Nemitol

Юнги входит в Хосока жёстко, даже жестоко. Хотел бы нежнее, хотел бы с любовью сначала припасть к иссушенным губам, увлажняя их своим языком, и потом спуститься поцелуями к шее, но вынужден с силой брать чужое тело, не оставляя и шанса на возможность проявления заботы. Юнги делает так, как нравится Хосоку. А Хосоку нравится боль. Тонкие пальцы сжимают края странного цвета простыни, и Чон задушенно, но всё равно довольно громко мычит в кулак, когда Юнги особенно сильно и грубо врывается в его нутро раз за разом. Значит, уже скоро кончит. К этому моменту Юнги становится всё равно, что с Хосоком. Он пользуется им, словно пустой оболочкой без мыслей и желаний, которая создана для того, чтобы удовлетворять. Так считает Хосок. Юнги же, до последнего сдерживавшийся, наконец срывается: рычит, уткнувшись в чужую шею, и мечтает укусить, чтобы след от зубов остался. Хочет пометить. Злится, откровенно дерёт ведьму без остановки. Знает, что старший мечтает о чужом теле. Знает, как сильно Хосок хочет вцепиться в губы Сокджина и войти в него полностью, до крови, заявляя о собственности. Знает, что Хосок никого не любит, кроме себя, и брат по духу для него лишь объект вожделения, вроде как Хосок для Юнги. Знает, что Чон никому, кроме Мина, не даст себя увидеть таким: скулящим и бормочущим проклятия, когда младший кончает внутрь. Но всё равно злится. Только о нём Хосок думать должен. Только им жить. Пускай не любит. Хосок строптивый, непокорный, но Юнги умеет ждать. И усмирять тоже. Мин рассеянно провёл рукой по лицу и потянулся за одеждой. Ненавидела себя ведьма в моменты мысленного урагана и слабости. Не должно ей иметь грешных мыслей в своей голове, которая достойна лишь склоняться перед высшими раболепно. Раз не любит, Юнги будет любить за двоих. Ведьма себе в наказание за вожделение свободы старшего, к коей он так стремится, расцарапывает острыми ногтями внутреннюю сторону бедра, размазав кровь. Сегодня Хосоку Юнги больше не нужен. Порция боли, которую хотел получить старший, была доставлена с особой жестокостью, не так, как раньше, а без растяжки и на сухую. Видимо, поэтому Хосок всё ещё лежит лицом вниз и рвано дышит, стараясь прийти в себя. Духовная сила внутри Мина при виде этого волнуется, словно неукротимый океан. Хочется приласкать этого зверя дикого, прижать голову его неразумную к сердцу своему, шептать на ухо слова нежные. Хосок затравленно смотрит на младшую ведьму, словно увидел предмет деревянной утвари, что внезапно ожил и начал кусаться за ногу, которая пыталась его пнуть. Юнги молча ставит рядом с лежачим деревянный стакан с водой и облачается в рубаху. – Поцелуй меня. Звучит тихо, но властно, как приказ. И замерший вначале, Юнги чувствует, как внутри ломается, словно молодое дерево в ураган, потому что Хосок никогда не давал себя целовать. У Хосока белая кожа. Сродни мертвецу, думается Юнги, но нет-нет да и увидит юнец на шее проявившуюся острую вену с пылающей горячей кровью. Вот бы прокусить тонкую кожу и испить эту кровь на замену самому сладкому, пьянящему вину, что лакают из бутылей торговцы Кхаанорские, заявляясь в чужие земли, думая, что отныне являются хозяевами. Мин сначала медленно опускается на колени, потом почти падает, ища опору. Дрожащими пальцами берет за шею, поворачивает голову ведьмы к себе и смотрит в чужие глаза. Старший смотрит в ответ. В его глазах пляшет пламя. А потом Юнги целует. Хосок в отвращении, исказив лицо, напрягается. Опасался, что прикосновение к губам будет нежным, но младший внезапно кусает, толкается языком внутри, забирая пространство и возможность дышать, как-то по-животному, дико. Мстит, догадывается Хосок. Во рту вкус крови, Юнги морщится, понимая, что раскрыл засохшую рану на губе Чона. Отстраняется, смотрит сначала на появляющуюся кровь и потом на Хосока. Тот молчит. Юнги крепко держит лицо старшего, не позволяя вертеть головой, и, оттягивая зубами нижнюю губу, присасывается к ней с отвратительным, как кажется Хосоку, причмокиванием. Даже дети приличнее берут в рот грудь ради молока матери, вертится у старшей ведьмы в мыслях, пока губа стремительно немеет. Чон мычит протестующе, пытается отстраниться, упираясь руками в чужие плечи. Юнги неохотно отрывается от ведьминых губ, вытирая свои тыльной стороной ладони. На руке остаётся блестящий след крови и слюны. Хосок кривится, словив чужой потемневший взгляд. Хищный. Хосоку хочется вспороть себе живот и выпустить все внутренности наружу. Отмыться от чужой спермы. Он жалеет о том, что позволил слишком много. Юнги ненасытный, пока не сожрёт всего — не успокоится. – Животное, – усмехается старшая ведьма и отталкивает младшего. Юнги не сопротивляется, падая на пол, едва успев выставить руки позади себя, чтобы не расшибить копчик. На языке оседает вкус железа, и Мин смакует его. Испил чужой крови. Прямо как в самом запретном сне грезил. – Нет, не я. Это ты, как животное. – Дерзость? — Хосок приподнимает брови, давая шанс сделать вид, что ему послышалось. Юнги молчит, опустив глаза, но сказанного не опровергает. О, лучше бы Хосоку в самом деле послышалось! Он медленно поворачивает голову в сторону Мина и, взявшись рукой за его волосы, наматывает их на кулак. Затем с силой дёргает наверх, резко, наказывая, заставляя ойкнуть от боли и поднять лицо. – Поясни. — Внутри ведьмы борются желание показать свой истинный облик и страх, что Юнги поймёт, кто такой Хосок на самом деле. И второй вариант оказывается для ведьмы страшнее, чем утрата авторитета. Потом дерзость юнцу вернётся с лихвой. Наплачется Юнги кровавыми слезами, оставшись с каплями духовной силы. Хосок уничтожит непокорных. – Всегда руководствуешься инстинктом. Ты мыслишь не так, как обычный человек, — Мин хочет гордость продемонстрировать, но вынужден шипеть, вытягивая шею, как собака, которая упёрлась лапами в грязь, а заботливый хозяин тащит её за ошейник домой. — Я не человек. — И я тоже, но при этом, так как ты, себя не веду. — Будешь так разговаривать — больше не позову, — угрожает Хосок и искренне удивляется, когда Юнги тихонько смеётся и, не следуя их правилам о неприкосновенности Хосока после свершения расплаты за чувства , кладёт голову на чужое бедро. Волосы Чон уже не держал, отпустив после смеха на свою угрозу. Толку-то держать, раз урок не усвоился. — Что? – Позовёшь. Ты же это делаешь не ради меня, а ради себя. Хосок замолчал. Не потому что не мог ответить, плюнув ядом, а потому что слишком устал. Тяжесть навалилась на всё тело, и так хотелось уснуть. На Юнги было плевать. – Сегодня вечером должно быть явление знамения Небесного Суда. Выбор, кому суждено будет продолжать наш род, — проговорил Мин так, словно ни к кому конкретному не обращался. В пустоту. — Будет раздача духовной силы. Больше, чем обычно. Может... – Я не пойду. Не верю. — Хосок накинул белую чистую рубаху с довольно большим вырезом на груди, демонстрируя кровавые подтеки и синяки. Не от поцелуев. Хосок — воин, тренируется и ночью, и днём. Сейчас у ведьмы нет сил, ещё не до конца восстановилась духовная энергия после бессонных ночей, но работает он много, желая скорее вернуть всё, чего лишён был не по своей вине. Ночью всё ещё Хосок прячется в углу лавки, подтягивая к себе ноги и пытаясь вести разговор с самим собой, лишь бы заполнить тишину. По крупицам Небесный Суд восстанавливает силу ведьмы, но этого слишком мало, и за год бывшую мощь не возвратить. А битва скоро. И Чону нужна его сила. — Но, Хосок, там будут люди! Они верят! — И эта вера стала оружием! Причём не в наших руках и почему-то против нас! Владыка желает поработить наши земли! Заработать мировое господство на трупах нашего народа! – Даже ради брата не пойдёшь? – Я ради брата и пытаюсь заставить вас всех очнуться! Каждую ведьму! – Врёшь. Ты эгоист, Хосок. Ты своего брата готов убить ради себя. А я ради брата свою жизнь отдам, — просто, как само собой разумеющееся. В голосе ни капли осуждения, просто безграничная усталость. – У кого какие приоритеты, — Хосок пожимает плечами. Ему не стыдно. Ему всё равно. – Твои мысли — это лабиринт, в котором любой бы точно заблудился. Загляни я туда, боюсь, мой разум бы не выдержал, — Юнги забирает чужой пустой стакан и туда же наливает себе воды, жадно глотая с противным звуком. Хосока передёргивает. Он отворачивается. – Ошибаешься, может, ты бы наконец прозрел. Если бы было возможно, я бы впустил вас в свои мысли, и, может, тогда ты бы и Сокджин спаслись, — ведьму вдруг резко захватывает тревожное чувство, и она судорожно оглядывается, ища, что же не так. Однако в светлице всё стоит на своих местах. Неосознанно Хосок начинает тараторить, говоря быстро, так что почти невозможно разобрать: — Я более разумен, чем все вместе взятые ведьмы. Потому я и не послушный слепец, готовый падать и целовать Владыке ноги, а восставший против. Он не даёт свободу, он делает нас рабами. Но вы не видите, оттого именно вы безумцы. – Но раз мы дети Небесного Суда, разве он не защитит нас? — Юнги наивен, как ребёнок. Хосоку иногда кажется, что ведьма прикидывается, ведь нельзя же воистину так безоговорочно доверять! — Он же питает нас, духовная сила только от него идёт! – Как появляются новые ведьмы? – задаёт вопрос, зная, что и отвечать тоже самому придётся. Юнги опустил голову. Понимает, как звучит на слуху процесс возникновения новой жизни в Нэй-Тхарг. – Тогда я сам скажу, раз тебе смелости не хватает, – Хосок сведущ о том, как неприятно Юнги слушать то, что именуется рождением. – Ведьме даётся выбор, но и как бы без выбора. Либо взойти на алтарь и из собственного пепла и духовной силы привести в мир новую ведьму. Либо на землю ссылают сосуд, который избранная ведьма наполняет своей душой. Но обязательно добровольно. И через пять дней она умирает. Потому что существование без души — не есть жизнь. Считай, что если тебя выбрали на роль избранного, ты уже не жилец. Попробуй объясни всем, что ты не хочешь умирать. Никто не послушает, скажут: разум потерял от свалившейся почести. Возведут на алтарь, и поминай как звали. За окном хрустнула ветка. Хосок мгновенно замолчал, замерев, как натянутая струна, весь обратившись в слух. — Хосок? — Юнги хочет подойти, но старший резко вскидывает руку, из-за чего ведьма остаётся на месте, шумно сглатывая. — К нам пришли. Хосок спустя минуту вскакивает и в одной рубахе да штанах бросается к двери, распахивая её. — Убирайся, — сначала хрипит он, а потом, срывая голос, кричит эту одну фразу, как заведённый, повернув лицо в сторону деревьев и шатаясь подобно пьяному. Юнги первое время никого не видит и, думая, что старший тронулся умом, готовится затащить его обратно в светлицу, но затем из тьмы леса вышел рослый мужчина. На нём были кхаанорские доспехи и медвежья шкура, символизирующая статус, с характерными шипами на плечах. Владыка нашёл Хосока. — Именем Верховного, ведьма, склони голову, — в тоне чистой воды насмешка и чувство небывалого превосходства. Но по голосу Юнги улавливает дрожь, да и молод воин, хоть широк в плечах и высок довольно. Мужчина, не мальчик, но ближе к юноше, чем к опытному вояке. — На твоей могиле, — улыбается Хосок, и младшей ведьме резко становится холодно. Чон в гневе. — Не боишься, что доложу о твоей дерзости? — плюётся словами, надеясь жути нагнать, а сам всё ближе подходит, пока не останавливается у самой избы, почти рядом. — Ты не выйдешь отсюда живым, — почти с искренним сожалением качает головой Хосок, создавая на ладони пламя. Играючи тешится с огнём, гладит его кончиками пальцев, словно зверя домашнего. — Лес не выпустит тебя. И я не выпущу. Владыка не сказал, что посылает тебя на смерть? Как обидно. — Я посол! Именем Верховного Владыки, явись со мной в его владения или я доставлю тебя силой! — в голосе воина смесь страха и возбуждения. Мужчина обнажает меч, готовый ринуться в бой, но Хосок взмахивает ладонью, и с криком кхаанорец выпускает клинок из рук, ведь через мгновение сталь обратилась в частицы пыли. — Это моя земля. Здесь закон — моё слово. Я не подчиняюсь чужому имени там, где от моего падают на колени! — Хосок дышит глубоко, стараясь успокоить внутренний гнев. Ещё чуть-чуть, и сорвётся. Юнги смотрит на старшую ведьму, и ему кажется, что сейчас у него остановится сердце. Хосок стоит с растрёпанными волосами, в распахнутой рубахе, помятый, но такой прекрасный. Весь он — это страшная красота. Губительная, неумолимая, беспощадная. Его глаза смотрят прямо внутрь, заставляют душу дрожать от страха, но немой восторг в Юнги доминирует. Он подавляет желание спрятаться. Ведьма стоит будто загипнотизированная, не в силах оторваться и прекратить смотреть на Хосока. Где-то в глубине поднимается тревожность, липкий страх оплёл плечи ледяными нитями, словно желая согреться. Юнги бы убежать, пока есть возможность. Хотя... возможности уже нет. Хосок своим присутствием сжимает горло посланника Кхаанора до предсмертной хрипоты и едва слышно шепчет, надменно возвышаясь: — Ты проиграл. Сегодня я приму твои грехи, да умрёшь в муках. Мужчина сначала хмурится, смотря в свои руки, словно надеясь, что там вновь появится меч, а потом медленно поднимает глаза. В них плещется гнев такой силы, что Юнги невольно отступает в глубину светлицы. Не потому что струсил. Инстинктивно. Он безоружен, никогда к Хосоку не приносил даже кинжала, потому что доверяет без меры. Но сейчас Мин впервые жалеет об этом. Воин подходит к тому месту, где рос Немитол, но совершенно не смотрит под ноги, и Хосок внезапно замирает, как хищник перед броском на жертву. Тяжёлый сапог с грубой кожаной подошвой, вдобавок перевязанный какой-то грязной тряпицей, опустился прямо на один из нежных цветков, вдавив его в чёрную землю. И тут в Хосоке что-то с хрустом сломалось. Последние крупицы сознания уплыли. Осталась лишь ведьма-родитель, чьё дитя только что ударили наотмашь, осквернили безвинное и самое чистое создание. В глазах Хосока сейчас существовал лишь один Немитол, растоптанный, смешанный с грязью тем, кого человеком назвать язык не поднимется. Кхаанорская шлюха. Словно кошка, что вчера стала матерью, ведьма кинулась на воина, желая выцарапать ему глаза ради мести за своего ребёнка, которого ещё вчера считала наказанием и сорняком. Но Хосок был слаб. Слишком много сил потратил на начальную защиту, почти не оставив на рукопашный бой даже капли духовной энергии. Первоначальный ужас, нагнанный внезапной атакой, сошёл с пришедшего мужчины. Будучи выше и сильнее истощённого бессонными ночами Чона, воин почти сразу пресёк чужое нападение, прижимая ведьму к земле. Хосок кусался диким зверем, царапал руки острыми ногтями, шептал заклятия, заставляя себя воспламениться, но духовной силы не осталось. Ведьма наносила весомые ранения, но этого было катастрофически недостаточно против подготовленного и защищённого доспехами воина. В пылу гнева старший выбежал совершенно безоружным, не взяв из светлицы даже крохотного ножа. Внезапно давление прекратилось. Мужчина замер, его кадык дёрнулся, и ведьма с усилием подняла голову, желая увидеть то, что остановило расправу. Юнги стоял прямо напротив борющихся, направив на воина сотворённый из духовной силы клинок, исходящий прямо из руки ведьмы, ставший её продолжением. Острый, струящийся, но в середине проявляется сталь холодная. Пронзит плоть — как лист древа многолетнего, и не задержится. Духовное оружие — самое могущественное в этих землях, однако, чтобы его явить, нужно слишком много силы. Ведьм подпитывает энергия Небесного Суда, наполняя каждый день, но энергии этой — жалкие капли, и чтобы так бездумно ей разбрасываться... Хосок ахнул, разглядев в середине клинка алые отблески, а затем обратил внимание на чужую порезанную ладонь, из которой в землю впитывалась кровь. Юнги пришёл к нему без оружия, и чтобы сейчас его защитить, потратил на явление клинка не только духовную силу, которую копил с рождения, без которой в принципе не мог существовать, но и собственную кровь. — Из ума выжил? — хрипит Хосок, стараясь выползти из-под воина. — Ты... — Отпусти его, — молвит Юнги тихо, игнорируя чужие нападки и смотря на воина из-под опущенных век, но Хосоку внезапно становится страшно, будто это ему грозят. Мужчина пятится, но теперь вместо того, чтобы прижать ведьму к земле, закрывается ей как щитом. У младшей ведьмы плывёт в глазах от слабости, и она опирается на косяк двери, продолжая держать клинок по направлению к воину. — Ты сейчас сдохнешь от потери силы, но смеешь угрожать посланнику Кхаанора? — мужчина хохочет, из-за чего ведьма в его руках дёргается как тряпичная кукла. — Отродье, — хрипит Хосок, пытаясь унять дрожь. — Отпусти его, — повторяет Юнги и делает шаг вперёд, оставаясь без опоры. — Или клянусь, я отправлю тебя в ад вместе с собой. И, видимо, в голосе юноши было что-то такое, что позволило наконец воину понять, с кем он имеет дело. Хосок внезапно чувствует разжавшуюся хватку на шее и подбегает к Юнги, хватая его за плечи. — Совсем потерял разум? — Юнги бледный, потерянный, капля пота стекает по шее, но он смотрит на Хосока таким счастливым взглядом, что тот замолкает на полуслове. Мин улыбается, едва-едва, правда, одними уголками губ. — Ты важнее, — говорит младшая ведьма и вновь поворачивается к мужчине, который пытается бежать. Клинок преобразовывается в цепь, всё так же состоящую из стали, крови и духовной силы, и обвивает чужое тело. Воин падает на землю как сноп пшеницы, подсечённый острым серпом. — Зачем Хосок нужен Владыке? — Юнги подходит и присаживается на корточки перед самым лицом пленника, стараясь унять дрожь в теле. Тот морщится, словно думает о чём-то, а затем сплёвывает ведьме под ноги и отворачивается. — Не хочешь говорить, я сам узнаю, — Хосок пожал плечами и направился к мужчине походкой хищника, только что поймавшего жертву, которой собирается тотчас откусить голову по шею. С хрустом, сочно жуя свежее мясо и запивая горячей кровью, что фонтаном бьёт из поверженного тела. Но у кхаанорцев кровь грязная. Её даже падальщики пить побрезгуют. Руки ведьмы легли на чужую макушку, сдавливая виски, и внезапно потеряли очертания пальцев. Юнги проморгался. Там, откуда начиналась кисть, появлялись отростки, покрытые кожей, похожие на корни дерева. Они оплели чужой череп, а затем просто растворились в нем. Мужчина вначале дёрнулся, словно оказывал сопротивление чему-то или, по крайней мере, пытался, а потом закатил глаза и закричал с такой силой, что мгновенно сорвал голосовые связки, сдавленно хрипя нечленораздельные звуки. Спустя еще секунду голова пленника разлетелась на мелкие части, как переспелая ягода. Хосок вытянул из останков мужчины руки и вытер их об одежду трупа, брезгливо морщась. Затем сложил пальцы в ломаном, странном жесте, который во время медитации означал гармонию. Но сейчас несколько пальцев находились не на привычных местах, что совершенно меняло смысл. Юнги смотрел как зачарованный, не в силах оторваться, чтобы хотя бы отряхнуть одежду от остатков чужого мозга и крови. Тем временем старшая ведьма поднесла руки к тому месту, где у мертвеца должно было находиться сердце, и что-то зашептала. Тотчас из тела начал вытекать чёрный дым, принимая спустя несколько минут очертания некрупной птицы, похожей на ворона, а сам труп сжался, высыхая как фрукт, оставленный забывчивым торговцем на солнце. Хосок дождался, когда дым полностью примет форму, и постучал двумя пальцами по своему левому плечу. Дымовая полупрозрачная птица послушно приземлилась туда, куда было указано. – Передай, что я доберусь до шеи Владыки, сколько бы на неё он ни повесил защитных амулетов, спасаясь от меня. – Взмах руки, и птица исчезла, словно растворившись в воздухе. – Тропы моего леса станут для вас могилами. – Нас испепелят, – взвыл Юнги, закрывая лицо руками и оседая на окровавленную землю. – За Владыку? Нет, – Хосок тяжело вздыхает, ногой отталкивая покойника в сторону. – Он не дитя Суда. Суду на него наплевать. – Вот ты вроде как за правду. Но ведь сейчас ты убил человека и останешься совершенно безнаказанным! Ты совершил преступление. Ты должен покаяться. – Я убил плохого человека. Он не был невинным ребёнком. Не был дряхлой старухой. Не был кормящей матерью. Не был мне братом, – Хосок повернулся к Юнги и с каждым словом делал шаг в его сторону. На лице ведьмы были застывшие капли почти чёрной чужой крови. Человеческой. – Он пришёл на мою землю без приглашения. Он пришёл, чтобы забрать меня против моей воли туда, откуда живым не вернуться. Я лишь защищал свою свободу и свой дом. Ты же тоже был готов его убить, верно? Так чего же снова пытаешься корчить святошу, м? Юнги опускает голову и одновременно морщится, как от зубной боли. Он совершенно забыл о том, что сам угрожал мужчине отправиться в ад, прихватив его с собой. Грешник! Как смел он разбрасываться такими словами, теперь его точно покарают! Но тут в уме возникает новое воспоминание, отчего крик застывает в горле спазмом. – Ты мыслитель! Ты умеешь проникать в чужой разум и управлять им! – восклицает он так громко, что с ближайших деревьев срываются птицы, из-за чего старшая ведьма кидается к нему резко, поспешно закрывая рот ладонью. – Верно, тише, – шипит она. – Да, мыслитель. Последний. Поэтому я так нужен Владыке. И я вырву твой язык, если хоть одна живая душа узнает обо мне больше, чем имя, – Хосок внезапно затыкается, замечая в глазах напротив отнюдь не страх. Восхищение. – Так вот к чему ты говорил, что хотел бы пустить меня в свой разум, – страшная догадка. Столько слов хосоковых сказанных ранее мгновенно становятся понятными. – Ты и вправду мог бы это сделать. Хосок отворачивается и, игнорируя Юнги, подходит к затоптанному Немитолу. – Ты своей жизнью этому цветку обязан, – как бы невзначай говорит ведьма, зная, что ее услышат. – Почему? – Юнги хмурится, но подходит и тоже садится рядом со старшим. – Когда ты в тот раз оставил на краю стола мой образец мха, я задел и разбил его. – На этих словах Юнги сначала бледнеет, затем краснеет и прячет лицо в ладонях. – А у Ирризорова древа есть особенность: оно даёт подобный мох раз в сто лет. Мы — ведьмы, народ долгожителей, однако следующих ста лет ждать — это не малый срок. Я тогда сильно разозлился. Придушил бы тебя тотчас же, когда бы увидел. Однако перед тем как идти спать, я решил ещё раз изучить Немитол, обновить первичные записи, в общем, обычная морока. И случайно оставил его рядом с засохшим мхом, а вечером так и уснул за столом. Хосок аккуратно счищает землю с помятых лепестков и, встав на колени, целует цветок, прижимаясь губами. Юнги кажется, что ему нельзя на это смотреть. – Утром мох выглядел так, словно я только собрал его с коры, а цветок был засохшим. Немитол умирает, даря другим жизнь, – ведьма восхищенно вздыхает и поднимается с колен. – И это знак, что я на верном пути. Нэй-Тхарг будет жить. Неважно, сколько раз Хосоку придётся умереть за него.