Назови меня своим именем

      Время текло сквозь решето. Это была вода, которую они собирали в ладони, и она всё равно просачивалась, как бы плотно кожа ни прилегала друг к другу. Секундная стрелка делала десятки оборотов, и утро сменялось ночью, рассвет — закатом, желание задержать это всё на месте — желанием жить настоящим.              Феликс просыпался от ласковых поцелуев падающего солнца и его личной луны, которая освещала ему ночи и помогала прятаться от кошмаров. Губы прижимались к его, рука скользила по плечу и придвигала ближе, хотя уже некуда было — Ликс и так спал, закинув ногу на бёдра и пряча лицо в изгибе шеи и плеча. Неудобно спать на кровати, предназначающейся для одного человека, но они прекрасно справлялись — тела, конечно, затекали и по утрам всё болело, но за пару недель выучились и уже ничего не ощущали.              Вставали рано — под часов семь, ведь так, по их подсчётам, день длится дольше. Шли вместе в ванную, чистили зубы, а потом кто-то из них оставался внутри для душа. С каждым разом на выходе взгляды становились всё более изводящими, движения — резковатыми, а напряжение внутри грозилось в один момент взорваться и наплевать на находящуюся на первом этаже Соён.              Вот Хёнджин как-то и сломался: прижал Ликса к кафельной плитке и запустил язык в открывшийся рот, а рукам позволил очертить скрытые за его майкой бока. Длинные пальцы поползли к пояснице, и в один момент Ли сдавленно застонал и вздрогнул, когда они сжали ягодицы. Сквозь тонкую ткань пижамных штанов всё чувствовалось так, будто бы подушечки касались голой кожи.              Они оба хотели. Очень. Ощутить близость на всех уровнях окончательно и закрыть тот гештальт, который мучил их наравне с эмоциональными переживаниями. Феликс подцепил край футболки и бросил её куда-то в сторону — кажется, приземлилась на унитаз, или пол. Без понятия, и это было неважно, ведь ладони прижались к напрягшемуся животу, а губы-бантики метнулись к подбородку, к шее, кадыку, чуть прикусывая и следом целуя.              Хёнджина от всего Феликса вело — его хотелось от кончиков пальцев до макушки. Исследовать каждый сантиметр кожи, оставлять на ней невидимые следы их любви и ластиться, как котёнок. Чувствовать то же желание в ответ и медленно сгорать во взглядах, сводящих с ума звуках, прикосновениях и ощущениях.              В маленькой ванной стало душно, кровь давно прилила в пах и в мыслях самые разные картинки, среди которых не было ни одной приличной. Феликс отцепился от шеи и вновь вернулся к губам, и теперь это было неглубоко, а мягко, трепетно, каждый раз, когда нужно было замедлиться и успокоить бушующую стихию.              — Хочу тебя, — на ухо признался Хёнджин, но вкладывал в эти слова гораздо больше, чем обычное желание секса.              Весь Феликс. Тело. Душа. Сердце. Ему не нужен был один элемент, ровно как и Ликсу. Тот опустил веки с дрожащими ресницами и уткнулся лицом в разгорячённую кожу.              — Не представляешь, как я тебя, — оставил поцелуй на грудной клетке, перешёл к плечу, понимая, что это не было успокоительным. Только подливал масла в огонь и ощущал, как кипящие капли летят на них. — Но пока Соён дома, мы не станем ничего делать.              Хёнджин кивнул. Даже представить себе не мог, как заниматься любовью, когда буквально за стеной находится бабушка. Но никто не отменял поцелуев.              Осторожных после завтрака, когда Феликс брал на себя обязанность мыть посуду, а Хёнджин убирал тарелки со стола, нёс их к раковине, невзначай становился прямо позади Ликса и прижимался губами к оголённому участку шеи. Улыбался, слыша звон выпавших вилок с ложками, ловил взглядом глаза-блюдца и упархивал обратно в зал, довольный собой.              Более чувственных, когда они сбегали в бассейн, дурачились, как дети, забрызгивая лица водой, а потом прижимались к бортику и мокро переплетались языками. Хёнджин не терял бдительности — мельком поглядывал на дорожку, ведущую к дому и саду, держал востро не только Феликса, но и слух. Бабушки не было. Губы возвращались на место.              Страстных, когда дверь комнаты закрывалась на щеколду, Хёнджина валили на кровать, а сверху приземлялся Ликс и приникал сразу глубоко, напористо, до тихих стонов и пустоты в голове, когда оставалась одна лишь оболочка и безмерное желание слиться воедино. Избавлялись порой от верха и изводили друг друга блуждающими ладонями, задевающими соски и ложащимися на шею. Хёнджин мог расположить их точно на ягодицах и дёрнуть на себя так, что Феликс еле успевал сомкнуть челюсти и не издать ни одного звука.              Спокойными, когда потом просто ложились, включали фильм и оставляли поцелуи совсем быстрые, ленивые, даже без языка.              А порой целовали друг друга глазами. Оба полюбили такой вид. Он происходил тогда, когда Феликс подрабатывал поваром и пытался приготовить то самое брауни из детства, а Хёнджин сидел за столом, фотографировал его и не мог убрать улыбку с лица. Наблюдал, как испачканные в муке пальцы поправляют фартук, тянутся за ингредиентами, быстро замешивают тесто вилкой, но устают. Милый. Родной. Такой домашний. И тогда Ли поворачивался через плечо, смотрел, как кот из «Шрека». Хёнджин подходил и помогал. Феликс опирался о столешницу и ощущал, как тепло разливается внутри от одного лишь созерцания.              — Скажите «сыр», — тянул он, а Хван поворачивался с тарелкой, полной теста, и строил такое лицо, будто бы его держат в рабстве.              Испытывал такое же, когда Хван таскал вёдра с водой, потому что её отключили в доме и нужно было мотаться к колонке. Ликс порывался помочь, но ему мягко давили на плечи и вынуждали опуститься на кресло-качалку. Вручили в руки сок, пододвинули стоящее рядом брауни и наклонились, чтобы глаза были на одном уровне.              — Во-первых, у тебя больная спина, — спокойно начал объяснять Хёнджин, поставив руки на колени. — А во-вторых, сиди и наслаждайся. Хён сделает всё сам.              Пухлые губы на секунду прикоснулись к его, а потом Хёнджин закатал длинные рукава футболки и ушёл в сад, выкрикивая: «Ба, а где вёдра?». В пальцах тогда затрясся апельсиновый сок, а сердце закололо иглами. За что ему достался такой хороший человек? Который смотрит на него вот так — с любовью и теплом. Который защищает от любых опасностей, пряча за свою спину и отбивая тех же самых насекомых полотенцем, которых Ли до одури боялся. Который кладёт себе еды меньше, а ему — больше. Который согласен носить на себе, когда уставали ноги. Феликс обхватывал шею, смотрел на пенящиеся волны, которые рассыпались на берегу, на горы и деревья и шептал на ухо, как сильно любит.              Как он мог молчать и не говорить этого раньше? Боялся до жути сильно и собирался нести в себе это бремя до каких пор? Пока Хёнджин первым не набрался бы смелости и не признался бы вновь? Так бы и были сейчас только друзьями, если бы они не отправились на остров и не пошли бы к тому водопаду, где с бьющей хлёстко водой разбилось их раздельное прошлое и началось совместное настоящее. И они надеялись, что туда припишется будущее.              — Думал, какие предметы будешь сдавать? — спросил как-то Хёнджин, когда они сидели на пирсе и провожали очередной закат.              Феликс взял мелкий камень из кучки, которую специально собрал и притащил, чтобы просто побросать. Покрутил его в руках, и разлетелись брызги.              — Английский и литературу.              Хёнджин дёрнул бровями, не переставая качать ногами.              — С профессией определился? — осторожно поинтересовался, зная, что это больная тема, которая в прошлом доводила до вмиг испортившегося настроения и паники.              Ли кивнул и метнул ещё один камень. Тот поглотило море вместе с прежними страхами.              — Думал попробовать себя в лингвистике. Ну… Хочу изучать языки.              Это осознание пришло к нему ночью, когда они смотрели фильм. Если честно, Ли уже не помнит названия, но образ женщины, знающей несколько языков и работающей в фирме переводчицей, отпечатался в его мозгу. Когда Хёнджин заснул, вспыхнул экран телефона, в браузере по буквам сложилась профессия и предстала вся картина со всеми плюсами, минусами, заработной платой, актуальностью. Последнее, конечно, хромало, потому что сейчас век технологий и многих людей на тех же производствах собирались заменить роботами. Но…              Феликса настолько зацепили видео выпускников лингвистической программы, работающие в этой сфере люди, знающие толк в своём деле профессионалы, что внутри зажегся огонь. Тем более осознание того, что он уже владеет двумя языками — родным английским и приобретённым корейским вселяли надежду, что у него может получиться. Когда-то ведь занимался французским — в классе пятом-шестом. А ещё знает, как на японском будет «Карп на разделочной доске». Увидел в ТикТоке и по приколу запомнил.              Это было единственное, в чём он пока себя видел. Кто знает, может, через пять лет ему взбредёт в голову стать ядерщиком, а потом — преподавателем истории. В мире слишком много профессий и выцепить из десятков интересных всего лишь одну будто бы невозможно. Попытается. Не получится — начнёт снова. Разочаруется в своих ожиданиях — обретёт новые. Упадёт с лестницы — поднимется.              — М, отличный выбор, — улыбнулся Хёнджин, а потом огоньки мелькнули в его зрачках — отблески заходящего за горизонт огненного шара. — Мой изучишь?              Феликс нахмурился, а когда обработал услышанное, скривился и засмеялся.              — Джинни, что за кринж? — повернул голову, сталкиваясь с улыбкой.              — Я амбассадор таких подкатов, — подвинулся ближе и мазнул кончиком носа по чужому.              — Ещё бы про зарядку с розеткой сказал.              — Это было во вторник, — утянул в поцелуй и сгрёб в объятия.              Всё было хорошо. Феликс искренне думал, что жизнь налаживается. Успел сообщить по телефону родителям о своём выборе, и они его одобрили. Мама на следующий же день отыскала репетиторов и предложила пройти с ними пробные занятия, чтобы понять, с кем комфортнее всего заниматься. Ли думал, что потянет и к экзаменам подготовится самостоятельно, но на заднем фоне донёсся голос отца — тот кричал, что лучше перестраховаться и иметь под боком людей, которые укажут на ошибки. Феликс сопротивляться не стал. Только пока не сказал им, что планировал поступать в Сеул. Если, конечно, получится пробиться в университет. Если нет, то попробует мотнуться в Ичхон, а если и там не займёт место в списке, то в конечном счёте останется в Пусане. Но это так, пока мысли, которые он хотел сообщить уже лично по приезде домой.              Успел поорать на весь дом вместе с выскочившим из душа в одни шортах Хёнджином. Он налетел подобно смерчу на Ликса, обхватил и стал кружить в воздухе, а потом подбежал к Соён и крепко обнял её за плечи, крича «Поступил! Поступил!». Показал фотографию, сделанную матерью, — на ней она держала письмо, где жирным шрифтом ректор Приёмной комиссии Сеульского национального университета поздравлял с зачислением. Ниже были указаны все необходимые сведения о начале учебного года, дате оплаты регистрационного взноса, но на них Хёнджин не смотрел. Просто радовался, как ребёнок, которому купили новую игрушку. Только это было круче. В десятки раз. Его заслуженное место, ради которого он пахал весь год, как не в себя.              Феликс закричал, подобно Хвану, и чуть не повалил его с ног. Еле как сдержал желание расцеловать, ведь рядом была Соён. На ухо шепнул: «Ты самый лучший, я в тебе не сомневался». Хёнджин вжался в изгиб плеча и шеи и прошептал: «Спасибо, родной».              Рингтон заиграл, и уже через секунду Хёнджин ходил по кухне, пропускал мокрые пряди через пальцы и принимал поздравление от родителей.              Самой большой проблемой оставалась предстоящая разлука. Они прятались от неё в созданном своими руками куполе — не отлипали друг от друга и были похуже жвачки на кедах. Всё время вместе. И, самое странное, им нисколько это не надоедало. Наоборот, вызывалось чувство привыкания и мысль, а что, если жить так на постоянной основе?              В быту они ладили — забрали у Соён обязанности по уборке и готовке, позволяя ей почаще выбираться в центр к подругам или к соседкам. Даже к Гевону. Хёнджин проходился пылесосом по всем этажам и выбивал ковры, Феликс мыл следом полы и вытирал пыль. Ли готовил десерты, Хван — основные блюда, и на «камень, ножницы, бумага» решали, кто в этот раз будет мыть посуду. Довольный старший подмигивал и упархивал на диван, или коварный младший с улыбкой бросал в лицо резиновые перчатки и уходил на второй этаж.              Спорили по мелочам — куда лучше передвинуть мебель в гостевой спальне просто потому, что обоим захотелось перемен. Феликс ругался, что кресло не должно стоять в том углу и его лучше вернуть к окну, а потом вообще — поставить у противоположной стены. Взмокший Хёнджин повышал голос и говорил, что уже устал таскать эту десятикилограммовую или как бы не больше штуковину. А потом падал прямо в неё и понимал, что ничего они не поменяли, оставив всё на прежних местах.              Это была своего рода идиллия, и если бы не Соён, то они бы действительно выглядели, как только что съехавшаяся парочка, которой во владения по наследству перешёл прекрасный дом на солнечном острове Чеджудо.              Только вот сегодня облака заволокли пространство, вдали громыхало и сверкало. Бабушка сказала, что она отправится к подруге до вечера. Феликс и Хёнджин переглянулись, и в этом молчаливо читалось «ага, так и поверили». То-то Соён никогда к соседкам так не красилась и не надевала платья с ещё неоторванной биркой. Хван хотел спросить: «А подругу, случайно, зовут не Гевон?», но осёкся, когда Ли ударил его в плечо. Вместо этого соскочило болезненное «Ауч».              — Так, сами всё знаете, — подвела карандашом губы и сверху намазала их красной помадой, — Феликс, будешь что готовить — проверь газ. Я сегодня ещё купила новый чай — с малиной, на верхней полке стоит, Юна посоветовала, сказала, что очень вкусный. С твоим брауни будет самое то, дорогой, — поправила накрученные локоны и выпрямилась, оглядывая себя со всех сторон. — На улице ещё бельё развесила… Если пойдёт дождь, снимите его. Так… Хёнджин, — повернулась к расправившему плечи внуку. Посмотрела на него пристально-пристально, а потом цокнула. — Нет, ничего.              Феликс прыснул в кулак, желая хорошего вечера, а Хван пошёл вслед за бабушкой, скрестив руки на груди. В этом доме больше любили явно не его. Соён обулась, вышла на улицу, недовольно вздохнув — тучи тёмные-тёмные, оставляли всё меньше надежды, что ливень обойдёт их стороной. Поспешила к воротам и помахала стоящему в проёме Хёнджину.              Дверь закрылась. Осознание того, что они наконец остались наедине, накрыло с головой. В моменте даже сердце как-то слишком сильно стукнуло о рёбра и во рту скопилась слюна. Сколько они грезили о том, чтобы оказаться одним в доме? Недели три, кажется? А теперь стояла гулкая тишина, в которой стук капель о раковину и тиканье часов казались самыми оглушающими звуками.              Хёнджин почувствовал за спиной движение. Он не знал, как именно получалось ощущать его присутствие. Просто накрывало необъяснимой пеленой. И вот ладони поползли по спине, обхватили поперёк живота, и щека прижалась к сведённым лопаткам. Вот Хван выставил одно предплечье на уровне головы и упёрся в него лбом, когда губы-бантики коснулись шеи и зубы оставили слабый, но такой сладкий укус. Всего одним движением Феликс обвязал его невидимой лентой желания и возбуждения, а потом привязал ещё и себя. Одной рукой пробрался под футболку и провёл вверх по впалому животу, ногтями оставляя следом полосы, которые увидит только он один. И никто больше.              Хёнджин извернулся и подхватил Феликса на руки. Тот тут же вцепился в шею от неожиданности и затаил дыхание, когда они приблизились к лестнице, а потом начали оставлять с каждой последующей ступенькой первый этаж позади. И самообладание осталось где-то там же. Ликс моргал своими большими глазами и целовал ими линию скул, густые брови, родинку под левым глазом, приоткрытый рот, из которого то и дело выскальзывал язык, увлажняя.              — Ты так дыру прожжёшь, — по-доброму ухмыльнулся Хёнджин, и где-то прямо над домом разразился смех грома.              — Ты даже с ней будешь красивым, — палец коснулся виска, заправил пряди за ухо, очертил нижнюю линию челюсти и упёрся в подбородок, вынуждая повернуть голову.              До комнаты оставалось каких-то десять шагов, но трепетно сорвавшееся «Поцелуй меня, Джинни» вынудило потянуться вперёд, обхватить губы своими и застыть на месте. Прижимать ещё ближе до тех пор, пока уже не становилось больно. Терзать искушением, обводить контуры языком и вздыхать от мокрого соединения раскрасневшейся плоти.       На последних остатках самообладания, когда в висках уже гудела кровь и мир сузился до сплошного «хочухочухочу», Хёнджин разрушил эту дистанцию. Подхватывая Феликса лучше, добрался до конца коридора. На окне появились косые линии, капли стекали вниз. Начиналась гроза.              Хван толкнул спиной дверь, не отрываясь от губ, и они, спотыкаясь, вошли в полумрак комнаты. Пара шагов до кровати показалась вечностью, прожитой в одном поцелуе — слепом, ведущем их сквозь пространство.              Матрас прогнулся, Феликс тут же стянул с себя футболку, бросая её в сторону, а Хёнджин проделал то же самое со своей. Привалился сверху, упираясь локтями по обе стороны от головы и толкнулся бёдрами, ловя ртом первый соскочивший стон — тихий, влажный. Он отпечатался в нём как самый лучший звук, который хотелось слышать на повторе. Оттянул губу и спустился к шее, целуя. Феликс отвернул голову, открывая доступ, и одной рукой вцепился за изголовье кровати, а вторую запустил в светлые волосы, ощущая, как жар опаляет кожу. Ниже и ниже. Ключицы, вдоль которых теперь оставленная пухлыми губами роспись. И укус в конце, как точка. Поцелуй в ложбинку меж грудей и мокрый след до изогнувшейся поясницы и закатанных глаз, когда рот накрыл сосок и втянул в себя, проходясь сверху языком. То же самое со вторым, заставляя хныкать и изнывать от большего.              А Хёнджин не торопился. Для него Феликс был холстом — чистым, с которого только что сняли плёнку с этикеткой. Он окрашивал его, создавая свою карту звёздного неба. Метнулся к веснушкам на плечах, повёл невидимым пунктиром линию к противоположной руке, вынуждая отцепиться от волос. Прижался к фаланге каждого пальца, не отрывая взгляда от затянутых мутной пеленой глаз, и вернулся ко рту, обмакивая кисть и забирая новую порцию краски.              Аромат мандаринов ударил в нос и обволок его. Дыхание соприкоснулось и разрываться больше не хотело. Одно на двоих. Как и любовь — одна на двоих.              Хёнджин отодвинулся и снова припал к ложбинке меж грудей. Начал опускаться ниже, пробуя каждый сантиметр кожи, до которой мечтал добраться. Кусал, зализывал, просто прикасался, опаляя дыханием и дразня до побежавших мурашек. Феликс особенно сильно заёрзал, когда пухлые губы прижались к животу, пошли по левому боку и пальцы подцепили край шорт, приспуская их. Хван размашисто провёл языком по тазовой кости и посмотрел с прищуром на Ликса. У того перед глазами самая развратная картина — полуголый Хёнджин, прикусывающий нижнюю губу возле паха.              Чёртчёртчёрт.              Он отбросил голову на подушку. Казалось, одной рукой окончательно сломает деревянную балку — в нём всё искрило, пылало, жаждало и просило. А Хёнджин игрался — мучительно растягивал момент, хотя должен был уже — его, забавляясь, ходил пальцами по дрожащему животу, хотя обязан уже был погрузить их в него.              — Что такое, Ёнбок-и? — улыбнулся и приспустил второй край шорт, проворачивая ту же махинацию с языком, а у Феликса ноги слишком резко свелись и врезались прямо в бока Хвана.              — Да ничего, птичек считаю, — выдохнул, отпуская изголовье и приподнимаясь на локтях.              — М, сколько уже насчитал? — Хёнджин подобрался ближе и вновь навис сверху, потираясь вставшим членом о чужой.              Феликс зашипел и подался вперёд, целуя голодно и резко. На вопрос ответить не успел, как и насладиться такими мягкими губами. Трель телефона разлилась по комнате. Рингтон Металики. Хёнджин с недовольством отстранился и упёрся лбом в плечо тяжело дышащего Ликса. У самого грудная клетка вздымалась не меньше.              — Может, потом ответишь? — низкий голос опалил своим басом ухо, и Хван помотал головой.              — Не. Это отец. Сам знаешь, будет названивать до тех пор, пока не возьму, — выпрямился и подошёл к столу. С жалобным скрипом кровати разнёсся разочарованный выдох. — Тем более мать подключит, а та — Соён. Хочешь, чтобы ба прилетела к нам? — улыбнулся уголком губ, а Ли хмыкнул.              Интересно, конечно, будет, если их застанут в таком положении. Пожалуй, обойдутся без зрителей. Хёнджин выдохнул и принял звонок, а Феликс в этот момент уставился на висящие на стене плакаты, старательно пытаясь игнорировать пульсацию во всех органах и не думать о том, как к нему прижимались всего минуту назад, имитируя толчки и заставляя мычать и закатывать глаза.              Вот уже на поблёкшем постере выведено «Kiss», а будущий лингвист Феликс брал первую официальную практику в изучении чужого языка. Далее тянется перевёрнутая кверху ногами линия, на которой из букв собирается слово «Hell», а Ли думает, что этот Ад слишком сильно походит на его персональный горячий Рай, в котором есть место только одному человеку рядом с ним в котле. А вот…              — И какая там дата? — погрубевший голос Хёнджина вынудил оторваться от созерцания цветастой стены и повернуть голову.              Одна рука упирается в стул, взгляд направлен куда-то в пустоту, густые брови сдвинулись друг к другу. Неприятное предчувствие укрыло Феликса вуалью и заставило сесть. Внезапно вместо жары он ощутил зябкость, услышал, как по окну забил дождь.              — Когда нужно будет приехать? — пальцы сильнее сжали мобильник, губы, дарившие поцелуи теперь болезненно сомкнулись. — Место точно будет закреплено?.. А если они обманывают, и я потом окажусь ни с чем?.. Нет, пап, мне нужны официальные бумаги с печатью ректора, на словах я тебе сейчас не верю. Увижу, тогда и будем об этом говорить.              Ликс не знал, куда себя деть — словно он слышал то, что было не предназначено для его ушей и ничего не понимал. Какая дата? Куда приехать? Какое место и причём тут ректор?              Сжимал одеяло и лишь моргал, видя, как Хёнджин с каждой секундой становится мрачнее всех вместе взятых туч. А под конец вовсе рявкнул «Понял» и отбросил телефон на стол. Тот прокатился по поверхности и с глухим звуком упал на пол, заставив вздрогнуть. Хван крепко сцепил челюсти, сдавил спинку стула до побеления подушечек и волком смотрел в одну точку. Феликс не помнил, чтобы видел его таким когда-то. Даже когда сломался тот самый любимый велик, с которым они прыгнули в море, злости было меньше. Она материализовалась в тень в углах, потянулась к ним, обступая со всех сторон, ведь света из окна было ничтожно мало. Неприятное липкое ощущение осело на коже.              Феликс только раскрыл рот, но так и не смог вымолвить ни слова, когда Хёнджин подхватил первую попавшуюся футболку — та принадлежала Ли — и набросил на себя, вылетая из комнаты.              Что происходит?              Этот вопрос забился в голове вместе с участившимся пульсом. Заскрипели полы в коридоре, раздались тяжелые шаги на лестнице, а потом — хлопнувшая дверь, которая привела в чувство. Ликс дрогнувшими пальцами подцепил вторую футболку, надел и ломанулся следом. Куда бежать, пока не знал. Следовал за шлейфом злобы, которая тянула вниз — прямо к выходу.              В лицо тут же ударили наклонные капли. Дождь был мелким, но быстрым и хлёстким. Он иглами впился в кожу предплечий, когда Феликс нацепил тапки и сошёл с крыльца. Посмотрел в одну сторону — пусто, во вторую — тоже ничего. Повешенное Соён бельё развевалось на ветру и впитывало оседающую влагу. Чёрт с ними — с этими тряпками. Ноги сами понесли к единственному месту, где они прятались от мира, когда тот хотел их избить — словами, неопределённостью, страхами, будущим.              Феликс щурился от скатывающейся по лицу воды, глотал скользящие в рот капли и вертел головой, всматриваясь в каждый ход, но неизменно шёл к одному дереву, которое под силой ветра накренялось. Тапки скользили по грязи, где-то уже образовались лужи. Прежде разносящая щекотку трава теперь колола и резала щиколотки. Ли ощущал себя мокрым котёнком, которого слишком резко выбросили на улицу, а он всё бежит за уходящим владельцем и не может его остановить.              Он хочет обратно в тёплые руки, в объятия, получать ласку и дарить её в ответ.              Едва не споткнулся, когда заметил под деревом, где не так сильно бил дождь, Хёнджина. Он скрестил руки на груди и смотрел в землю. Плечи подрагивали, грудная клетка сильно вздымалась. Феликс метнулся прямо к нему и вцепился в руку. Но Хван даже головы не повернул, словно рядом с ним витал призрак, чьи прикосновения он не ощущал.              — Джинни, — потянул чуть на себя, но перестал двигаться, когда Хёнджин посмотрел на него пустыми, холодными глазами.              Мурашки побежали вовсе не от ливня и сверкнувшей молнии. Казалось, в одном человеке сейчас уместили ураган, ещё более устрашающий.              — Что случилось? — негромко, неуверенно, ведь Ли сомневался, что сможет помочь. — Скажи, мне, пожалуйста.              — Нам придётся уехать отсюда раньше. В середине августа, — «теперь уже точно раньше».              — Так в этом проблема? — Феликс выдохнул и попытался улыбнуться, ведь с плеч спал груз. Он думал, что случилась какая-то беда. Его не радовал такой расклад, но если всё дело только в дате уезда с Чеджу…              Нет. Не в этом. На него следом накинули груз, что потяжелее и помощнее.              — Я ухожу в армию, — белые всполохи озарили небо. — И пробуду там минимум полтора года. — Ударивший по Чеджудо гром толкнул Феликса в грудь.              Ли знал по рассказам родителей, что военная служба в Корее обязательна, как дань уважения стране и предкам. Их семью обошла такая участь, потому что Феликс, являясь представителем корейской национальности, родился заграницей и имеет гражданство Австралии, поэтому его не обязывают к армии. Но… Он ведь забыл, что у Хёнджина ситуация совсем другая. Это просто вылетело из головы и в трёхкратном размере прилетело обратно бумерангом, сшибая с ног и заставляя глубоко вдохнуть.       Предплечья со всех сторон обступили мурашки. У обоих. Феликс думал, что он просто видит сон или смотрит на какой-то сериал с плохим концом. Наверняка, по ту сторону, они сидят в обнимку и у них всё хорошо, как раньше. Но на деле взгляды сцепились и необъяснимое чувство засело в них.              Боль? Страх? Растерянность? Непонимание?              … А что изменится? Чем их настоящее будет отличаться от грядущего будущего?              — В марте мне пришла повестка на медкомиссию, — Хёнджин провёл ладонями по лицу и вздохнул, вспоминая тот день, когда выронил зубную щётку в раковину, увидев выплывшее уведомление на почте. — Я всё прошёл, получил первую категорию, написал тесты и… Просто нужно было ждать. Письмо могло прийти осенью-зимой, вообще в следующем году, когда я бы уже учился, и в таком случае я взял бы отсрочку призыва по причине обучения. Но… Оно пришло сейчас. Мне и родителям на почту. Они увидели, а я нет, потому что был с тобой, — гулко сглотнул и опустил голову. — И мне надо будет уехать двадцать третьего августа. А нам с тобой отсюда — двадцатого.              Все его мысли, выстроенные в идеальную лестницу, по которой он поднимался к светлому будущему, начали осыпаться. Хёнджин знал, что пойдёт служить — никогда не допускал мысли, что будет уклоняться и делать что угодно, чтобы остаться дома. Конечно же, не хотел расставаться с тем, что имел. Однако было слово «надо». Этого не избежать. Но он не был готов именно сейчас, хотя отец просил снять эти розовые очки и посмотреть на мир реально.              Новость была сравнима с извержением вулкана, подступившим цунами, когда люди лежали на пляже и не обращали внимание на надвигающуюся опасность, на смерч, закрутившийся в поле и идущий точно на деревню.              По своему идеальному плану Хёнджин должен был отучиться два года, затем уйти в академический отпуск и отслужить, вернуться и продолжить с того места, где остановился, сдать все курсовые работы, написать дипломную и выпуститься в двадцать четыре-двадцать пять. Морально готовился, что пробудет с близкими два года, после недавних мыслей Феликса носился счастливым уже третий день, потому что его любовь могла быть с ним в одном городе или хотя бы ближе со следующего года. У них бы была возможность попробовать съехаться и…              Было слишком много дел, которые он хотел уместить в ближайшее время. Но… Всё решило сложиться иначе — прямо по задумке отца, который утверждал, что легче сначала отслужить, а потом идти учиться, тем более спокойно находиться в армии, зная, что университет не выкинет его и потом откроет двери перед ним.              Это было разумно. Звучало более логично. Только сердце вступало в битву с рациональностью и проигрывало бой, забиваясь в угол и изнывая тем, что он будет находиться где-то вдали от дорогих ему людей, иметь около пятнадцати дней регулярного отпуска и парочку увольнительных, которые нельзя использовать разом и придётся разбивать частями на разные времена года. Телефон строго по вечерам, но будет ли ловить интернет, связь? Есть ли от этого вообще смысл?              Неизбежно. В любом случае придётся идти. Но Хёнджин ведь только вот недавно обрадовался поступлению в университет, только признался в чувствах, которые скрывал мучительные шесть лет, только продумал всё и рассчитал. Но одно письмо перечеркнуло всё это.              Подбородок затрясся, когда его лицо обхватили ладони и повернули к себе. Дождь скатывался по листьям и падал прямо на них, оседая на волосах, коже, прилипшей к телу одежде. Хёнджин закрыл глаза, прижимаясь к рукам и укладывая поверх них свои.              — Мы же всё равно будем с тобой переписываться. Там же разрешают телефоны? — Хван кивнул, а Ликс всё же выдавил из себя улыбку. — Я тебя ещё достану сообщениями. Будешь читать и мечтать, как от меня отделаться.              — Никогда, — шагнул и прижался своим лбом к его.              — Тогда твоя участь — следить за моей нудной жизнью выпускника. А я буду тебя ждать.              Всего лишь от одной фразы затрясло ещё сильнее. И всё равно стало на холод, на вспыхнувшую в моменте злость, на всё в этом мире. Среди бури светило его солнце, заглушала все звуки его тишина, не позволяя льду покрыть то самое цветущее ради него поле.              — Люблю тебя, Ёнбок-и, — опалил дыханием и переплёл пальцы.              — И я тебя, Джинни, — прижался к губам. Просто одно касание, но оно собрало в себя всё — эмоции, переживания, обещания и надежды. — Пойдём в дом.              

Tonight — Orgavsm

      Теперь Феликс вытягивал его — во всех планах. Вёл по склизким дорожкам к крыльцу, крепко держал за руку, обещая не отпускать, не позволял мыслям заполонить голову, заполняя её собой. Своими трепетными касаниями, скользящими вдоль тела губами, которые согревали его вслед падающей одежде.              Вот на пол приземлилась мокрая футболка, а кожа покрылась дрожью от дыхания и мягких поцелуев. Ключицы. Плечи. Грудная клетка. Живот. Феликс опустился на колени, и Хёнджин чуть не попрощался со своим сознанием — упёрся руками в стол позади себя и запрокинул голову, когда Ли спустился к косым мышцам и прочертил на них свои линии. Теперь он окроплял собой полотно, везде расписываясь и выводя своё имя.              На коже. Под ней. Где-то глубоко, куда никто не мог добраться.              Хёнджин сильнее сжал края, когда шорты соскочили, а следом и боксёры. Всё упало на пол, и сам он готов был оказаться там же, когда Феликс посмотрел своими большими глазами и попросил помогать. «Я представлял, но на практике всегда по-другому» — сказал, облизнув губы, а Хван даже ответить ничего не успел. Стон переплёлся с отдаляющимся громыханием, когда язык мазнул по стволу, ладонь обхватила налитый кровью член и задвигалась вверх-вниз.              До сбившегося дыхания. До стянувшегося в животе тепла. До сладких стонов, ласкающих слух вбирающего в себя Ликса. До томных взглядов из-под полуопущенных век.              Жар рта, узость горла и хлюпающие звуки сносили крышу. Подводили за руки к краю обрыва и намеревались скинуть его туда. Но Хёнджин, прикусив нижнюю губу, надавил на плечи и вынудил отстраниться. В темноте комнаты и слабом свете, падающем из окна, Феликс выглядел нереальным — мокрый, растрёпанный, с дорожками слёз, размазавшимися по подбородку слюне и естественной смазке.              Самый лучший на свете. Прекрасный. Его. Только его и ничей больше.              — Не понравилось? — хрипло спросил, а Хван поднял Ликса на ноги и, ни на секунду не задумываясь, прижался к губам. Пригладил волосы, заправляя за уши, и пошёл вдоль своего созвездия Felix.              — Понравилось, очень, — опалил жаром одну скулу, спустился к уху и мягко укусил мочку. — Но я хочу заняться тобой.              Мокрая одежда теперь в куче на полу. Матрас промялся, тени поскакали по стене прямо по надписям. «Kiss» и Хёнджин прижимает Ликса, распаляя дразнящим языком, спускается дорожками по телу, повторяя тот путь, который проделывал до звонка. Кусает светлую на бёдрах кожу, слизывает с живота предэякулят, потёкший из блестящей головки и намеренно обходит стороной член. Подтягивается, достаёт из ящика тумбы тюбик со смазкой и презервативы, позволяя Феликсу приподняться и оставить след своих губ на шее, дрогнувшем кадыке, пульсирующей вене. Вновь утянуть в плен своего рта.              У Хёнджина давно наручники окольцовывают запястья и цепи перевязали сердце, а ключ от них только у Ликса. Надёжно спрятан: выброшен в море недалеко от того маяка, давно лежит на дне, увязнув в песке. За малые секунды своего полёта до синевы воды видел, как два силуэта переплетают пальцы в молчаливом обещании не бросать то, что у них появилось.              Беречь. Хранить. Ценить.              Феликса нужно было только любить. Обожать. Вести вдоль его рук кончиком носа, наслаждаться мягкостью кожи, прислоняться к ней и прятать улыбку, когда Ли вздыхал, тянул за шею к себе и просил быть рядом.              — Всегда, — мурчаще раздалось на ухо, и тени в комнате больше не казались страшными.              Они были свидетелями того, что вырисованная надпись на плакате «Hell» — ошибка. Только рай, до которого Ликс наконец-то добрался. Падший ангел вернулся домой — в омут этой любви, которая подарила крылья, омыла всего его и заставила светиться ярче самой яркой звезды на небе. Умирать и возрождаться. Рассыпаться пеплом и собираться обратно. Умолять и теряться.              Хёнджин не хотел торопиться. С Феликсом нельзя было быстро — хотелось медленно, нежно, полно, глубоко, чтобы каждая секунда была и мучением, и наслаждением. Хотелось смотреть на него и улавливать каждую реакцию, в чём себе и не отказал — опустился ниже, обхватил головку губами, обводя её по кругу, и приставил смазанные пальцы ко входу, глазами приковываясь к лицу.              Феликс разорвался от ощущений. Ресницы задрожали, а рот раскрылся в бесшумном стоне — просто жадно ловил воздух, но он будто в лёгкие не попадал. Это всё с ним впервые — такая близость, когда так раскрыт. Телом. Душой. Всем своим естеством ради Хёнджина, который языком и горлом отвлекал от неспешного проникновения. Так же неумело вбирал длину, мазал кончиком языка по уретре, очерчивал каждый сантиметр, оглаживал дрожащий живот и следом мошонку. Старался, желая принести удовольствие.              Шторы колыхнулись, и внутрь влетел ветер. Свежий. Прохладный. С запахом дождя. Разбился о раскалённый воздух и пошёл прочь, ведь снизить температуру казалось невозможным.              Вверх. Вниз.              Язык обводит выступившие вены, пальцы раздвигают стенки.              Вверх. Вниз.              Губы отрываются от блестящей головки и следом прячут её вновь, опаляя жаром дыхания. Третья фаланга касается входа.              Вверх. Вниз.              Феликс изнывает. Впивается в одеяло, волосы Хёнджина, метается, не зная, что ему делать со всем тем, что взрывается в душе. Потребность. Жажда быть ближе. Просьба видеть, быть в расстоянии примерно нуля сантиметров и касаться. До трепета быстро и неспешно. Грубо и мягко. Нежно и страстно. Чтобы всё смешалось в один коктейль и вылилось на него, в него.              Он выгнулся и дёрнул бёдрами, проходя глубже в рот и скользя вдоль стенок горла, когда пальцы проникли сильнее. А потом ещё. Ещё. Ещё. Имя Хёнджина впивалось в уши, текло по венам и било в сознание. Нужно больше. Намного.              Феликс испустил одновременно разочарованный и расслабленный выдох, когда пустота на мгновение окутала его. Из-под полуприкрытых век наблюдал, как упаковка вскрывается по линии, презерватив раскатывается по члену и блестит от выдавленной смазки. Каплями та стекла и упала точно на одеяло меж разведённых ног, оставила липкий след на внутренней стороне бедра. Широкие ладони подтянули к себе, выбивая последние крупицы воздуха, не успевшие выйти из лёгких.              Хёнджин провёл вдоль одной ноги благоговейно — словно касался экспоната, который был огорожен красной лентой и заперт за непробиваемым стеклом. Согнул её в колене, оставил на нём поцелуй, а потом навис точно над раскрасневшимся лицом. Примкнул к губам-бантикам, когда головка коснулась входа и раздвинула стенки.              Неспешно, мучительно непонятно для сдвинувшего брови Феликса. Руки тут же нашли место на напряжённой спине Хвана. Впились в мышцы, спускались от лопаток к пояснице и в слабом свете были видны оставленные красные полосы. Хёнджин замычал от жара и узости. Чёртова слабость, запретный плод, который наконец-то оказался в его руках. И его надо испробовать со всех сторон.              С полным погружением замереть и вкусить сладость губ. С паузой выловить опаляющий рот выдох и услышать тихое «Джинни». С медленным, слабым толчком примкнуть к открывшейся шее и слизать выступившие дорожки пота. Со вторым прикусить чувствительное место под ухом. С третьим закатить глаза от лёгших на ягодицы и потянувших на себя ладоней. С четвёртым губами опять изучить своё персональное созвездие, до которого мог дотронуться только он. С пятым подцепить одну руку, вжать в кровать и переплести пальцы, шепча «Люблю».              Вбивать это в сознание толчками, застывшим в глазах обожанием и зрачками, у которых форма изменилась на сердца — им казалось это таковым. Изголовье билось о стену, поскрипывание заполонило их комнату, пронеслось на второй этаж из-за открытой двери вместе со шлепками тел, хлюпающим звуком смазки, слетающими с придыханием стонами.              Секс не был столько физической потребностью, сколько последней стеной, которая снеслась напрочь. От неё обломки, на которых выстроился пьедестал любви. Сильной. Первой. Такой, за которую в книжках хотят умереть, а в фильмах за ней или от неё бегут.              Феликс не был героем романов, Хёнджин — подавно, им далеко до Джека Воробья и Уилла Тёрнера, ничего общего с Бонни и Клайдом, Ромео и Джульеттой, Оливером и Элио. Но они были выброшенными в жизнь подростками, которых только ожидало будущее, серьёзные проблемы, сомнения, ветвления дорог. У многих в конце тупик. Но они проламывали стены.              Член вышел и наполнил разом. Ещё раз. Ещё. До того, что сердца застучали быстрее и пульс окончательно сошёл с нормальной линии. Хёнджин сжал ягодицы и толкал на себя, хотя в этом не было необходимости — Феликс сам подавался бёдрами и насаживался, видя на потолке скачущие пятна, а в выпрямившемся и подтянувшем ещё ближе к себе Хване — свою персональную смерть.              Самую красивую. Лучшую. Вжимающую ладонь в живот, чтобы чувствовалось сильнее, оставляющую следы своих пальцев на бёдрах, которые будет потом зацеловывать и зализывать. Дышащую тяжело и смотрящую точно на место соединения их тел, из-за чего становилось дурно. Будто бы напились той самой мандариновой настойки, но на деле лишь дышали друг другом и им хватало этого.              Самый мощный афродизиак — их столкнувшиеся взгляды, закусанные губы и сорванное «иди ко мне», после чего матрас проминался, одна рука заводилась над головой, а ноги сжимали бока и пятками подталкивали ягодицы для глубокого проникновения.              Строители своих судеб, которые перепишут историю под себя. Из двух отдельных сделают одну общую, о которой будут знать единицы, ведь об этом не хотелось орать на весь мир.              Второе запястье оказалось рядом с первым, пальцы переплелись, медлительность уступила быстрым, сильным толчкам. От них подбрасывало, изгибало дугой, и стоны один за другим били в лицо.              Их любовь — цветок из «Красавицы и чудовища». Яркая, пылающая алым роза, которая защищена куполом. Только если в мультфильме она начинала увядать, то у них её обволокло бессмертие.              Феликс вскрикнул, впиваясь в ладони Хёнджина и пряча этот доводящий до звона звук в прижавшихся губах. Его трясло. Плавило. Пронзало иглами, когда член особенно быстро и глубоко вошёл, прежде чем сильное тело обмякло и улеглось на его. Любимое лицо спряталось в изгибе плеча и шеи, дыша рвано и тяжело. Ликс расцепил пальцы и положил одну руку на мокрую макушку, а вторую — на блестящую от пота спину. Обнял, закрывая собой, в себе и не позволяя никому забрать это мгновение.              Хрупкое, важное, самое лучшее.              — Ты правда никуда не исчезнешь и дождёшься? — совсем тихо, хрипло.              Ли устало улыбнулся.              — Правда, Джинни. Обещаю.              

???

             Хёнджин выучился ненавидеть время, а Феликс — им пользоваться. Каждый день напоминал ту самую идеальную сказку, о которой грезили, но в реальности получали лишь стекло и боль. Хван напарывался на осколки сменяющих друг друга дат в календаре, а Ликс умело отворачивал его, забивая все мысли собой. Своим смехом, улыбкой, любящим взглядом, короткими поцелуями, когда Соён отходила от них, трепетными касаниями по утрам, тихим сексом по вечерам или под обед, когда дом погружался в молчание, а бабушка либо справлялась на улице с делами, либо уходила в гости.              Когда они были одни, Феликс бегал в длинной футболке по бедро, Хёнджин догонял его, обхватывал со спины и кружил. Щекотал бока, а потом струны души, целуя до беспамятства, расплывающегося тепла и ощущения того, что это всё бесконечно правильно.              Как они жили без этого? Варились только в дружбе, не понимая, что до полноты им не хватало открыться по-настоящему и найти свою тихую гавань, которая будет защищать от ветров, штормов и десяти-бальных землетрясений. В отношениях поменялось лишь то, что они больше не скрывали навязчивое желание заботиться друг о друге — Хёнджин теперь спокойно мог притягивать к себе Феликса и укрывать его от холода, а Ли как обычно подходил со спины к выводящему мемуары в своём дневнике Джинни, выключал свет лампы и вёл зевающего и уставшего за день работы в саду и на огороде хёна к кровати.              Они оставались друзьями, делясь своими переживаниями, устраивая шуточные драки, смеющиеся со всякой фигни и орущие от фильмов ужасов. Это не была ванильная история, от которой морщился нос и сводило зубы от чрезмерного количества сахара. Это было про то, что мысли наконец не терзали голову и сердце билось в спокойном темпе рядом с ним, держа его руку в своей и видя в чужих глазах такой же яркий мир, который они не позволят кому-то сломать.              Феликс переписывался с мамой, стуча ногами по матрасу. Отметал некоторые объявления с репетиторами — созвонился с ними и понял, что по подаче и атмосфере совершенно не его. Зато выцепил всё же двух — и по литературе, и по английскому. Ему сразу сказали, сколько книг надо будет перечитать, но Ли не испугался — это он любил делать, тем более ему придётся занимать свою голову хоть чем-то в первой половине дня и ночью, ведь до вечера, когда Хёнджину будут выдавать телефон в части, нужно дожить, а после него — постараться мыслями не закопать себя. Ещё посоветовали сборники, и Миссис Ли уже всё купила — стопка новеньких книг лежала на краю рабочего стола.              По возвращению в Пусан его будет ждать учёба и только она. Феликс пообещал себе, что будет стараться, грызть гранит науки, лишь бы поступить туда, куда хочет. Тяжело. Уйдёт много нервов, кружек кофе, его будут глодать страхи и сомнения в том, что не выйдет. Но… Как он может сдаться в самом начале пути и даже в середине? Если начал, то иди до конца. И как бы сильно ему ни хотелось уже сейчас представлять, что совсем скоро его день будет сводиться до школы-рабочего стола-кровати-школы-рабочего стола-кровати, приходилось принимать эту реальность.              Через тернии к звёздам. Через нежелание к мечте. Через сложность к своему будущему и Хёнджину.              Дверь скрипнула, и Ли тут же повернул голову. Улыбнулся, откладывая телефон и потянулся — тело уже затекло в одном положении.              Вернувшийся только что вместе с Соён из центра Чеджу Хван подошёл к кровати, присел на корточки и потянулся вперёд, ловя своими губами чужие. Смял нежно, мягко, каждый раз пытаясь запечатлеть и отпечатать в памяти эти мгновения, потому что совсем скоро будет по ним скучать.              До их уезда оставалась всего неделя. Одна мучительная неделя, которую Хёнджин видел в календаре и мысленно ненавидел. Лето подходит к концу. Огненный шар на небе больше не обжигает кожу, в ветре скользит уже надвигающийся запах осени, море не такое тёплое, как было в июле. Даже листья на деревьях начинают желтеть. Один только мандариновый сад будет радовать вечной зеленью.              — Пошли, хочу тебе кое-что показать, — шепнул Хёнджин и потёрся кончиком носа о другой.              Ликс тут же поднялся, хрустя позвонками, и последовал за Хваном. Они прошмыгнули мимо готовящей на кухне Соён — она огородила парней от работы, чтобы те нормально отдохнули и не забивали себе мозги бытовыми делами. И так уже помогли сполна, теперь был её черёд возвращаться в привычный образ жизни. Только промокшее из-за ливня бельё она им до сих пор припоминала, а они отводили взгляды в сторону, пытаясь не покраснеть.              Когда спрыгнули с крыльца, Хёнджин переплёл пальцы и потащил обернувшегося через плечо Ликса — мало ли бабушка увидит в окне их сцепленные руки. Они ожидаемо оказались среди оранжевых плодов, которых стало ещё меньше — часть ушла на варенье, другая перешла во владения Гевона и теперь тут остались лишь редкие мазки оранжевого. В ноздри забился сладкий запах, колющая лёгкие свежесть, но всё было неважно. Ли глазами перебегал от куста к кусту, пытаясь понять, что именно хотел показать ему Хёнджин. Везде всё было по-старому — никаких цветных лент вдоль ветвей, никаких предметов мебели по типу стульев и резных столиков, ничего, что удивило бы.              Они пришли к центру сада, но Хван не отпустил руку — наоборот, сжал крепче и повёл к дереву. Феликс свёл брови, видя перед собой привычную кору. Вот одно сердце с именами прадедушки и прабабушки хёна, вот второе — его дедушка и бабушка, вот третье — его родители, а вот…              В горле резко пересохло и под дых ударили невидимым кулаком. Глазами-блюдцами смотрел на вырезанную половинку сердца с буквой «Х» внутри, пока собственное в груди распадалось на тысячу осколков. Ли уставился на улыбающегося Хёнджина, который поднял с земли нож и протянул его на вытянутой ладони. Вторая половина пустовала и должна была быть заполнена, выведена чужой рукой, как признание и уверенность в том, что это всё не исчезнет.              Хван не стал отнимать выбор. Он держал на раскрытой ладони не лезвие, а перо, которое должно было либо остаться в чернильнице и находиться там до лучших времён, либо вывести подпись, которую уже невозможно будет стереть.              Феликс сглотнул, испуганно смотря в чужие глаза. Если оставить здесь свой след, свою букву рядом с чужой, то он будет на виду у всех — Соён, их семей, которые потом вернутся на Чеджу и пройдут сюда. Какая у них последует реакция, когда рядом с инициалами сына они увидят те, что принадлежат его лучшему другу на древе, которое фиксировало следы любви уже четвёртое поколение?              — Хёнджин, — голос дрогнул, глаза метнулись к дорожке, будто бы непременно вся родня должна была вывалиться сюда и застать их за этим делом. Он даже не смог сформулировать продолжение, находясь в полной растерянности.              Но Хёнджин чувствовал и понимал, что творится у его любви внутри. Точно так же гулко билось его сердце, когда бабушка решила сегодня завести с ним осторожный разговор по пути в центр. Интересовалась, есть ли кто на примете у него, общался ли он с девушками и были ли они вообще. Хван тогда свёл брови, не понимая, к чему клонит Соён, и попросил сказать прямо — уже ведь взрослые люди, а не дети, которым по десять лет.              — Ты давно интересуешься парнями? — прилетевший в лицо с ветром вопрос заставил остановиться. У него даже пакет с крышками для банок, которые они взяли, чтобы отдать знакомой на рынке, выпал из рук. — Точнее — Феликсом.              Бабушка тоже остановилась рядом. Сжала лямку сумки крепко-крепко и оглядела растерявшегося внука с ног до головы. А он сразу же почувствовал себя именно тем провинившимся ребёнком. Захотелось сбежать. Спрятаться. Засунуть голову в песок, как это умело делал страус, или превратиться в птицу, чтобы улететь обратно в дом и запереться в комнате.              — Т-ты про что? — выдавил из себя, пытаясь судорожно понять, как ему действовать и что говорить.              Хёнджин страшился признаваться в своей ориентации близким опять же по той причине, что его оттолкнут и не примут. В мире, где нормальным считался только один тип отношений, а всё остальное — сплошное отклонение от системы, люди с презрением и злостью смотрели на таких, как он. Будто бы перед ними стоял насильник или убийца, а Хёнджин всего лишь хотел любить и жить. Не приносящий вреда обществу, он становился для него угрозой. А почему? Потому что не повысит демографию страны, позволит себе приходить с работы и оказываться в руках любимого человека, осмелится переплести с ним пальцы в публичном месте?              Но людям нельзя было доказать то, что он такой же, как и они — с теми же чувствами, желаниями, потребностями. В нём цвело добро к окружающей среде, но лепестки пытались затоптать, смешивая с грязью, листья — обламывали и грязные руки желали доползти до корня, чтобы выдернуть эту «неправильность» посредством психотерапевтов, препаратов, кулаков.              Это болезнь.              Какая? Любить человека, а не пол? Любить личность, а не букву м/ж? Обрести дом не только материально, но и духовно независимо от половых органов?              Какая болезнь? О чём люди строчили в интернете и почему так отчаянно пытались затоптать тех, кто просто хотел жить?              И самое страшное — Хёнджин не знал, окажутся ли его близкие среди тех, кто вырвут в нём корень, или среди тех, кто не увидит в нём ошибку природы.              — Скажи, что мне показалось и это не тебя вчера целовал Феликс в бассейне, — в голосе нет ни угрозы, ни злости. Простая растерянность.              Соён несла мальчикам выжатый сок, напевая под нос песню. В её жизни всё было хорошо — внук и его друг под боком, приносят смех и помощь, Гевон почти что каждодневно оставляет цветы у двери, а потом сбегает, будто ему шестнадцать. Он бросил пить, промышляя теперь только созданием настойки, но в будущем планировал отказаться и от этого. Ради Соён готов был выкинуть свой самогонный аппарат — она так сильно нравилась ему уже десять лет, что места себе не мог найти и не знал, как подобраться. Оказалось, что отношения с соседкой были слухами, которые кто-то своим длинным языком разнёс по всему острову, поэтому Соён сначала присматривалась, да и до сих пор продолжала. Но внимание от него приятно получать. Прогуливаться с ним по улочкам Чеджу, растягивать губы в улыбке и заливаться хохотом, запрокидывая голову, когда засмотревшийся Гевон спотыкался и рассказывал первое, что придёт на ум.              В такие моменты было легко, не так одиноко. Соён подумала, что можно дать шанс не только деревенскому романтику, но и себе. Просто вновь оказаться счастливой — не такой, как была с мужем. Его никто не заменит даже после смерти. Но просто позволить за собой ухаживать, а себе — заботиться о ком-то, поправляя плохо завязанный галстук, разливая чай, невзначай протирая пыль под опущенным взглядом.              Привыкла за годы к одиночеству в доме, но за его пределами помогала подругам с их хозяйством, детям, бегающим неподалёку, предлагала свежую выпечку и улыбалась, когда они приносили ей ракушки, которые бережно хранились в коробке.              Всё было хорошо. На душе немного тоскливо, ведь её ребята скоро уедут. Оставят после себя очередные воспоминания, и здание с поющими полами, поскрипывающими дверьми опустеет окончательно. Будет висеть шлейф их присутствия, материально отобразится на фотографиях, которые она позже распечатает, и глаза будут утыкаться в пустые диваны и стулья, на которых сидели они и их родители.              Соён вздохнула, свернув на дорожку, но тут же замерла. Поднос едва не выпал из её рук, когда она увидела сидящего боком на краю бассейна Феликса, а между его ног из воды вырос Хёнджин, опираясь на каменную кладку возле бёдер. Они улыбались, о чём-то перешёптывались и целовались — бесстыдно переплетались языками и терзали покрасневшие губы.              У Соён пульс подскочил. Кажется, аж перед глазами потемнело. Она моргнула, думая, что это всё какая-то странная проделка разума, но нет — ребята всё на тех же местах. Только Хёнджин резко сгрёб Феликса в охапку и потянул на себя — и вот они уже в бассейне оба, подняли за собой брызги и заставили заволноваться не только воду, но и побледневшую бабушку.              Она ушла на крыльцо, отцепилась от подноса, который с гулом приземлился на столик и села в кресло. Долго смотрела в одну точку, воспроизводя то, что увидела. Её внук целовал своего лучшего друга.              Её внук целовал своего лучшего друга.              Хёнджин — Феликса.              А Феликс — Хёнджина.              Такая простая мысль не укладывалась в голове. Ей срочно нужно что покрепче. Настойка, корвалол, чай с ромашкой. Да что угодно, чтобы вывести из этого состояния, когда процессор перегрелся и задымился двигатель.              — Ба, всё в порядке? — она не знала, сколько просидела, но к ступенькам крыльца подошёл Хёнджин с накинутым на шею полотенцем, а позади него шёл Феликс. Оба улыбались, смотрели на неё, а Соён и слова сначала не смогла вымолвить. Лишь кивнула и уголки губ дёрнулись вверх.              — Мы с Ликсом пойдём фильм посмотрим, если что — зови.              — Хорошо… Вам, может, чай приготовить? — сглотнула вязкую слюну, поворачиваясь, и в проходе стоял уже Ли, держась за косяк.              — Бабушка Соён, спасибо за предложение, но не надо.              Она качнула головой и проследила за тем, как закрывается дверь. Слышала удаляющиеся голоса и нарастающее биение сердца. Внутри по ней будто бы молоточком стучали и не чинили, а разбивали — все мысли по поводу того, какая невестка однажды появится в их доме и будет оберегать внука, какую свадьбу они закатят на весь Сеул, а потом приедут и будут праздновать в кругу семьи на Чеджудо, как однажды услышит по телефону новость о пополнении в семье и будет нянчить правнука или правнучку, подарит маленькому созданию всю любовь и увидит на значимом для себя месте в саду четвёртое вырезанное сердце.              Это всё просто рухнуло.              Соён не спала всю ночь, впервые так сильно страдая от давления и от навязчивых вопросов. А родители Феликса и Хёнджина знают об этом? А когда это всё началось? А были у них только поцелуи или нет? Может, так просто учились? Ну, кто-то делает это на помидорах, яблоках, Соён вообще не знала на чём — отбросила одеяло и прислонилась спиной к изголовью кровати, смотря на закрытую дверь и пытаясь найти хоть какое-то оправдание.              Но Соён видела то, как они смотрели друг на друга. Не как друзья. Точно такими же глазами Юджин одаривал Бёль с момента их знакомства и по сей день, так же разглядывал Мистер Ли свою жену и расплывался в точно такой же улыбке, какая мелькала на веснушчатом лице по отношению к Хёнджину.              Это не дружба. Она такой не бывает. Не между мальчиком и мальчиком. Да даже и у девочки с парнем такого «просто так» не могло случиться.              Поэтому, видя сейчас растерянное лицо Хёнджина и упавший пакет, Соён всё поняла и убедилась в своей догадке. Он трясся. Как осиновый лист, который вот-вот упадёт и сорвётся от ветра. Непременно рухнет в какую-нибудь лужу и просто не выживет, оказываясь затоптанным. Сердце сжалось от этого. Бабушка выдохнула и подошла к внуку, утягивая его в объятия. А он даже не поднял рук, уставившись на дорожную разметку и знак, кричащий «осторожно, дети».              Хёнджин его не увидел, не услышал, потерял бдительность и позволил себе окунуться в океан той любви, из которой он будет вынужденно выброшен на берег. Утягивал туда за собой Феликса и целовал до расплывшихся серебристой вуалью пузырьков, жарких ладоней, отгоняющих прохладу бассейна. Он просто хотел быть как все и не стесняться, не бояться.              Но Хван забыл, что был поломанным звеном системы.              — Не говори родителям, — выдавил из себя, ощущая, как мосты внутри ломаются.              Соён отодвинулась и взяла его за щёки. Карие радужки заблестели от пелены, которая накрыла их.              — Не скажу, — пообещала она, выдыхая и внутренне ругаясь, что так неосторожно это всё начала. Нужно было мягче. Спокойнее.              А не так, что её самый любимый и единственный внук превратился в оставленного на дороге котёнка.              — Ты теперь меня ненавидишь?              Мимо пронеслась машина с громко играющей музыкой. Но потом смертная тишина накрыла дорогу. Соён дышать перестала, услышав этот вопрос.              — Родной, ты что? — она тут же прижала его к своему плечу, и на сей раз Хёнджин обнял, цепляясь за её кофту. — Ты чего, милый? Как я могу тебя ненавидеть? За что?              — За то, что я его люблю, — мурашками прошлось по предплечью, пробралось по шее и заставило волоски встать дыбом. — Очень сильно. Уже шестой год, — копившиеся внутри слова вырывались, ведь бабушка открыла ту дверь, которая была закрыта для всех, и теперь слушала, поглаживая дрожащей рукой волосы и спину. — Мне никто не нужен, кроме него — никакие девушки, никакие парни… Я… Я боялся, что если кто-то узнает, то меня перестанут любить и запретят мне видеться с Феликсом. Я не хотел этого. Не хочу его терять. И тебя с родителями тоже не хочу.              — Джинни, солнце, — по ней полоснули ножом и от такой раны обязательно останется шрам — сильный, огромный, зудящий, своей уродливостью напоминающий о том, как все были слепы и не пытались подобраться к тому, кто в их поддержке на самом деле отчаянно нуждался. — Никто бы не посмел от тебя отвернуться.              — Я читал на форумах и видел в кино, как таких, как я, гнобят, — закрыл глаза, пряча влажные ресницы и вдыхая запах духов — цветочный, резко бьющий в нос, но такой родной. — И делают это даже близкие. Я не хотел…              Соён отняла от себя его лицо и стёрла мокрые дорожки. Её губы тоже дрожали — от печали, боли, злости и осознания, что Хёнджин представлял, как его оттолкнут от себя мама с папой, даже она — та, кто всегда была рада его компании, прыгала с ним в классики, когда ныли суставы, слушала все истории, который генерировал детский мозг, играла в прятки и водила по саду, с самого детства прося всегда быть честным, ведь Соён не осудит. Соён поможет, выслушает, будет рядом. Даст подзатыльник, но потом принесёт горячий чай с печеньем. Заставит собирать мандарины и мыть посуду в наказание, но потом позовёт смотреть телевизор, и загребёт по обе стороны в свои объятия детей, оставляя поцелуи на макушках.              — Друзья на века? — вытянула мизинец, присев перед пятилетним Хёнджином на корточки.              — Друзья на века, — кивнул он, беззубо улыбаясь и отвечая на этот жест.              И сейчас она вдруг ощутила вот эту гигантскую пропасть. Выдохнула, продолжая окутывать теплом своих ладоней лицо, а потом перехватила Джинни под руку, подняла пакет и двинулась с ним по дороге. У него ноги еле-еле делали шаги, а непонимающий взгляд упёрся в бабушку.              — Расскажи мне про Феликса. Тоже тебя любит?              Хван поморгал, с запинкой ответил: «тоже любит».              — Он красивый… Вы очень друг другу подходите, — облизнула губы, а у Хёнджина в голове полная неразбериха и тотально сломавшийся механизм. Перед ним красным мелькало слово «ошибка», но оно растворялось с каждой последующей минутой и с каждым вопросом Соён, которая действительно интересовалось тем, о чём он писал только в своём дневнике.              Так прошёл час. Два. Они походили по центру, купили то, что им было нужно, не прекращая разговаривать. Хван с опаской это делал, пытаясь выловить хоть единый намёк на то, что бабушке неприятно или противно это слышать, но она была внимательна, улыбалась, смеялась, и его как-то отпустило.              В один момент Соён затянула его в лавку украшений. Там висели всякие жетоны, браслеты, собранные из ракушек, красивые кольца с большими и мелкими камнями. Хёнджин, держащийся за два пакета с продуктами, не понял, зачем они сюда пришли. Рассматривал стены, увешанные ещё магнитами и напоминающие по атмосфере каюту в корабле — просто морская сеть загораживала круглое окно, которое зачем-то открывало взор на соседнюю лавку с пряжей. В ней столкнулся взглядом с какой-то женщиной, но тут же отошёл подальше, встав по правую сторону от Соён. Бабушка переговаривалась с мужчиной возле станка — он делал гравировку на металле покупателям, которые следили за плавающими в аквариуме рыбами.              Позади них шумели люди — голоса переплетались, кто-то зазывал клиентов к себе, вопя о скидках, а кто-то перекрикивал их и говорил, что там невыгодно. Проехал мимо даже мотоцикл, оставляя за собой клубы выхлопного газа. Но у Хёнджина зашумело в ушах, когда бабушка дёрнула его на себя и на ухо сказала две вещи, от которых подкосились ноги и слёзы скопились в уголках глаз. Он стоически держался, чтобы не дать волю эмоциям здесь — у всех на виду. Но не смог сдержаться, когда они спустя пятьдесят минут покинули территорию рынка и оказались относительно наедине. Хёнджин опустил пакеты и прижался к бабушке, благодаря, а она в ответ сказала, что просто желает ему счастья. И с родителями будет говорить вместе с ним. И, если надо, с отцом и матерью Феликса обмолвится парой слов, но это уже в крайнем случае.              Первой вещью, пробившей Хёнджина до дрожи, было разрешение оставить на дереве след, но только в том случае, если любил по-настоящему и понимал, что не отступит ни через год, ни через два. Люди сходятся и расходятся, это нормально, но, если на коре вырезалось сердце, то вырезалось и чужое имя на собственном — том, которое билось в груди. Это было как сакральное действие, обещание самому себе, что не предаст свой выбор никогда и будет беречь чувства, нести их до конца.              Но один он не сможет этого сделать.              Поэтому Хёнджин протягивал на ладони нож, говоря тем самым «ты мне нужен, но, если не уверен, всё нормально, я пойму. Я свой выбор сделал. Это ты. И я об этом не пожалею. Никогда.»              Феликса трясло. Он смотрел на лезвие, прокручивал в голове рассказанную историю и позволял развернувшейся внутри буре впитаться в него.              Хёнджин любил и сделал первый шаг.              Феликс обожал и совершил последний.              Взял нож, облизнул губы и подошёл к коре, проводя пальцами второй руки по свежей ране дерева. Залечил её прикосновением, извинясь, что причинит боль. Кончик лезвия упёрся в ствол. Неприятным скрежетом наполнил сад, но спустя пару минут поставил точку в виде буквы «Ф». Отошёл на шаг и посмотрел на чуть перекошенный рисунок, а следом — на остальные, которые были выше. Положил ладонь на самый центр. Сверху её накрыла другая, что больше и шире.              А потом Хёнджин мягко потянул на себя, забрал нож, бросил его на землю и попросил закрыть глаза. Ошарашенный одним сюрпризом Феликс не был готов ко второму, но всё равно послушался. Чувствительность обострилась на максимум — нос слишком резко стал улавливать смешавшийся аромат апельсина и мандарина, уши — шёпот листьев, который ласкал невидимыми лентами, обволакивал горло и почти что нежно сдавливал его. За опущенными веками прыгающие точки, складывающиеся в портрет Хёнджина.              Феликс вздрогнул, когда на ключицы опустилось что-то тонкое, небольшое и тут же обжегшее горячую кожу холодом. Щёлкнул замок. А потом прозвучало «открывай».              Ли проморгался и посмотрел вниз. На подушечках среднего и безымянного пальца Хёнджина лежало железное сердце. Пухлые губы раскрылись и с них слетело написанное на английском «Уилл Тёрнер», а потом кулон перевернулся. И на обратной стороне, выбитое острым, точным шрифтом, проступило другое слово.              — Хёнджин, — Хван назвал Феликса своим именем, проводя большим пальцем по гравировке.              Воздух перестал поступать в лёгкие. Ликс замер, чувствуя, как холодок металла внезапно становится раскаленным, будто выжженное клеймо. Его собственное сердце бешено колотилось, пытаясь вырваться из груди и прильнуть к этому железному. А потом Хёнджин вытащил из-под футболки точно такой же кулон с надписью «Джек Воробей». Дрогнувшими пальцами Феликс подцепил его, перевернул и уголки губ дёрнулись вверх.              — Ёнбок, — совсем тихо произнёс он, видя, как блестит металл.              Вторая вещь, о которой сказала Соён: «Мы с дедушкой носили парные сердца. Этот мужчина — сын Мистера Гона, который сейчас на пенсии и который нам вырезал послания на металле… Быстро делается, совсем недорого. Если ты хочешь, можем попросить, чтобы тебе и Феликсу оформили что-нибудь».              Хёнджин не верил в то, что происходит. Смотрел, как огрубевшие руки снимают со стены два кулона и их обладатель спрашивает, какую гравировку выполнить. В моменте растерялся, но потом понял, что хотел бы носить над бьющимся сердцем другое — с именем своей любви.              И пусть мелькающий Джек Воробей будет заставлять улыбаться, пока прислоняющийся к груди Ёнбок будет греть душу.              Феликс обхватил шею и приблизил к себе, накрывая губы своими. Прижался больно, нужно, необходимо, а Хёнджин уместил ладони на талии и в ответ смял нежно, мягко, трепетно. Касаниями говорили: «Люблю», — переплетёнными языками твердили: «Только тебя».              Были друг для друга закатом и рассветом — неповторимыми и единственными на полотне Земли. Луной и Солнцем, освещая дни и ночи. Кислородом, позволяющим дышать тогда, когда хочется задохнуться. Тишиной, в которой комфортно молчать. Миром, который только предстояло изучить.              И даже если сейчас у них не было больше времени, впереди была вся жизнь.              На груди висели кулоны с их именами, на дереве была запечатлена их связь. Оставалось только пронести всё это и помнить.              А они бы и не смогли забыть. Это уже невозможно.              

???

      Оставшаяся неделя вихрем пронеслась меж ними. Отбросила на две стороны — на одной они постоянно сидели в комнате, на пирсе или в саду и обнимались, а на второй — собирали вещи, готовились к предстоящему отъезду и смотрели на билеты на самолёт. Хёнджин должен был улететь в девять утра, а Феликс на пять минут позже. Эти бумажки заставляли их тяжело вздыхать и смотреть тем самым взглядом, который был каждый год.              Не хотели расставаться.              Хотели продлить лето.              Не хотели отпускать друг друга.              Хотели так же бегать по пляжу, смеяться, пинать мяч, прыгать в бассейн, смотреть фильмы, да то же самое варенье готовы были варить, лишь бы не покидать солнечный Чеджудо, который на сей раз подарил им нечто большее, чем дружбу в детстве — глубинное чувство, благодаря которому они с лёгкостью считывали эмоции друг друга, понимали, когда лучше взять за руку, а когда лучше отойти и не трогать.              Две детали соединились и запустили механизм, который уже никто кроме них самих не смог бы сломать.              Ни родители, которые по телефону узнали о том, чего даже не подозревали. Мать Феликса словила истерику, пока отец слишком резко отзывался о неправильности всего этого. Хёнджин тогда держал его за руку и массировал ладонь, пока светловолосый затылок утыкался в стену и губы-бантики крепко сжимались. Под конец прозвучало: «Прилетишь, дома поговорим».              Страшно не было. Он знал, что родители ведут себя так, когда чем-то шокированы и проявляют эмоции, как могут. Но… Страшно ему не было только пока, ведь Хёнджин сидел рядом с ним и успокаивал своим присутствием. Он вселял уверенность, и она перепрыгнула на Ли, когда он услышал в зале, как Соён ругалась на Юджина и просила его быть отцом, а не закостенелым мужиком, у которого перед глазами сломалось всё будущее сына. Бёль, на удивление, пыталась одёрнуть мужа и встала на сторону бабушки и Хёнджина, но в ответ прозвучало то же самое обречённое: «Дома поговорим». Заводские настройки родителей.              Поэтому нервозность была в крайние дни, ведь теперь каждое смс, каждый звонок были натянутыми и сухими. Ограничивались лишь одним «как дела?» и пожеланиями доброго утра и спокойной ночи. Прямо так, как когда-то боялся Феликс. Но Соён клала руку на его плечо, сжимала, улыбалась и говорила, что всё будет хорошо. Внутри кольнуло.              Почему, по сути, посторонний человек поддерживает его больше, чем родители? Ему бы хотелось вернуться в Пусан, зайти домой не с тяжёлым грузом на душе, а с пониманием, что от него не отвернутся. Но Феликс не был в этом уверен.              Ночь перед вылетом была ужасной. Бабушка сидела на диване, по оба бока — парни, которые пересматривали альбом с фотографиями её молодости. А дальше открылся тот, который был про них — хроника прямо с семи и восьми лет с мелькающими изредка подписями даты и всякими словами.              «Хёнджин перепутал воду и соджу.»              «Феликс измазал кухню в тесте.»              «Мальчики запустили мяч в окно.»              На последней фотографии засмеялись. Бёль тогда умудрилась сфотографировать вытянувшееся лицо Хёнджина, разинувшего рот Ликса и нёсшую таз мандаринов Соён. Уже вместо картинки видео, как разлетается стекло, внутри дома орут мужчины, сперва подумав, что началась перестрелка, которой и быть не могло, на кухне разбилась тарелка, оранжевые плоды покатились по земле, а дети тут же ломанулись врассыпную.              — Я тогда спрятался в гараже, — тихо посмеялся Хёнджин.              — А я в саду.              — Ну и дурак, — буркнул Хван, шипя от прилетевшего в плечо кулака. — Ну тоже додумался — это первое место, куда всегда ходила ба.              — Ну не в будку же мне было лезть, — вздохнул он и скрестил на груди руки.              Они перелистывали страницы альбома до тех пор, пока не закрыли обложку. Соён посидела в объятиях с ними пару минут, а потом позволила пойти в комнату. И там уже Хёнджин и Феликс друг от друга не отлипали — целовались, касались, фотографировали глазами, тёрлись кончиками носов и прижимались к ладоням. Запоминали последние мгновения друг с другом перед долгой разлукой — если повезёт, то увидятся зимой на дня четыре, летом — на пять, осенью — на пару суток. Раньше ждали дольше, но… Ощущалось всё как-то иначе.              Хван поднялся со скрипнувшей кровати, опустился на колени и достал дневник. Положил его на бёдра Ликса и сказал, чтобы открыл последнюю страницу, когда уже самолёт взлетит и в иллюминаторе он увидит удаляющийся остров и вату облаков. Желание открыть его сейчас прогрессировало, но Хёнджин утянул в поцелуй и как-то стало всё равно.              Просто хотелось вот так — чувствовать его присутствие и держать пальцы переплетёнными. Не смыкали глаз до последнего, замечая уже, как по стенам мягко скачут лучи рассвета. Феликс лежал на груди и слушал биение сердца, подстраивался под дыхание, сдерживал внутри себя боль, а Хёнджин пропускал пряди меж пальцев и прижимался губами к макушке.              Они не хотели отпускать друг друга. Но мир за стенами их общего пространства диктовал свои правила.              В аэропорту им приходилось идти плечом к плечу, сохраняя эту мучительную, сантиметровую дистанцию. И на каждом шаге их руки совершенно «случайно» сталкивались — тыльная сторона ладони о прохладные пальцы, мизинец о мизинец, — ловя ускользающее, украденное тепло коротких прикосновений. Каждое такое мимолетное столкновение било по нервам разрядом — сладким и болезненным одновременно.              Соён еле сдерживала слёзы, плотно сжав губы, чтобы не заплакать тут же, на месте. Она крепко, по-матерински, обнимала их по очереди, прижимая к себе так сильно, будто пыталась вдохнуть в них частичку своего тепла на весь предстоящий путь. Говорила, задыхаясь, как сильно их любит и что всегда, до самого конца, поддержит, пока будет жива.       На табло зажглись цифры. Голос в динамике на всё помещение с ожидающими своего времени людьми сообщил о посадке на два рейса. Хёнджин и Феликс подхватили сумки и попали в коридор встрепенувшихся пассажиров. Бабушка помахала им рукой, а сама отвернулась и пошла побыстрей на выход — никогда не любила прощаться, особенно так. Не была сентиментальной, но платок уже промок, а на рубашке осело пару мокрых пятен.              Они шагали по стеклянному коридору, залитому бездушным светом, и с каждым шагом расстояние между ними становилось все ощутимее, физически давя на виски. Толпа разводила их, разные пункты посадки указывали на то, что пора разойтись. Выбились из этого потока людей, достающих паспорта с билетами, всего лишь на мгновение, чтобы проститься.              Хёнджин улыбнулся, Феликс попытался сделать то же самое.              — Напиши, как будешь дома, — попросил Хван, желая прикоснуться, но единственное, что они могли себе позволить — короткое объятие.              Ли закрыл глаза, утыкаясь в плечо носом и вдыхая аромат парфюма.              — Ты тоже… Люблю тебя, — шёпотом на ухо.              И в ответ такое же искренне «И я тебя». Феликс поднял сумку и первым отвернулся, видя перед собой расплывающуюся табличку с номером платформы. То же самое сделал и Хёнджин, позволив себе огладить взглядом напряжённую спину всего лишь раз.              Они не помнили, как добрались до гейтов, до своих мест, когда успели сдать багаж, не услышали щелчков ремней безопасности. Находились в какой-то прострации, когда стюардессы говорили сначала на корейском, потом на английском. Феликс в иллюминаторе увидел, как взлетает один самолёт с дальней полосы.              Насильно оторвали от земли, прошлого, друг друга. Ненавистная жизнью разлука.              Отвернулся, сжимая подлокотники. Спустя пару минут и он уже видел под собой удаляющийся остров, который был ему вторым домом, его маленькой солнечной Австралией, куда они с семьёй уже не ступали долгое время. Хотя зачем им? Чтобы поддержать связь с теми, кто сам этого не хочет? Не нужно.              Не стоит терять минуты, часы, годы из-за тех, кто не дорожит тем, что имеет. Бывает больно отпустить, но так надо.              Феликс отпустил — дядю с тётей, у которых была уже своя жизнь, умерших дедушку, бабушку, двоюродного брата. Он помнил о них, но больше не взращивал надежду, что с родственниками когда-то что-то наладится.              У него была другая семья — не кровная, но та, которая подарила ему безопасность, прекрасное детство, счастье, любовь.              Феликс выудил из рюкзака дневник. Потрёпанная чёрная обложка с резинкой, красный кусочек ткани, являющийся закладкой. Он находился в самом конце, прямо там, где Хёнджин просил открыть его ночью. Ли абстрагировался от зашумевшего по правую сторону мужчины, который выудил ноутбук, от успокаивающей заплакавшего ребёнка женщины по левый край. Облизнул губы и снял резинку. На колени тут же упала свёрнутая бумажка, но к ней Феликс решил подобраться в конце — после исписанной страницы.              Если ты читаешь это, Ёнбок-и, то наступил конец лета (почти, спасибо армия). Сейчас я действительно считаю, что это правильно — пойти туда в этом году, хотя сначала… Ты сам помнишь мою реакцию, не буду писать о том, как в моменте на всех обозлился, захотел сбежать и послать всё к чёрту… А ой, написал. Блин, и не зачеркнуть ведь.              Ликс улыбнулся, ведя пальцем вслед написанным буквам.              В общем, это правда правильно. И с учёбой будет легче — не придётся вспоминать, чем я там занимался до армии и бегать потом с курсовыми. И… И с тобой будет легче, Ёнбок-и. Кажется, если бы ты поступил в следующем году в Сеул, был бы там со мной, я бы просто не смог от тебя уйти. Мне бы было тяжело. Хотя даже сейчас так и есть — пишу, представляю, что совсем скоро мы будем сидеть в самолётах и вернёмся к привычной жизни, и как-то плохо. Без тебя всё не то.              Феликс поджал губы и сглотнул ком.              Но мы закалённые. Сколько лет виделись только один раз в году на пару месяцев? А тут я постараюсь выбить отпуск и прилететь к родителям, а потом к тебе — вряд ли у тебя получится попасть в Сеул. Учёба. Все дела. Ты же ещё школота :)              «Сам только в этом году выпустился, дурак» — подумал, закатив глаза.              И не думай, что я только в этом году окончил школу. Слишком предсказуемо будет, Ликси.              Ли вздёрнул брови. Да как он…              Я слишком хорошо тебя знаю. Так уж случилось, что я ещё твой лучший друг — если ты забыл. Уже как одиннадцать лет. Мне ничего не помешает любить тебя и дружить с тобой :)       Феликс улыбнулся, ощущая привычное тепло. Будто бы вместо страниц он держал за руку Хёнджина и снова касался оголённой только для него души.              Знаешь, что я понял? Время — это вообще ни о чём. Совсем.              Шесть лет. Я ждал тебя шесть лет, Ли Феликс. Шесть долгих лет, от одного нашего лета до другого, живя лишь воспоминаниями о твоём смехе и обещаниями, данными в темноте под звёздным небом Чеджу. Шесть лет я ловил каждое твоё изображение на экране телефона, альбомов, каждое голосовое сообщение и звонок, и мне хватало этого, чтобы дышать. Чтобы ждать.              И я дождался.              Так что теперь твоя очередь. Совсем чуть-чуть. Всего ничего по сравнению с вечностью, которую я себе пообещал, глядя на наше сердце, тебя и кулон. Полтора года или чуть больше (я пока не знаю, в какую часть меня закинут) — просто миг.              А потом… Потом у нас всё наладится. Навсегда. Не через экраны, не через звонки, а вот так.              Я возьму тебя за руку — вот этой самой рукой, что пишет сейчас эти строки — и мы просто пойдём. Погуляем по улицам Сеула, по Пусану, по Ичхону, хочешь, даже в Австралию мотнёмся, когда соберём деньги. Вообще куда угодно, ты только скажи. Рука об руку. Вдвоём.              Мы всё наверстаем. Я обещаю. Просто подожди меня совсем чуть-чуть. И я больше тебя не оставлю.              Навсегда твой Хёнджин. Который лучше Уилла Тёрнера ;)       P.s. если захочешь, почитай всё остальное, что я писал. Я тебе доверяю. И так уже открыл всю душу, а это просто мелочь.              На страницу упала слеза, оставила пятно, как напоминание о том, что ему больно и хорошо одновременно.              «Дождусь, Джинни, обязательно».              Прижал дневник к своей груди и сделал глубокий вдох. Всё равно на стук клавиш, на плач ребёнка, на ходящих меж рядов стюардесс, которые предлагали еду. Самую большую ценность имела эта вещь — исписанная вдоль и поперёк. А потом он посмотрел на колени, где лежала свёрнутая бумажка. Поднял её, медленно раскрыл и перестал дышать.              Это был рисунок. Некогда чёрно-белый, но теперь пылающий красками. Непрофессиональный, с неровными линиями, штрихами, где их не должно быть, но живой. На нём Феликс в мандариновом саду, касается рукой ветки и отодвигает её, улыбаясь. Поцелуями краски оставлен оранжевый, зелёный, голубой, а если присмотреться — в глазах мерцают звёзды.              Ли вжался затылком в изголовье сидения и взялся за кулон.              Ёнбок. Это было выбито на железном сердце и вышито нитями на живом, бьющимся в груди только для одного человека.       Хван листал на фотоаппарате сделанные за это лето фотографии. И в самом конце он видел своё солнце — только проснувшееся, загораживающееся от объектива, улыбающееся ему ярко. Оно пряталось в одеяле, утопало в его длинной футболке, обнимало плечи Соён, готовило брауни с испачканными в тесте щеками и кончиком носа, щурилось от слепящих лучей и смотрело так пронзительно, будто бы было напротив него, а не на экране.       Хёнджин. Переливалось на свету, пока пальцы оглаживали выгравированное имя, а потом к нему прижимались губы, напоминая, что расстояние временно.              Феликс был не в силах оторваться от рисунка. Теперь понимал, каким его видит Хёнджин — ярким, уникальным, с мерцающими звёздами в глазах и вечно улыбающимся. Таким же неповторимым, как каждый закат и рассвет, которые являлись взору на жалкие минуты.       Время быстро ускользало из пальцев, разбивало сердца разлукой и утягивало в прошлое трепетные моменты. Но оно текло стремительно. На сей раз это было только на руку.       Им надо всего лишь подождать, и эти полтора года вдали пронесутся по щелчку пальцев. Если закрыть глаза, то можно увидеть, как они бегут навстречу друг к другу, падают на мокрый песок, пока рассыпающиеся пеной волны касаются босых ступней, смотрят до бесконечности долго в глаза и целуются.       Мизинцами скрепляют обещание быть рядом.       А ещё любить.       До бесконечности и обратно.