня вообще право повествования, но на свой страх и риск я сделаю это, что бы вы сами вынесли свой вердикт. Хосока, я право слово, до сих пор на дух не переношу, однако же по-человечески мне его жаль, поэтому я всё-таки расскажу о том, что произошло. Хотя могу ли я считать себя человеком...хм. «Привкус крови такой отвратительный. Оседает на языке.» Умеют ли цветы любить? Этого Хосок, конечно же, не знал, но он хотел верить, что Тэхён любил его. Хотя бы те несколько дней, сколько они были знакомы, пока Чон учил мальчишку любоваться звёздами, обнимать ветер и улыбаться солнцу. Тэхён – его плоть, его душа, причем совершенно не в переносном смысле. Его детище. Его Немитол. Хосок и Тэхён – это живое тело души и ее мумия. Ничто не носит характера большей заботливости, чем ведьма, чувствующая в цветах что-то до дикого родное, и отдающаяся своему призванию полностью, хотя еще вчера не питала ничего хорошего к слабым росткам. Совершенно иная форма, форма души, если так возможно определить это невыразимое, таинственное чувство, которое люди называют «любовью». «Хён, расскажи мне, откуда на небе звёзды?» Хосок хотел жить. Он жаждал душевного покоя, умиротворения и главное – понимания, что его роль в этом мире не просто существовать, но и приносить свои плоды. Сама система бессмысленного существования угнетала его сознание, где-то глубоко поднималась злость и нежелание подчиняться. Эта внутренняя, противоборствующая сила была как бы второй половиной души ведьмы, которая словно желала отделиться от первой: стремилась подавить волю, перегнуть в другую сторону смысл, исказить реальность. Хосоку было больно. Как минимум, одиночество кусало его порядка четырех дней в неделю, чаще всего ночью и чуть ниже ребер, заставляя хрипеть и едва дышать, так мелко-мелко, захватывая воздуха совсем чуть-чуть, лишь бы просто не задохнуться. Хосоку нравился холод и претил снег. Были дни, когда во время снежной бури ведьма совершенно не выходила из своей хижины. Время для неё словно замирало, и ничего не имело смысла. «Тэхён, беги! Не оглядывайся!» Хосок так же не был тёмной ведьмой. Скорее несчастной. Он вообще не относил себя к какой-либо определённой «касте», предпочитая действовать по ситуации, не обременяясь лишний раз данными по неразумию обязательствами. Однако лучшее его творение и стало истинным кошмаром, кульминацией этой истории, развязав кровавую войну на многие века. За чем наблюдать мне было крайне тоскливо, ибо ведьма, коей являлся Хосок, как я говорил ранее, право, ничем никому не хотел навредить. Наоборот же, он пытался даже помочь своему народу. Хотя знай, к чему это приведёт, подумал бы он ещё много-много раз. Но разве Хосок имел право не подчиниться воле небес? Ах да, забыл представиться, уважаемый Читатель, дорогой друг и мой спутник на всё будущее путешествие. Я скрою, с твоего позволения, своё настоящее имя, поэтому зови меня просто Хранитель. Хранитель – потому что именно я храню все воспоминания, из-за чего смогу поведать эту историю, легенду, зовите так, как будет угодно. Так же спешу заверить, что ваш покорный слуга лично присутствовал лишь в некоторых событиях, что далее будут описаны, и если же догадаетесь, кто я, то прошу сказать это только в конце, когда тайна уже не будет иметь веса для меня. Хотя, думается мне, что раскроют завесу лишь единицы. Начнём. «Ты родился жить, Тэхён. Так живи же, живи всем назло.» Чон Хосок очнулся на полу. Грязные руки, такое мерзкое ощущение земли под ногтями, тяжелые веки, дрожащие пальцы и капли холодного солёного пота, стекающие по спине, покрытой мурашками, заставляя чувствовать себя еще более уязвимым, стали обыденностью. Губы бледные, чуть ли не синие и до ужаса обветренные, из трещин видно кровавые следы и ошметки кожного покрова. Ведьма медленно перевернулась со спины на живот с каким-то неимоверным усилием, будто её тянула к этому самому деревянному полу непонятная сила. Затем Чон аккуратно встал, превозмогая головокружение и несколько неудавшихся ранее попыток. Сколько сейчас времени? Сколько еще ему, Хосоку, предстоит выдержать этой мучительной пытки? Неужто сумел он всё же прогневать Небеса? Никто не придёт. Мысль обухом ударила по голове, и словно потекла вниз по позвоночнику, затронув ягодицы, бедра, ступни. Хосок не боялся смерти. Но он слишком боялся умирать один. Никто не придёт? Даже Юнги…? Сокджин? Хотелось спать. Где-то вдалеке слышен вороний клёкот, звучавший словно из глубины гроба, обитого дорогим шёлком. Попытка забрать телесное богатство туда, откуда не возвращаются, смешно. А глаза плачут и выть хочется, вепрем раненым. Хосоку казалось, что на его шее уже была затянута тонкая бечёвка, вроде той, на которой обычно особо знатные и заносчивые кхаанорцы таскали тяжелые увесистые кошельки. Дышать становилось практически невозможно, стоило Чону прикрыть глаза хоть на мгновение, прижавшись щекой к холодному окну. Ложиться на лавку ведьма уже даже не решалась. Поневоле осознав, что сегодняшняя ночь останется такой же бессонной, как и несколько прошлых, Хосок накинул на плечи светлый плащ, который, честно говоря, уже был достаточно испачкан с самого низу, и двинулся к выходу. Погода в Нэй-Тхарг никогда не радовала излишним солнцем, но ведьмы любили красиво одеваться, и Хосок не был исключением. Открыв скрипящую дверь небольшой светлицы, Чон поёжился, прогоняя мысль о том, что неплохо бы было смазать петли, и впустил внутрь пронзительный ветер, который в мгновение ока затушил единственную зажжённую свечу, стоящую на столе. Молочный туман сжимал в кулак небольшую поляну и лежал вокруг не то ковром, не то накидкой, похожей на хосокову. Такой же густой, плотный и совершенно не греющий. Стоило ведьме взмахнуть рукой, туман сразу расступился. Хосоку нравилось раннее утро, по крайней мере раньше. Сейчас же ведьма мечтала только об одном: уснуть. Подняв глаза к серому небу, она зашептала молитвы, искренне веря, что ей сейчас ответят хотя бы на один вопрос: за что? Чон знал, что он далеко не праведник, но и грешником тоже себя не считал. Природа любила Хосока, а она ведь не ошибается. Правда же? Небеса готовят ведьму к чему-то, и он предпочел бы узнать об этом заранее, нежели потом расхлебывать различные проблемы, шепча себе под нос уже не молитвы, а проклятия. Чон Хосок терпкий на вкус. Он ощущается как семейный ужин, на котором все молчат, или же как тайна, сжирающая носителя заживо. Я бы сравнил его с чувством тошноты и сильной тревоги, но Хосок не уродлив, он красив, и красота пугает. У него шрам на правой стороне щеки от стрелы кхаанорца – глубокий и деформировавшийся, черные волосы и поразительно ясные глаза. Только вот в душу они не то что смотрят, они ее высасывают, словно ты заключил контракт о продаже своей сути, просто встретившись с Хосоком взглядом. Внутри Хосока пламя и самый настоящий ад. Там вой и скрежет, но наружу долетают лишь обрывки жалкого скулежа обреченных на вечную муку. Хосок умеет хорошо врать, но говорит всегда правду, словно получая удовольствие от того, когда в очередной раз правда приносит глубокую боль услышавшему её. У Хосока тёмная душа, но светлый разум, и поверьте, это разное. Хосока любят небеса, и никто из Нэй-Тхарг не может понять, за что. Хотя разве для любви нужна причина? Хосоку кажется, что да. Цветы появились у ведьмы случайно. Именно в то туманное утро, когда надежда еще теплилась в чужом сердце, но недоверие и раздражение уже потихоньку садились на чужую спину, меняя управление. Туман сошел, и чужому взору предстали семь ростков, пробивающихся из-под замершей земли. Ведьма была уверена, что цветов не сажала, и никто к ней не приходил, чтобы таинственным образом сбросить здесь семена. Да скажем откровенно, без воли Хосока, на этой земле ничего не взрастет. А желания, чтобы эти ростки появились у ведьмы, как раз-таки не было, но едва тонкие пальцы коснулись нежных листков, на Хосока накатило небывалое умиротворение. Сладкий аромат еще не раскрывшихся бутонов проникал в самую суть усталой души. Ответы на множество вопросов пришли сами собой, тревога и раздражительность сменились тихим спокойствием и верой. К кому, во что, ведьма не знала, но ей было все равно. Хосок лег рядом с цветами прямо на покрытую лёгким утренним инеем землю, и впервые за несколько дней уснул, не чувствуя на своей шее никаких признаков петли, так отчетливо мучавшей его достаточно долгое время. Однако же пробуждение его было воистину болезненным. Но не из-за холода, а чужого крика, от которого заложило уши. – Хосок! – рядом со спящим опустилась невысокая ведьма, имеющая поразительно странный цвет волос – синий. Не такой синий, словно ясное небо, а темный, как дно океана, хранящее самые страшные тайны своего хозяина. Карие, почти чёрные глаза смотрят испуганно, полные немого беспокойства. – Хосок, очнись! – Юнги? – Чон открывает глаза и озирается по сторонам, лишь мельком мазнув по встревоженной ведьме. Голова была тяжелой, но на удивление ясной. Дремота сошла на нет. – Хвала небесам, ты лишь спал, – Юнги сполз рядом с Хосоком на покрытую инеем траву, и из его груди вырвался облегчённый вздох. – Но почему на земле? И что у тебя с лицом? – Я спал, потому что захотел, – раздражительно отбрехался Чон, поднимаясь и отряхивая накидку. Чужое присутствие злило, хотя ведьма подсознательно понимала, что причин для злости нет. – Что ты имеешь в виду насчет лица? – Твой шрам пропал, – тихо выговорил Юнги, совершенно не реагируя на явную колкость. Наоборот, ведьма чувствовала лишь желание быть еще ближе, протягивая руку к чужой щеке, словно беззвучно прося самому удостовериться в правдивости сказанных слов. Но Хосок отшатывается, не позволяя прикасаться. Он кончиками пальцев трогает место, где был изуродован, и вместо рубца нащупывает там мягкую кожу. И совсем не больно. Чон мотает головой, а затем присаживается на корточки, рассматривая вчерашние ростки, что стали уже больше и сочнее. А потом широко раскрывает глаза, не то в ужасе, не то в немом вопросе. Цветков было уже двенадцать, но при этом трое, те, за которые Хосок держался все время, пока спал, завяли. Даже не так, они скорее потеряли все краски, став просто серыми и блеклыми. – Зачем ты пришёл? – Чон аккуратно вырыл один увядший цветок из земли и отвернулся от второй ведьмы, поднеся растение к губам. Но цветок вопреки ожиданиям не ожил, а наоборот, превратился в пепел, мелкую серую крошку, что исчезла в глубине леса, стоило лишь подуть небольшому ветру со стороны озера. – Я впервые выспался. – Тебе нужно быть осторожнее, у западных ворот видели посланника Владыки, – Юнги проследовал за Хосоком в светлицу, аккуратно прикрывая за собой дверь. – Они ищут тебя, и рано или поздно найдут. Даже если Сокджин собьёт их со следа, то это точно ненадолго. Могу завтра принести масло, я смажу петли. – Насчет двери, обойдусь. – Чон скинул накидку прямо на скамью и отошел к полке с прозрачными склянками, демонстрируя собеседнику крайнюю незаинтересованность. – А насчёт Владыки? – вторая ведьма сутулится в углу лавки, кутаясь в свою одежду, ведь в светлице было невероятно холодно. Чон видит, как Юнги мёрзнет, но ничего не делает. Нежданных гостей пряниками не потчуют. – Мне ли бояться его? – Хосок сильная ведьма и знает об этом. Он не видит угрозы ни в ком, кроме Небесного Суда, разве что. Хосок лишь пешка, но пешка несколько умнее и фаворитнее прочих ведьм. – Он ищет исцеления, что ж, могу смело сказать, что он найдет его. Каждый в Кхааноре получит исцеление, Юнги, – Хосок всё же затапливает большую белую печь и лишь закатывает глаза, когда именуемая Юнги ведьма с излишней расторопностью присаживается перед огнём, протягивая вперед замёрзшие пальцы. – Ты же не сомневаешься в моих возможностях? – Даже если для них это означает смерть? – Мин говорит медленно, словно смакуя, и намеренно игнорирует последний вопрос. Чон итак знает на него ответ. Юнги за Хосоком хоть в ад спустится, если тот попросит. Даже без вопроса «Веришь мне?». – Особенно, если это означает смерть, друг мой, – хмыкает Хосок, отворачиваясь к полке с пыльными образцами летописей, ища нужное исследование. – Особенно. Плечи Мина ссутулились, и несколько мгновений ни один шорох не нарушал возникшую тишину. Склянка с голубоватым мхом замерла в чужих тонких пальцах, которые слегка подрагивали. Юнги знал, что трогать любые атрибуты в доме Хосока запрещено, но ни разу не смог удержаться перед соблазном за все редкие встречи в доме старшей ведьмы. – Сейчас смерть – это в норме вещей, – Хосок закрыл книгу, видимо найдя то, что читал, и нарочито медленно, даже лениво, протянул руку, чтобы убрать книгу на полку. – Верни образец на место, пока я не вышвырнул тебя. Когда ты наконец будешь уважать мои правила? – Смерть никогда не будет в норме вещей, Чон Хосок, – Юнги рявкнул так, что в светлице задрожали стёкла. Склянка с мхом стукнулась о деревянный стол, едва не треснув, а внутри помещения резко стало темно и даже слегка душно. – Нет такой правды у Небесного Суда, что бы его создания гибли словно мухи под ладонью господ! Не по их милости это! – А тебя Небеса прямо-таки осведомляют каждый день? – ведьма смеется хрипло, но громко и жутко. В глубине ненависть просыпается, и противиться ей сил нет. – Ты должен привыкнуть к любой правде, и всем глубоко наплевать, хочешь ты этого или нет! Всякий день кто-то умирает, мне что, по каждому плакаться? – Я просто стараюсь показать тебе реальность с обратной стороны, где о нас есть кому позаботиться. Нам не обязательно выживать. И в этом есть своя правда, возможно, даже более искренняя, чем ты себе представляешь, – Юнги жмурится. –Разве не забавно, что мы все связаны, даже не осознавая этого? Что насчёт сострадания, Хосок? Когда с тобой случится горе, неужто ты не будешь искать сочувствия? – А на кой мне сострадание? И мы не связаны, Юнги. Ты ходишь за мной до тех пор, пока я позволяю, и клянусь, скоро мне надоест играть с тобой в грешника и святошу, – Хосок делает незамысловатый жест рукой, и в пространстве над столом возникает сгусток света. Ведьма раскладывает на тонком стекле два оставшихся цветка из сада и кажется с головой погружается в работу, но не проходит и пяти минут, как Чон отрывается от своего дела и в упор смотрит на Юнги. – Хосок? – В нашем мире существует три главные правды. Всего три. Угадай, какая главная? Юнги молчал, но смотрел прямо в чужие глаза, разве что изредка, на долю секунды кидая взор на обкусанные губы. – Ничто не вечно. – Хосок отворачивается. – Поэтому я и говорю, что смерть – это нормально. Мы все умрём, Юнги. Небесный Суд не знает жалости и сострадания. Так зачем оно мне? Приравнивание к Небесному Суду каралось смертью, а Юнги сидел и слушал, зная, что одним доносом может истребить гордеца. Но не истребит: одержим, и одержим этой ведьмой больше, чем верой в правила и наказания. Хосок это безумие всерьёз не воспринимает, скорее играется, и ему весело. Чон не врёт, и причиняя Юнги боль правдой наслаждается, сродни стервятнику, нашедшему свежий труп. – А остальные две? – Каждый имеет право на жизнь. Заметь, тут не сказано на хорошую или плохую. Человек, ведьма, животное, не важно. Любое существо просто имеет право жить. А плохо или хорошо, решают уже сами родившиеся. В гневе люди, ведьмы, могут проклясть Небеса и ослепнуть в тот же миг, или же поклоняться, имея в глубине души нечистое. Животные могут всю жизнь прятаться по норам и скулить от страха, или же пару раз вырвать у врагов сердце из плоти, и жить припеваючи на вершине пищевой цепи. Да, они запятнаны чужой кровью, - Хосок хмыкает, заметив чужие осуждающие глаза. Младший никогда не любил хосокову кровожадность, но всегда слушал и впитывал любое слово. – но лучше купаться в чужой крови, чем задохнуться в собственной. Действовать нужно с холодной головой и горячим сердцем, а не исходя из мыслей о желаниях и пороках. Не стоит стараться быть слишком умным или полной бестолочью. Таких не любят. – Уверен, что безопасно об этом говорить, хён? – Юнги всё же пытается урезонить ведьму и укутывается в накидку сильнее, несмотря на то, что сидит прямо перед огнём, который пламенными языками вырывается из печи, словно желая погладить. Или сжечь. – И третье, самое главное правило: Перерождение раскроет истину души, – Хосок игнорирует предупреждение, кинув всего один взгляд на младшую ведьму. И та замолкает, заламывая руки в благоговейном жесте. Всегда подчинится без вопросов, но надолго ли хватит этой верности и покорности? Хосок не знает, но кажется, что ответ на вопрос довольно близок. – Оно покажет, каким человеком ты был в прошлой жизни. Плохой человек никогда не переродится во что-то лучше, чем свинья, валяющаяся в грязи, и ждущая, что её вот-вот пустят на мясо. – А ты сам не боишься стать свиньёй? – эти слова вырываются из чужого рта быстрее, чем Юнги успевает обдумать, что и кому он сказал. Однако вместо гнева до него доносится громкий и почти искренний смех. Хосок хохочет, запрокинув голову к потолку и держится за стол, чтобы не потерять равновесие. – Я любимец небес. Даже если мне суждено переродиться в мире, где я буду свиньёй, я найду, в чём урвать выгоду. Но шанс перерождения животным у меня с самого начала минимален, – Ведьма перестает смеяться и указывает длинным пальцем с серебряным перстнем на дверь. Грубо, прямолинейно, так же, как и всегда. – Как самоуверенно. Небеса не любят гордецов, – Юнги встаёт с места, поправляя накидку и медлит, не спеша покинуть чужой дом. – Я знаю себе цену и не пытаюсь казаться скромным, как все остальные ведьмы, прячущие глаза в земле, вместо того, чтобы любоваться Небом. – Хосок делает движение рукой, словно смахивает пыль, и тем самым как будто собирает сферу рукавом. Сгусток света исчезает, оставив после себя разве что пару странных частиц, похожих на цветной порошок, застывший в воздухе на несколько секунд, после чего начавший оседать. – Эти ведьмы хотя бы не получат молнию в глаза за то, что запечатлели запретное, и не станут слепцами доживать свой век, – Мин Юнги вышел, изначально желая хлопнуть дверью с такой силой, что бы вылетели окна. Но вместо этого он аккуратно прикрыл её и исчез из поля зрения Хосока. Тот скорчил нечитаемую гримасу, оставаясь в светлице ещё некоторое время. Затем резко встал и почти бегом кинулся наружу к тому месту, где последний раз спал рядом с цветами. Нежный белый свет окутал ростки и вкусный, сладкий аромат проник в ум ведьмы. Хосок присел на корточки и дотронулся кончиками пальцев до одного цветка, поглаживая: — У каждого существа должно быть имя, верно? – ведьма улыбается ласково, словно мать, которая видит любимое дитя после долгой разлуки. – Отныне имя тебе..Немитол.