Nemitol

Хосок ненавидел мысль о том, что он кому-то принадлежит. Плевать, что создан Небесным Судом и жизнью только ему обязан. Коли создали, так соблаговолите отпустить! Вот ведь держат за пазухой, как хлебные крошки для птиц: когда те склевали первую порцию и ещё требуют, а Небесный Суд только рад скинуть новую подкормку и наблюдать, как рушатся чужие жизни. Жизни его творений. Каждый из них в этом мире пропитан грехом и грязью. Нет здесь святых, да и не будет никогда. «Какой создатель, такие и детища», — мелькает в голове мысль, и Хосок смеётся. Однажды Чон спросил у наставника, что там, после смерти? Ничего, ответил старец и отвернулся. Хосок понял, что он врёт. Ведьму окатывает волной гнева. Он вспыхивает, и если бы вправду загорелся, то пепелище на месте светлицы тотчас образовалось. Со злостью бьёт Чон кулаком по деревянному столу — сильно, наотмашь. Склянка с голубым мхом, заботливо оставленная Юнги на самом краю, падает на пол с характерным звуком разбивающегося стекла. - Нет, нет, нет, только не это, — Хосок, растеряв весь гнев, побледнел, быстро присел, собирая мох, и параллельно искал глазами хоть одну свободную тару. Но растение высохло в мгновение ока, став серым и блеклым, заставляя Хосока обессиленно выдохнуть, уронив руки на колени. — Чёртов Юнги! Это был единственный в Нэй-Тхарг образец мха с Ирризорова древа! В дверь постучали. Хосок подавил в гортани раздражённый рык, в уме тихо поклянясь, что если это вернулся Юнги, то Чон свернёт ему шею. Но на пороге был другой человек. Высокая стройная ведьма. Чёрные шелковистые волосы, вроде тех, что у Хосока, были слегка завиты, на лице выделялись чувственные полные губы, наверное, такие мягкие при поцелуе, ровный нос с высокой переносицей и чёткая, идеальная линия челюсти. – Иногда я хочу убить тебя за то, какой ты красивый, – хмыкает Хосок вместо приветствия, но всё же слегка кивает головой, пропуская гостя в светлицу. – Да хранят тебя Небеса, брат, – тот вздыхает громко, показательно, словно учитель, ругающий нерадивого ученика. Но Хосока ленивым назвать нельзя: он трудится, да поболее некоторых. – Что тут произошло? Снова распри с Юнги устраиваете? Я встретил его по дороге, он шёл с видом собаки, которую пнули вместо того, чтобы дать кость. Хосок покачал головой и, сев на скамейку, постучал пальцем по колену. – Да какие распри? С ним невозможно спорить. Стоит мне что-то сказать против него, он для вида пять мгновений ломается, а потом согласие даёт, – ведьму злит разговор о младшем, и та не стесняясь это показывает. – У Юнги нет своего мнения, Сокджин. Юноши несколько мгновений молчат. В камине трещат дрова. – Ошибаешься. Он просто уступает. Потому что любит, – Сокджин присаживается на корточки и начинает собирать осколки стекла из-под разбитого образца. – Нужно уметь уступать, Хосок. Ты хочешь быть правым или счастливым? – Разве нельзя быть и тем и другим одновременно? Признание правоты даёт удовольствие. Удовольствие значит счастье. – Чон морщится с таким видом, словно Сок — это назойливая муха, а ему, Хосоку, лень поднять руку и прогнать ее, так долго жужжащую возле лица. – А ты разве сейчас счастлив? — хмыкает Джин и облизывает языком алые губы, оставляя мокрый след. Проклятье. Хосок сглатывает, заставляя себя отвернуться с усмешкой. Грешен, не стыдится. – Из-за чего поссорились? Снова о жизни и смерти толк ведёшь? – Разве тебя не злит, что нас создали на убой, как вепрей в Кхаанорском загоне? – Чон отвечает вопросом на вопрос, и это донельзя знакомо Джину. Хосок любит сначала порассуждать, подумать, а потом резко поставить перед фактом о задуманном действии. Либо же уже сделанном. – Я уничтожу этот город. Я сожгу его! Лично! Может быть, тогда Небесный Суд поймёт, что у меня есть своя воля. — Клянусь, Хосок, когда-нибудь тебе отрежут язык за такие речи, и я не смогу этому помешать! — Сокджин встаёт с пола, и в голосе его слышен гнев. Не шутят с такими обещаниями, и кому, как не ведьмам, знать о том, что может произойти. Но Хосок дерзок, смел, безумен. И именно безумство его пугает старшую ведьму до ощущения липкого холодного пота на ровной белой спине. Потому что не хочет умирать. А придётся, если брат не закроет рот. — Не сможешь или не захочешь? — Хосок дико улыбается, и Джину кажется, что зрачки его стали совершенно чёрными. В воздухе так сильно пахнет кровью. — Умом тронулся? Идиот, — старший оскорбляет, но Хосок снова смеётся. — Если меня не станет, кто будет твоей опорой? Дуэль между тобой и Небесным Судом невозможна. В ней не будет победителей. Суд не уничтожит своё творение, а у тебя не получится убить создателя. Сокджин опустился рядом с Хосоком на скамью и встряхнул юношу за плечи, словно надеясь, что данное действие заставит ведьму передумать. — Это Юнги и пытается до тебя донести. Он пытается сохранить твою жизнь, пока не стало слишком поздно. Ты затеял бунт, что равносильно смерти. Извинись перед ним. Обычно одного такого «извинись» от старшего брата хватало, чтобы хрупкий мир был наконец-то восстановлен до следующего всплеска раздражения и беспричинной злости Хосока. Сокджину местами казалось, что Юнги в принципе не способен взаимно злиться на Чона или испытывать к нему любые негативные эмоции. Иногда эта одержимость пугала Сокджина. — Юнги про принципы и мораль. Я про обстоятельства и факты. – Если ты не заметил, Юнги вечно поступается своими принципами ради тебя. Хосок безжалостный. Жестокий. Но Юнги с ним тает, будто снег над свечой. Младшая ведьма не ангел, но такой покорности и безграничной верности не сыскать не то что в Нэй-Тхарг, но и во всём Кхааноре, где Владыку боятся, уважают за силу, хранят верность, чтобы жизнь сохранить. Юнги же верен Хосоку просто за то, что тот существует. Словно жизнь Мина — разменная монета, и за каждое проявление послушания и смерения Юнги вдруг приближался к избранным, тем, кого выбрал Небесный Суд для продолжения рода ведьм. Сокджин грешным делом вначале думал, что Хосок чем-то одурманил мальчишку, и всё порывался давать ему отвары, но после того как Чон раскусил затею старшей ведьмы и они серьёзно поссорились, больше так не делал. Да и смысла не было. Отвары не подействовали. Ни через час, ни через день, ни через месяц. Ни через год. – Моя правда противоречит его, поэтому ей нет места в его мыслях, – Хосок разминает затёкшую шею и отодвигается. Его голос звучит тихо, почти мрачно, без привычной резкости. Чон был словно потоп. Вода, что проникает в самые отдаленные углы чужой жизни, пропитывающая собой стены, такой холодный, ледяной, до судорог. Джин съёживается. Почему-то скамья, на которой он сидел, обычно такая широкая и большая, теперь кажется ему тонкой дощечкой над пропастью. А снизу тьма, что не разглядеть. Не давая опомниться, над ухом старшей ведьмы резко раздался вкрадчивый шёпот, такой обвиняющий, но одновременно пьянящий: – А ты приписываешь ему несуществующие благородные заслуги. Юнги жаден до того, что не получает по первому зову. Сокджин начинает молиться. Губы бесшумно двигаются, надеясь на милость, глаза закрыты. Хосок снисходительно протягивает руку и гладит брата по голове. Не хочет разочаровывать раньше времени в том, что просьбы не сработают. Небесный Суд глух к своим детям. Старшая ведьма вздрагивает от чужого прикосновения. – Насчёт Небесного Суда я тоже не соглашусь. Ты святая простота, Сокджин, тебя всё устраивает, тебе удобно жить так, как ты живёшь сейчас. Ты не хочешь ничего менять, потому что тебе ничего не мешает. А мне тошно, понимаешь? Небесный Суд — это худшее, что со мной случилось. – Я всего лишь хочу умереть не от чужих рук, а в окружении семьи и своих потомков. У тебя найдётся наглость осуждать меня за то, что я хочу сдохнуть счастливым, а не гнить в канаве от потери крови, за то, что встал за тебя в эту войну?! – Сокджин сначала несмело повышает голос, будто на пробу, а потом кричит: громко, хрипло, так необычно для него, но на лице Хосока, что навис над сидящим юношей, не дёргается ни один мускул. Будто скала. Без чувств, без совести. – Ты знаешь, что я не брошу тебя, знаешь, и нагло пользуешься. Знаешь, что Юнги тоже пойдёт за тобой. Знаешь, что на твоей совести будет смерть двух невинных жизней, – Хосок на словах о невинности усмехается, правда только внутри. Увидь Сокджин чужую улыбку, они бы поссорились, ведь старший на пределе, – но ты слышишь только себя и свое мнение! Ведьма распаляется всё больше, словно костёр, куда подкинули поленья, щедро политые маслом. – Пока что я тебя защищал, но в скором времени нам придётся поменяться местами. Подумай над этим, ведь я уже сейчас доверяю тебе жизнь, а ты играешь с ней, словно она не хрусталь, а медная монета. – Да, ты защищал меня. И сам же ранил сильнее всех, кого я знаю. Сокджину кажется, что у него темнеет в глазах. – Я впаду в такую ярость, что Небесный Суд ужаснется, – Хосок продолжает, но почему-то страшно, что аргумент о том, якобы Небесный Суд должен его испугаться, теперь кажется неуместным и жалким. Что брат уйдёт, не выдержит, что придётся в одиночку поднимать всех ведьм, тоже страшно. Остатки здравого смысла вопят, что так будет правильно, что не должно жертвовать жизнями близких. Но здравого смысла здесь давно не осталось, и жалкие его крупицы, что возникли в уме, тотчас испарились в пыль. Хосок отдаст свою жизнь за свободу потомков. И чужую жизнь отдаст. Только вот кто добровольно умрёт за призрачную цель и стоит ли она того? Когда-нибудь у этой ведьмы хватит смелости посмотреть в лицо тем, кого он обрёк на смерть, и сказать, что его истина оправдала средства. Когда-нибудь. Не сейчас. Потому что сейчас ответа у Хосока нет. Его истина, смысл понимания подлинной сути вещей, сейчас скрыта за обыденностью и чужой грязью. Чужой, ведь свою признавать не хочет. – Он истребит тебя, глупец. И создаст новую, уже послушную пешку, – старшая ведьма произносит это таким тоном, что Хосок напрягается, чтобы расслышать в нём ноты сожаления. Нет, не сожаления. Такой мерзкой, отвратительной, презренной жалости, в коей Хосок точно не нуждается. – Не бывает идеальных родителей. Лотос рождается в грязи, но тянется к свету. Научись прощать, брат. – Если бы я был любим этими родителями, я бы, может, и задумался о прощении. Хосок — Сокджиново наказание. За грехи, за тщеславие, за красоту и знания запретные. Раз за разом Хосок чужую гордость и чувство достоинства ногами топчет, а Джин лишь покорно опускает голову, не желая восставать на брата своего. Зато на смертных с лихвой отыгрывается. Не ангел, и не поднимется язык ни у кого старшую ведьму святым назвать, но между ним и Хосоком всегда его, Сока, выбирают. Слабость необъяснимая перед ним у людей. А у Джина — перед Хосоком. Ни перед кем головы не склоняет, не то что колен, но перед младшим и в детстве ползал, желая внимания вымолить. Сейчас вырос, горд, спину не сгибает, но нет-нет да и тянет во время ссор голову опустить, лишь бы гнев чужой не видеть. Не из покаяния, а из страха, что потерпит поражение раньше времени. Но кажется, Сокджин был повержен Хосоком с рождения. Без единого удара. Стоило лишь в глаза младшего брата посмотреть, и сразу понял, что пропал. А спасения нет. — Так и раньше было, Сокджин. Мы всегда отличались. Там, куда твоя тень падает, цветы красоты дивной распускаются, даже если земля сто лет плодов не давала и иссохлась вся. Там, куда я ступаю, от меня тотчас мёртвое всё. У тебя взгляд дарит нежность. А мой сеет хаос. В мыслях у Сокджина мелькает: «Твой взгляд дикий. Воистину дикий, животный. Дернешься не в ту сторону — и растерзает. Поэтому боятся». — К тебе люди со всего мира на поклон идут, мне же смерти ищут. Твой голос словно мёд, а мой — как вороний говор. Я не возненавидел тебя только потому, что не ты виноват в данной мне судьбе. Хотя помнится, в детстве я часто получал от тебя побои за неповиновение и дерзость. — И всё равно ты всё так же дерзок. Ты не ненавидишь меня, но и не любишь. Ты жаждешь обладать. В этом и Юнги обвиняешь, ведь судишь по себе. Местами мне кажется, что холоднее тебя не найти. Ты как снег. Прикоснуться — уже испытание, — Джин мрачнеет, опуская голову. От чужого признания у него мурашки по коже, и светлица резко сжимается до них двоих, пространства почти нет. Хосок приближается и просовывает угловатое колено между ног старшего, насильно их раздвигая. Берёт за подбородок, приподнимает его с неведомой мощью и без слов вынуждает посмотреть себе в глаза. Такие чёрные, бездонные, безумные. Джин сопротивляется, но не может не подчиниться. Тяжёлый кулак со свистом рассекает воздух, прежде чем врезаться в лицо старшей ведьмы. Сокджин не уворачивается. Не успевает. На белоснежную накидку густыми каплями падает тёмная кровь. Хосок снова поднимает чужое лицо на уровень своей груди, размазывая жидкость по губам большим пальцем. — Я ненавижу снег. Во рту у старшей ведьмы мгновенно пересыхает, и былая строптивость исчезает, оставляя место какому-то странному безразличию. Внутри пусто, тоскливо. Нос неприятно ноет. У Сокджина быстрая регенерация, буквально за несколько минут он окончательно исцелится, но само осознание, что младший поднял руку, давило. — Я знаю. Хосок вместо ответа в наказание прикусывает чужую шею, оставляя едва заметный след от зубов. Чон кажется наглее и выигрывает за счёт этого, хотя раньше главенство, когда надо было задать трёпку младшему, всегда держал Сокджин. Легко из детской головы любые неугодные мысли болью выгонял. Выбивал. Да видно зазря, раз не сработало. — И ты чертовски прав. Я не люблю тебя. Но не печалься из-за ответа моего, — видит чужие меркнущие глаза и старается утешить так, как умеет. — Я не люблю никого. Не способен. Не создан любить, — улыбается вроде грустно, но у старшего ощущение, что он видит оскал, как у лисицы, что перед тем, как перегрызть дичи горло, заговаривает её, лишь бы не сбежала раньше времени. Хосоком, кажется, овладел дьявол. Слишком быстро менялись его эмоции: от показной нежности до жгучего, неконтролируемого желания увидеть чужие страдания. Сокджин чувствовал, как внутри Хосока вертится какая-то сущность, чья воля порабощает разум ведьмы, и Чон не хочет ей сопротивляться. Нравится, что ли, чувствовать себя куклой, которой играются как хотят? Не противоречит ли брат сам себе, отдаваясь чужим приказам и при этом желая устроить бунт ради свободы, из которого живым не выйти? Чей рот диктует ему жестокие мысли, заставляя окружение содрогаться от ужаса? Ответов Сокджин не знал. Да не уверен, что хочет. Когда они вообще поменялись местами? Когда успел Хосок оказать настолько пагубное влияние на старшую ведьму, что тот готов отдать жизнь за чужое безрассудство? Не хочет, но готов. Возвышенные понятия как «любовь» или «красота» после разговора с Хосоком теряют краски, открывая, нет, оголяя самые страшные тайны и воспоминания собеседника. — Почему ты такой, брат? Почему… — Те, кто не испытывал того же, что и я, не поймут. Не способны понять, как бы ни пытались. Я выбрал тебя. Больше ни о чём не волнуйся, не нужно, смысла нет, — Хосок вздыхает, опаляя белую кожу, и крупная дрожь заставляет Джина дёрнуться вверх. — Даже если попытаешься вырваться из братских оков, коими ты их считаешь, ничего не выйдет. Ты больше себе не принадлежишь. Мне тебя даровал Небесный Суд. И это единственное, за что я ему благодарен. Стало тихо. Слишком тихо. Сокджину казалось, что он даже не дышал. – Брат, если бы ты только позволил помочь тебе... – Мне не нужна помощь, – Хосок резко отшатывается и отпускает старшую ведьму. Сокджину кажется, что стало слишком холодно. Шея неприятно саднит, а в голове рой мыслей. – Я уже определился. Не хочу быть куском мяса на красивой тарелке. Лежать и ждать, пока подадут на стол к господам. Тебе пора, брат. Хосок отворачивается и начинает перебирать книги, делая вид, что очень занят. За всё время, что он жил, его принципы, такие как честь и стыд, исчезли полностью. Но сейчас смертельная обида уселась на спину и сжала чужое горло, мешая нормально дышать. Хосоку кажется, что он слышит чей-то хохот, оглушительный и безостановочный, отчего создаётся ощущение, что в виски заколачивают изощрённые гвозди, с шипами. Скудный завтрак, съеденный утром, медленно поднимается по пищеводу, и ведьма зажимает рот рукой. Сокджин поднимается со скамейки, улыбаясь мягко, нежно, виновато. – Мне жаль, если я расстроил тебя, Хосок, – старшая ведьма тихо вздыхает и направляется к двери. – Но ты должен позволить себе. – «Позволить себе» что? «Ошибаться» остаётся неозвученным. – Прожить полную и счастливую жизнь. Попробуй. Научись доверять своим сородичам. Мы не обманем. Хосок замирает, держа в руках старую потрепанную книгу, покрытую пылью и, кажется, золой. – Помнишь, как раньше я часто бегал к озёрным ведьмам и пел с ними песни? – Да. Ты никогда не говорил, почему прекратил это делать, – Джин искренне удивлён внезапному вопросу, который кажется вообще не имел отношения к обсуждаемой ранее теме. – Я восхищался ими, считал, что старшие ведьмы — это наши божества, сразу после Небесного Суда. Но в какой-то момент они, прогнав меня, сказали, что я пою фальшиво. Я долго плакал, пел и пытался понять, где же я совершил ошибку. Затем я пришёл к ним вновь и, спрятавшись в тени деревьев, подслушал, как эти ведьмы поют без меня, – Хосок замолчал, и потом лёгкая улыбка тронула его потрескавшиеся губы. С левой стороны нижней выступила капля крови, и Чон, высунув кончик языка, слизал её. Сокджин снова почти не дышал, наблюдая за чужими действиями. – Эти ведьмы утопали в фальши. Они барахтались в ней, как в озере, нет, в море нечистот, совершенно не желая выплыть! Мой голос был чист, но среди их уродства он казался грязным. С тех пор я не пою. И не верю ведьмам. – Но ты тоже ведьма! – Иногда я не верю даже себе. Но в этом я и виню лишь себя. – Хосок говорит правду. Он никому не доверяет. Так легче. Так меньше лишней ответственности. Тревожность и страхи сгрызают ведьму изнутри, но Сокджину он никогда не признается в этом, как и в том, что скулит побитым псом по ночам, унизительно сжавшись на краю скамьи под тонким лоскутом ткани. Потому что одиноко до ужаса. И Хосок знает, что сам в этом виноват. Не расскажет, как, пытаясь избежать унылости и слишком давящей тишины, позволяет одной юной ведьме брать себя прямо на той самой скамейке, где только что сидел он, Сокджин. Брать жёстко и больно. Но по другому нельзя, иначе Хосок потеряет чувствительность. – Брат, нашёл на кого обижаться, озёрные ведьмы — злой народ, они почти ни с кем дружбы не водят, а ты всех возненавидел из-за одной ошибки, – Джин морщится. Сам не любит озёрных, но не может позволить Хосоку возжелать уничтожить всех сородичей из-за детской злости, взрощенной в чужом сердце. – Одна ошибка может дорого стоить, – Чон говорит злобно, сжимает в руках книгу до скрипа. – А если я ошибусь, от меня тоже откажешься? Ради цели? – Да, – не задумываясь. Хосок не оборачивается, когда слышит звук закрывающейся двери.