Назови меня своим именем

      Стрелка рисовала круг. Один, два, три. Вела обратный отсчёт для суток, а потом для вторых. Феликс мечтал метнуться уже куда-нибудь к зиме и пропустить конец августа, а вместе с ним и осень.       Сидит во главе стола, возле ног лежит сумка, а на скатерти крепко сцеплены пальцы, прячущие в коконе предплечий телефон. На нём совсем недавно зажглось «Я дома, Ликси», и незамедлительно пришёл ответ «Я тоже».              Хотя это мало сейчас напоминало ему то самое место, в котором он жил долгое время. Там всегда было светло, уютно, персикового цвета стены будто бы согревали вместе с разбросанными по дивану декоративными подушками. Всегда на телевизоре крутилась какая-нибудь программа, чтобы тишина не давила на виски́. Хотя раньше даже молчать здесь было приятно — лежать в своей комнате и смотреть в потолок, ощущая умиротворение, или сидеть на кресле у окна, читая книгу.              Да Феликс готов был открыть даже те самые сборники для подготовки к экзамену и забить свои свободные часы репетиторами и учёбой, лишь бы не сидеть вот так — в одиночестве, когда напротив на него смотрели родители.              Испытующе, не так, как обычно. Переглядывались и вновь обводили опустившего голову сына. Не замечали, как трясётся нога под столом, как сильно большой палец оставляет синий полумесяц на мягкой коже ладони. У него внутри обволакивающее тоской желание вернуться обратно на Чеджу и спрятаться в объятиях Хёнджина. Закрыть глаза и не позволить никому напасть.              Хён защитит. Всегда так делал.              Но сейчас его не было рядом. Только воображение могло нарисовать силуэт, однако это бесформенное нечто не приносило той же надежды, что опасность обойдёт стороной. Она надвигалась, как буря. Собиралась тучами, из-за которых свет ламп казался блеклым. Вдали громыхало пока невысказанными мыслями. Напряжение затопило квартиру, и Феликс уже по щиколотки сидел в этом холодном море.              Тик-так. Тик-так. Тик…              — Ничего не хочешь рассказать?              Так…              Феликс сглотнул. И часы уже было не слышно. И телевизор вообще не работал, накладывая кокон безмолвия на их квартиру на седьмом этаже.              — Так я уже всё рассказал, — не так громко, но достаточно, чтобы родители уловили его слова.              Мама спрятала лицо в ладонях и тяжело выдохнула, пока отец упёрся взором точно в лоб. Вот-вот и расплавит кожу, расколет череп, доберётся до мозгов и постарается вправить их, чтобы выбилась всякая дурь.              — Нет, не всё, — ледяной голос окатил до пробежавшихся по предплечьям мурашек. — Когда это началось?              — Два года назад. Сейчас идёт третий, — попытался унять трясущуюся ногу, но та, как назло, застучала по полу быстрее.              — Нет, ты не понял. Когда это началось? — надавил отец, наклоняясь вперёд, и даже огромное расстояние, отделяющее один конец стола от другого, показалось мизерным. Вот-вот и ощутит это опаляющее до волдырей дыхание на себе.              А что Феликс скажет? Что они играли в игру, и Хёнджин просто в один момент оказался ближе? Они обвинят его в том, что произошло, а это меньшее, чего хотел бы Ли. Если в сторону себя сможет стерпеть и обидные слова, и безразличие, и холод, то в его — нет. Ни капли. Хёнджин не заслуживал этого.              — Ну, — зажегся экран — уведомление о погоде. Обещали дожди. — Мы сидели в комнате и играли в монополию. Я просто посмотрел на него иначе.              — А почему ты не мог посмотреть «иначе» на какую-нибудь девушку в школе или на улице? Вокруг их очень много, Феликс. Очень.              Ощущал фибрами тела, как отец закипает и держится из последних сил, чтобы просто не подскочить и не начать вести себя так, как он делал обычно. Агрессия ко всему сущему и давно исчезнувшему пробуждалась и становилась его кислородом. Но он никогда не хотел быть монстром ни в глазах жены, ни в глазах сына, отчего цеплялся за последние тонкие нити спокойствия. Однако было тяжело.              — И чего ты молчишь? — на предплечье легла ладонь жены, чуть сжимая. — Я понимаю, что ты сейчас подросток. У тебя гормоны играют, вот этот весь максимализм, каждый справляется с этим по-своему, но, Феликс, бросай это всё, — подбородок дрогнул, в ушах зашумело, и из углов потянулись тени. — Друг — это друг. Я же не бегу к Юджину и не начинаю, упаси господи, целовать его. Тем более, он мужчина. Мужчина, — по слогам отчеканил последнее слово.              Попытался впечатать эту простую истину, но Феликс сидел непробиваемым. Он не хотел слышать, не хотел понимать и принимать. Желал просто сбежать в комнату, закрыться и написать Хёнджину. Позвонить ему, чтобы услышать его голос и перестать ощущать себя так — будто совершил преступление и его ведут на эшафот.              Невидимые цепи натягивались, слюна тяжело проглатывалась, и отец крепче сжимал сцепленные руки.              — Ты перерастёшь это. Мы… Мы нашли специалиста, который поможет тебе, — с запинкой выдавил, видя, как дрогнули плечи сына. — К нему нужно будет походить полгода и…              Феликс ничего больше не слышал. Его выбросили куда-то далеко за пределы этой квартиры всего лишь из-за одного предложения. Бывшие крупицы надежды, что его примут таким, какой он есть, рассыпались и развеялись прахом над всем Пусаном.              Какой специалист? Его действительно считали поломанным и рассчитывали, что можно будет перепрошить на нужный им лад?              Сердце болело при каждом ударе.       Последний уровень — финальная битва с боссом, ради которой он с Хёнджином берёг своего персонажа всё лето. Кулон уже будто бы прирос к ключицам, напоминая о них, о том времени, что они провели вместе, об оставленном на дереве следе, который стал их самым сильным признанием и обещанием. Прямо сейчас у Хвана была своя битва в Сеуле, а у Ликса развернулась в Пусане.              Одинокий Джек Воробей больше не собирался сбегать от опасности — это было уже не про поющие полы, лающих псов, разбитое из-за мяча окно. Это было про жизнь.              Про его жизнь.              Про ту, которую он будет видеть от первого лица двадцать четыре на семь до самой смерти.              Про ту, в которой из-за каждого совершённого выбора ему придётся самому вариться в чувствах и эмоциях. И родители не смогут натянуть на себя его шкуру, чтобы понять всего полностью. Не смогут прямо сейчас ощутить, как парой слов выбросили его на улицу и заставили волочиться под грозой боли.              Забавно, что только в самолёте, крепко держа дневник и кулон, Феликс понял, чего хочет. Просыпаться по утрам и видеть перед собой растянутые в улыбке пухлые губы, собираться в университет на ту специальность, которую выбрал сам, а не на ту, что посоветовали люди извне, идти по улицам города и утопать в его суете, записаться в фитнес-центр и на плавание, до которых никак не мог добраться, потому что постоянно было не до этого.              Он желал приходить в свой дом, где будет только он и встречающий его Хёнджин. И неважно, это маленькая студия недалеко от центра или квартирка на окраине. Главное, что рядом. Главное, что всё равно потом переедут, потому что сами не смогли бы долго терпеть тряски в общественном транспорте.              Феликс грезил о путешествиях, хотел увидеть этот полный красок мир, даже если тот не смог бы принять его настоящего. Так, просто приоткрыть завесу захватывающих дух видов, сфотографироваться на фоне… Эйфелевой башни? Китайской стены? Самого большого в мире водопада? Да даже можно утопать в зелени лесов, объятиях озёр, падать в океан цветов и глотать бьющий в лицо ветер.              Он хотел просто жить, не ощущая на себе прицел родительских глаз, которые напоминали ему винтовку и вели по нужной им дорожке, когда дело касалось будущего.              — Вы себя сами слышите? — выдавил из себя Ликс, наконец поднимая взгляд на оборвавшегося на полуслове отца и на выдохнувшую мать. — Специалист? Серьёзно? Этот мозгоправ не изменит мою ориентацию.              — Ёнбок…              — Я гей, — уже не чувствовал боли в ладони, хотя ноготь скоро грозил проткнуть кожу. — Принимать это или нет — ваше дело. Но меня не изменить.              — Давай мы попробуем? Может, всё наладится и ты будешь… — мама осеклась, так и не договорив, а Феликс всё понял.              Он грустно хмыкнул, продолжая в одиночку волочиться под грозой и щуриться от ливня разбитой надежды.              — Нормальным? Ты это хотела сказать? — сглотнул, и тени потянулись к нему быстрее, море достигло бёдер, и где-то в комнате начала тонуть «Чёрная Жемчужина» с Уиллом Тёрнером. — А вы не думали, что я счастлив? Вот такой — поломанный, необычный, но счастливый?              — Ёнбок, — отец потерял прежнюю спесь злости.              — Что «Ёнбок»? — Ликс перевёл на него внимание. — Я всегда был Ёнбоком, когда случалось что-то плохое, когда оказывался виноват, когда разбил дорогую вазу и получил двойку за сочинение. Вы знаете, что я это имя начал ненавидеть, потому что именно Ёнбока всегда тыкали лицом в грязь, как нашкодившего щенка? — подтянулся на стуле и сгрёб ближе телефон. Чтобы спасти Уилла Тёрнера, Джек Воробей должен сначала спасти себя. — Я молчал и глотал, молчал и глотал, потому что боялся сказать в ответ что-либо. Думал, что это уважение к родителям и моя доля — просто терпеть, потому что вы знаете, что делаете, вы хотите, как лучше, и даёте мне пинок, чтобы я больше не оступался. Но… Ничего вы сейчас обо мне не знаете.              У Феликса дрожал подбородок, а пульс был похлеще, чем после забега на километр. Он видел широко распахнутые глаза, замершие силуэты, походящие на восковые фигуры, и балансировал на канате, хотя заведомо знал, что оступится и полетит в пропасть. Просто хватался за ту смелость из последних сил и выплёскивал копившееся долгие годы чувство.              — Вы всегда слушали меня, хотели, чтобы я вам доверял, принимали меня, несмотря на все наши ссоры, так почему вы отворачиваетесь от меня сейчас? — как-то мутно стало перед глазами, и блики запрыгали слишком часто. — Вы позволили мне выбрать профессию, проводить время так, как я этого хочу, заклеить все стены плакатами, ездить с одноклассниками и учителями в другие города на экскурсии, выбирать ту одежду, которую я хочу, и никогда не критиковали мой стиль. Так почему сейчас вы забираете у меня одно единственное право любить?              Феликс обещал себе, что не будет дрожать. Но он один — подросток, напротив тех фигур, которые давили его весом авторитета и силы. Это те люди, которые имели над ним власть — моральную, финансовую и физическую. Это те, кто его воспитал и перед кем он постоянно склонял голову или вступал в баталии, когда сам загорался, но никогда не переходил черту. А сейчас впервые стёр её, заставив родителей затаить дыхание и просто впитывать, как губки, каждое слово.              — Я хочу быть счастливым — такими же, как и вы, — опустил взгляд на пальцы, которые сжимали предплечье, и на ладонь, что легла сверху и накрыла их. — Я хочу видеть перед собой того, кого я люблю, жить там, где я хочу, пробовать себя в разных сферах, чтобы найти свою… Просто… — облизнул губы и выдохнул. — Ваш неидеальный, поломанный сын хочет быть рядом с человеком, а не буквой, которая определяет его пол. Разве это плохо?.. Разве я из-за этого плохой?              Феликс чувствовал вновь, как застыло время и все вещи в пространстве. Смертная тишина снаружи, бешено разгоняющаяся кровь внутри. Переставшие дышать родители, глотающий через рот воздух сын. Он подхватил телефон, сумку и пулей пронёсся мимо них. Залетел в свою комнату, тут же закрывая дверь, и прижался к ней. Из-за плотно задёрнутых штор было темно, но это неважно. Лучом света стал белый экран телефона, который Феликс разблокировал, и тут же набрал Хёнджину.              Ему бы просто услышать голос. Просто хотя бы на минутку.              Под раздающиеся гудки прошёл к кровати, забрался на неё и прислонился спиной к стене. Стал комкать одеяло, сжимая мобильник.              Облегчённый выдох сорвался с его губ, когда навязчивый звук перестал идти и протянулось такое родное «Всё в порядке, Ликси?»              Теперь да. Теперь всё хорошо.              — Я только что поговорил с родителями, — тише сказал, подтягивая под себя ноги. Тонкая полоса света пробилась на стол, рваной линией прыгнула на подушку и дотянулась до руки.              — И как? Как всё прошло? — на фоне хлопнула дверца.              — Тебе честно сказать? — смешок соскочил с губ, но весело не было. — Ну… Высказался так, что отец и мать просто смотрели на меня. Сносно. Не знаю, как дальше что будет.              — Ликс, — мягкость голоса обняла с расстояния и набросила плед на плечи. — Они примут. Всё будет хорошо.              Упёрся затылком в стену и закрыл глаза. Он верил хёну. Не мог не делать этого. Только сейчас, как бы ни хотел, не получалось. Для кого-то такой разговор мог быть пустяковым, но для Феликса — это первый переворот, когда внутри не скрывалось то, что глодало его пару лет. Родители слушали его мысли, из которых он был соткан, внимали этой правде, с которой он делился только с Хёнджином. Им теперь оставалось его только услышать и понять. А Феликс не был уверен, что это произойдёт так, как было в прошлом.              Хёнджин стоял на балконе и сжимал перилла. Смотрел на просыпающийся Сеул с пятого этажа и улавливал прибежавших на площадку ребят из его подъезда, заводящих машины людей, которые спешили на работу, гуляющих с псами соседок. Видел перед собой родные окрестности, но хотел, чтобы рядом стоял Феликс. Чтобы можно его было в реальности взять за руку и сказать, что правда всё будет нормально — это лишь пустяки по сравнению с теми проблемами, которые существуют в мире. И они решаемы. Хван был уверен, что Миссис и Мистер Ли не отвернутся. Походят сами не свои пару деньков, а потом поговорят уже нормально без всяких эмоций.              — А у тебя там как?              Хёнджин обернулся, видя в окне готовящую на кухне Бёль.              — Пойдёт. Мама просто спросила, как у нас всё. Сказала, что говорила с папой после звонка, ругалась с ним. В итоге ни к чему не пришли и… Долго рассказывать. Он пока на работе, увижу его только вечером. — Провёл пальцами по глазам и зевнул.              Устал. Не спал почти всю ночь, варился в каше мыслей и терзал самого себя предстоящим будущим. Тело просило отдыха хотя бы на ничтожные часы. И, как всегда, его услышали, даже с расстояния улавливая настрой и понимая.              — Иди поспи, Джинни.              Хван посмотрел на отблески солнца в окнах дома напротив. Они напоминали другое — то, которое совсем недавно он держал в своих руках, грелся о него и впитывал в себя каждую частицу. Запоминал аромат мандаринов, целовал рассыпавшиеся по щекам звёзды, переплетал пальцы и просто… Просто дышал им.              — Ты тоже отдохни, Ликси.              Расставаться даже так не хотелось, но гудки разрушили созданную сетью связь. Хёнджин вернулся в квартиру, столкнулся с улыбнувшейся ему уголками губ матерью и поплёлся в комнату. Она была небольшой, но обставленной с уютом. Больше всего ему нравился угол с кроватью — там стена была полностью заклеена вырезками из журналов, скачанными из интернета картинками с мотивационными фразами, любимыми актёрами и музыкальными группами, распечатанными на обычной бумаге, фотками, где он ещё ребёнок, подросток.              Он был с семьёй, в одиночку, покоряя Сеульскую площадку, с ребятами из школы, с которыми поддерживал хорошее общение. Даже с последнего звонка успел приклеить снимок, где стоял по центру, лентой в обе стороны тянулись парни, обнимая друг друга за плечи, ниже находились сидящие на стульях девушки, а между ними — классная руководительница, натянув маску непроницаемости. Только присутствующие знали, что она потом плакала, рассматривая сделанный для неё плакат с их отпечатками ладоней, словами благодарности и подписями.              А ещё их было бесконечно много с Феликсом.              Хёнджин лёг на кровать, укрылся одеялом и проложил глазами мысленную дорожку вверх.              Вот они вдвоём сидят на крыльце, мокрые, уставшие, потому что работали на огороде и в саду так, что кожа успела обгореть. Феликс щурился от солнца, прислонив висок к перилам, а Хёнджин смотрел точно в объектив и застыл с раскрытым ртом, из которого в этот момент вылетало: «Ма, ну ты зачем фоткаешь?»              Поднялся выше — и вот они уже дети на вершине горы, а отцы держат их на своих шеях.              Чуть правее — склонившиеся над мангалом и следящие за готовящимся мясом.              Ниже — Феликс на спине Хёнджина раскинул руки, подобно крыльям самолёта. На лицах улыбки. Счастливые. Живущие каждым летом так, будто встречали его в первый раз.              Хван опустил веки и плотнее укутался в мягкое одеяло. С мыслями о нём засыпал, видел в мутной пелене перед собой его размытый силуэт, красный маяк, о каменное подножие которого разбивались волны, слышал отголоски смеха и десятки фраз. Ни одну не запоминал, но было так хорошо, словно он оказался дома. Не том, который огорожен четырьмя стенами, а том, у которого оболочкой является душа и бьющееся сердце.              Там было так хорошо — Хёнджин тянул руку и ощущал, как с ним переплетают пальцы, как его подталкивают к концу пирса и подводят к воде. Покрытая золотом поверхность хранила последние лучи уходящего солнца. Размазанный по небу закат был как всегда прекрасен. И словно время застыло вновь.              Но всё рассеялось, веки нехотя разлиплись, и комнату окутал уже не свет, а темнота. Хван нащупал мобильник — почти семь вечера. Открыл всплывшие уведомления и хрипло посмеялся с мемов, присланных Ликсом, поставил лайк на сообщение про первый открывшийся сборник по литературе, который спустя пару страниц обратно закрылся, и наконец поднялся.              В голове, как ни странно, пусто — ничего не напрягало. Только в груди как-то неприятно, словно чьи-то руки сдавливали лёгкие и мешали нормально дышать. Отец, наверняка, уже дома. И меньше всего хотелось видеться с ним. Но надо. Опять это «надо», которое невозможно избежать.              Хёнджин пошёл в самое сердце их квартиры — кухню. Там всегда находилась мама, но сейчас у барной стойки сидел только папа и смотрел на свои сцепленные руки. Весь напряжённый, бьющий пяткой по перекладине стула. Возле него стояли бутылка с закрытым коньяком, тарелка с какой-то нарезкой и две рюмки.              Хёнджин тихо выдохнул, подошёл к нему и приземлился напротив. Он больше не прятал взгляд — зачем ему это? Отец сам говорил, что он вырос, а значит пора вести себя не как ребёнок, который натворил глупость и боялся в этом сознаться, а как взрослый.              Всё теперь было иначе, и это лето изменило в нём что-то, нажав на переключатель.              — Привет, — проронил Юджин, так же смотря в лицо сына.              — Привет.              Повисшее молчание разбавлялось шумом разбивающихся о раковину капель, двигающейся стрелкой часов и собственным сердцебиением. Юджин откупорил бутылку, налил в две рюмки алкоголь, подвинул одну сыну, а свою взял и выпил. Сразу же налил вторую, незамедлительно осушил её и только потом закусил. Он не мог вести разговор вот так — на абсолютно трезвую голову, в которой ещё вереницей крутились мысли похлеще всех вместе взятых американских горок. Однако Хёнджин не торопился — даже не притронулся к спирту, пребывая в нервном ожидании.              — Как настрой перед армией? — ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу.              — Пойдёт, — повёл плечом и положил локти на стол.              — Завтра надо будет сходить в парикмахерскую… Мама тебя уже записала на обед.              — Да, она говорила.              — Ещё… Кхм, вещи надо будет собрать.              — Да там по мелочи, управлюсь меньше, чем за час.              Юджин качнул головой. Что-то вообще ничего не шло. Налил ещё одну рюмку, выпил, но вместо расслабленности ощутил ещё большую нервозность. Оно не должно работать так — всё же всегда было наоборот.              — Много фотографий наделал на Чеджу? Если да, то надо завтра сходить распечатать сразу, чтобы…              — Пап, — перебил Хёнджин и заставил рот закрыться. — Да, я гей. Нет, я не изменюсь. Да, мне нравятся парни, а точнее только один, и я не посмотрю на девушек так, как на него. Нет, я не брошу Феликса ни сейчас, ни после армии.              Отец поперхнулся. А теперь уже Хёнджин залпом опрокинул в себя коньяк и зашипел. Хороший. Сразу же прожёг горло и разлил по глотке тепло. Вот бы ещё дрожь выжег, которая проскальзывала в голосе, цены бы ему не было. Закинул в рот полоску сыра и посмотрел опять на застывшего Юджина.              — А за что ты его любишь?              Из всех десятков вопросов задал точно тот, который заставил Хёнджина поперхнуться. Ударил в сердце и разлил по тому мёд от одной мысли о личном солнце.              — За то, что он существует. Один такой, — откашлялся и покрутил в пальцах рюмку. — Разве нужна какая-то причина, чтобы любить человека? Я просто ощущаю, что он мой — тянусь к нему, спокойно рядом с ним, хорошо и тихо. Хочется отдавать ему самое лучшее, а на себя подзабивать. В ответ, правда, получаю всё то же самое, — вспомнил, как каждый раз на него косился Феликс и перекладывал часть еды с тарелки обратно, чтобы было поровну, как, несмотря на просьбу посидеть в стороне, всё равно спустя пять минут подскакивал и помогал нести вёдра — просто брался одной рукой за ручку рядом с пальцами Хёнджина и перенимал часть веса на себя.              Это безвозмездная забота. Это десять шагов между ними, где навстречу друг к другу они делают ровно по пять. Это страсть, переплетённая с нежностью. Это наэлектризованный воздух, который не убивает, а оживляет. Это порхающие бабочки, которые не скручивают живот и не отрывают от земли, а которые подталкивают в спину обоих идти дальше по жизни. Вместе. Вдвоём. Не стоять на одной точке, а продвигаться по учёбе, хобби, интересам, целям и стремлениям.              Это понимание, что хочется жить не только ради кого-то, но и для себя, ведь любовь другого человека заставляет посмотреть на своё отражение иначе. Комплексы становятся достоинствами. Чужое мнение стаптывается, а собственное обретает силу.              Многие считали это чувство слабостью, ведь оно застилает розовой пеленой разум и набрасывает очки, которые потом разбиваются и стёклами внутрь вонзаются в глаза, когда правда о предмете обожания всплывает наружу и всё уже не так радужно.              Но для Хёнджина это было силой, которая заставляла его думать о будущем. Он хотел себе хорошую работу, чтобы обеспечивать уже не только себя, но и Феликса. Думал о том, какой ремонт можно было бы сделать в будущей квартире, чтобы он удовлетворял разным вкусам. Уже ощущал, сколько скандалов может возникнуть на этой почве, ведь всё, что касалось перестановок и изменений в доме, непременно заставляло обоих вспыхивать. Но то было бы временным. Подумывал над тем, что путешествовать хочет уже не только из-за Ликса, но и потому что сам желает увидеть многогранный мир.              Желание развиваться прогрессировало над ленью, энергия стала похожа на родник — такая же кристально чистая, бьющая потоком и не смеющая останавливаться.              Хёнджин бы не ощутил потом этих осколков из-за разбившихся розовых стёкол — он не носил очков. Изучил Феликса вдоль и поперёк и разочароваться в нём уже не сможет. Как и сам Ли знал все слабые и сильные стороны, понимал чужой характер так же, как и свой. Не без изъянов, но уже родной. И отказываться друг от друга не собирались, ведь приросли. Со всеми плюсами, минусами. Проникли под кожу и оставили следы похуже, чем тот, что был на дереве.              О такой любви не хотелось кричать. Они желали просто хранить её в своих руках, защищая от ветров презрения, ливней осуждения, цунами насмешек и бурь отторжения. Это тихая радость, заключённая в тёплых взглядах, прикосновениях и шёпотом произнесённых словах.              Хёнджин собирался её беречь. А Феликс ни за что не хотел её терять.              — Даже если ты будешь против, я не уйду от него, — Хёнджин сам налил себе коньяка и выпил ещё.              Морально тяжело было вести разговор с тем, перед кем он когда-то трясся и скрывал это всё шесть лет. Слишком много и долго варился во всех чувствах в одиночку. Теперь слой за слоем обнажался, и его будто бы выставили голым перед толпой зевак. В их руках — помидоры, и неизвестно, закидают его или оставят чистым.              — Мне тяжело это принять, — выдохнул Юджин и потёр глаза. Первый снаряд крутился меж пальцев, а Хёнджин уже был готов к удару. — Правда, тяжело. Я ведь думал, что всё, как у… Ну, как у всех — ты найдёшь себе девушку, будешь приводить её к нам в дом. Бёль научит её готовить твою любимую еду, пока мы с тобой будем в моём кабинете разбираться с чертежами и говорить просто о том, о сём, — сцепил пальцы перед собой и сжал их сильно. — Когда-нибудь у вас была бы свадьба и ты позвонил бы мне с новостью, что скоро станешь отцом. Ты был бы хорошим папой, Хёнджин. Даже лучше меня, — Юджин как-то поджал губы и совсем невовремя накатили слёзы. Он никогда не плакал, не позволял себе этого, но коньяк стал эмоциональным слабительным. — Помнишь, как мамина подруга привела дочку, чтобы Бёль посидела с ней, а её неожиданно вызвали на работу?              Хёнджин кивнул, сам ощущая ком в горле.              — Я пришёл вечером и увидел, как вы лежите на диване и спите. Работал телевизор. Ты был весь уставший, но, когда встал, тут же пошёл её кормить, а потом играл с ней и улыбался так по-тёплому… Я сразу же понял, что твоим детям в будущем повезёт… Но… Но у тебя ведь никогда не будет своего ребёнка теперь… Мне просто тяжело принять, что такие отношения могут иметь место. Я люблю тебя, правда, — как-то уже трясло всего. — Но я не понимаю всего этого.              Хёнджин облизнул губы. Налил спиртного и себе, и отцу. Они стукнулись рюмками и выпили. Пока в тени коридора стояла мама и вслушивалась в разговор, нервно прикусывая ноготь, на озарённой светом кухне тёк слишком личный разговор.              — Вряд ли поймёшь. Просто… Ты любишь же маму? Вот я так же люблю Феликса.              — Тяжело… Тяжело, — приставил ладонь к щеке и совсем устало посмотрел на Хёнджина. — Я, наверное, плохой отец.              Хван тут же замотал головой.              — Нет, пап. Для меня ты всегда будешь самым лучшим. Даже если не примешь меня, всё равно таким останешься, — Хёнджин посмотрел на потолок и поморгал чаще. — Ты просто от Феликса не отворачивайся, пожалуйста, и относись к нему, как прежде. Ему там самому сейчас не лучше.              Юджина дважды полоснули. И ощущалось это хуже, чем порезы ножом, которые случались во время готовки по неосторожности.              — Когда я говорю, что мне тяжело принять, это не значит, что я буду любить тебя меньше, Джинни, — наклонился через стол и сжал плечо. — Я постараюсь… Правда, но это не будет быстро.              — Спасибо, — уголки губ дрогнули вверх. Совсем расчувствовался. Даже мама в коридоре положила руку на сердце и сжала ткань кофты.              — А по поводу Феликса — он мой крестник, как второй сын. Первого люблю, почему второго перестану? — вернулся на своё место и протёр руками лицо. — Созвонюсь позже с Даном, поговорим по этому поводу.              — Я думал, вы уже, — Хёнджин подцепил ещё один кусочек сыра и отправил в рот.              Юджин помотал головой.              — Там Бёль только созванивалась с Ёнджин. Тоже интересный разговор вышел. Не забивай себе голову…              Хёнджин был бы рад, да не мог. Всё, что касалось него и Феликса автоматически забивалось в голову и покидать её не собиралось. Однако отец умело соскользнул на другую тему — предстоящий уход. Стали обсуждать, в какую часть Хван может попасть и пришли к обоюдному и не менее грустному выводу, что есть все шансы оказаться в Военно-воздушных войсках из-за первой категории. Но там на месте ещё скажут, ведь распределение велось по прибытию на пункт отправки.              Потом пошли к университету, будущему. Юджин сказал, что планировал с матерью купить квартиру недалеко от них — в доме через пару улиц продавалась однокомнатная, небольшая, но достаточно уютная. У сына загорелись глаза, а у отца укоренилась идея подарка на двадцатилетие.              Неизменно за этим последовала тоска по тому дню, когда Хёнджин только родился. Каким был маленьким, орущим и не дающим им покоя в первые недели. Они уже волосы на себе были готовы рвать в то время, лишь бы не слышать этот плач. И тут уже мать не могла стоять в коридоре — прошла на кухню, села рядом с сыном и обняла его за плечи.              Воспоминания потекли рекой. Приятные, заставляющие смеяться, а порой совсем грустные и давящие на открытые раны. Хёнджин смотрел на родителей и понимал, как сильно ему повезло — оказаться в любящей семье было тяжело в их время. Всё больше случаев, когда брак походил на Пизанскую башню. Только если всемирная достопримечательность уверенно стояла под наклоном, в жизни людей она падала, разрушая десятки проведённых вместе лет и судеб.              Причины? Ушедшие чувства, скандалы с пустого места, холодность, измены, запои.              Хёнджин не видел всего этого, но слышал от других — как отцы проводили вечера за соджу, как матери постоянно на них из-за этого орали, как вместо ласковых слов по отношению ко всем в квартирах звучали упрёки, сплошные недовольства и давящая на виски атмосфера, когда хотелось лишь сбежать.              Хёнджину повезло — он не застал подобного. Для него дом был оплотом, тихой гаванью. Привести сюда Феликса — и большего ему будет не нужно. Только… В голове зажглась идея, что с Ликсом у них на двоих должно быть что-то своё. Однокомнатное, например, недалеко отсюда. То место, которое они построят под себя и превратят маленький кусочек квадратных метров в многоэтажке в свой собственный остров.              «Чёрная Жемчужина» найдёт свой причал, никакие штормы не потревожат бегущего впереди Джека Воробья и следующего за ним Уилла Тёрнера.              Обязательно всё так и будет.              Надо всего лишь подождать, когда дата на календаре изменится вновь и выпустит его обратно в большой мир, где Хёнджин уже будет не один.              

???

             Время действительно походило на воду, только Феликс стал сравнивать его с рекой. В одном месте она была спокойной — стояла без движения и лишь обитатели снизу могли разгонять её.              Это было его днём. Медленно тянущимся, проходящим сначала безвылазно дома за учебниками, а потом в школе, в которой учителя стали ещё больше наседать, уроки бесконечно долго удерживали учащихся и не хотели отпускать на перемены. Прибавились дополнительные занятия, поездки к репетиторам. Ликс мог заниматься онлайн, но он просто не хотел находиться дома. То сбегал в библиотеки, то подольше задерживался на вахте, то нарочито медленно шёл по улицам Пусана и рассматривал вывески, прохожих. Отводил взгляд, когда замечал за окнами кафе гуляющих по парку парочек, чуть улыбался бегающим бездомным животным и останавливался возле уличных музыкантов.              Хотя бы так расслаблялся.              Но порой река имела особо быстрое течение. Журчала, бежала и ускользала из пальцев. Это были те самые вечера, когда на телефон приходили смс или долгожданный звонок. Феликс тут же прекращал решать тесты, учить теорию, делать уроки и ходить из стороны в сторону, пересказывая монолог на английском. Он брал мобильник и падал животом на кровать, не в силах сдержать улыбку. А потом слышал голос, который убаюкивал.              — Привет, Ёнбок-и, — и Феликса больше нет.              От него какая-то физическая оболочка, внутри которой ураганом взрываются десятки эмоций. У них был всего час, чтобы поговорить. Постоянно. И Ли сначала рассказывал об учителях и их навязчивых требованиях, о том, что набрал больше баллов за пробник сейчас, чем за тот, что сдавал летом, что распечатал наконец фотографии с Чеджу и вложил их в альбом. А потом слушал тихий и мягкий голос Хёнджина, закрывая глаза и представляя его.              Только теперь в темноте опущенных век он видел не того привычного Хвана — вместо блондинистых волос был короткий ёжик его натурального цвета. Когда по видеозвонку показалась новая версия, Феликс разинул рот. Мог только моргать, пока Хёнджин неловко улыбался, щурился и облизывал губы, спрашивая идёт ли ему. А Ли кивал болванчиком, желая провести по стрижке ладонью.              Феликс упирался подбородком в предплечье и наслаждался отведёнными им минутами. Хёнджина закинули в Военно-воздушные войска на техническое обслуживание и инженерию. Когда он услышал свою фамилию и часть, куда попал, внутренне не смог сдержать радости. Всё же это было близко по сфере будущей деятельности, и можно было набраться опыта. К тому же местом назначения стала авиабаза Осан в городе Пхентхэк. Всего шестьдесят четыре километра к югу от Сеула. Такое малое расстояние от дома. Совсем ничтожное по сравнению с остальными местами.              В армии было не так плохо. Помимо навыков, которые Хёнджин приобретал и улучшал, здесь были приятные люди. Кто-то — такие же подростки, собирающиеся в университет, кто-то — уже в более зрелом возрасте, взявшие академ и вовсе окончившие обучение. Они утопали днём в работе, в перерывах на обед собирались за столом и, если сначала было как-то неловко, то потом смех заполонял ряды, разговоры то и дело шумели, подобно рою пчёл. Хёнджин нашёл хорошего соратника в лице Ли Минхо, с которым они попали в отдел диагностики.              Рассказывал, что в свободные часы выбирались на свежий воздух, лежали под лучами солнца, пока было тепло, и просто обсуждали, кто откуда и какие планы на жизнь. Хван, упираясь локтями в колени, внимательно слушал каждого. Не так открыто говорил по поводу себя, скрывая отношения, но всё равно расслаблялся. И с каждым следующим человеком всё больше понимал, как много разных взглядов существует.              Кто-то мечтал о семье, кто-то — о вершинах карьерной лестницы, кто-то — о домике в глуши, потому что надоела городская суета, а кто-то в противовес предыдущему грезил о квартире в высотке. Двое молодых парней мечтали переехать в другие страны — один в Испанию, другой — в Китай. Один двадцатипятилетний мужчина из части ремонта потирал пальцы, пока рассказывал, что желает заделаться фермером. А вот другой двадцатишестилетний из обслуживания систем навигации и связи говорил, что хочет много работать, чтобы заниматься благотворительностью. Кто будет помогать, если не он? Сам выбрал себе этот путь и хочет его продолжать, ведь даже хотя бы одной тысячью вон может помочь кому-то собрать сумму на операцию или купить вещи. Но даже среди таких мечт у развалившегося на земле и опустившего веки подростка была простая — жить в кайф, чтобы никто не доставал.              Какими же разными бывают люди.              — А ты о чём мечтаешь? — спросил Феликс, перекатившись на бок.              — Просто о счастье.              Для него оно заключалось в мелочах — в свежем воздухе, в солнце, в осознании, что он не стоит на месте, а двигается вперёд и его даже отмечают старшие, как трудолюбивого и способного. Счастье Хёнджин видел в звонках с семьёй — смехе матери и причитаниях отца, что у него снова сгорел ужин. Хотел сделать как приятно, а получилось как всегда. Расплывался в улыбке каждый раз, как Ликс делился своими достижениями или поливал самым отборным матом физичку, которая думала его завалить, но он выкрутился и всё-всё на доске написал.              Даже в один момент вскочил и вышел на улицу, хватаясь за волосы, когда Ли рассказал, что в конце сентября лёд между ним и родителями сдвинулся.              Они приняли. Подошли, обняли, поговорили. Оказывается, это было так просто сделать, но люди отчего-то привыкли закрываться и смотреть на всё только со своей колокольни. Стоит лишь один раз засунуть себя в шкуру другого и хотя бы попытаться увидеть мир его глазами, так сразу всё меняется. Либо остаётся привычное осуждение, либо… Либо родители больше не смотрят отчуждённо, а с теми же любовью и заботой, начиная с нуля выстраивать фундамент доверия. Шаг за шагом. Кирпич за кирпичом так, как в прошлом.              Хёнджин тогда на корточки присел. Улыбался как самый последний дурак и всё глядел на застеленное звёздами небо, зная, что в Пусане на него так же устремлены карие радужки с вкраплениями янтаря.              — Правда всё в порядке? — не веря, переспросил, желая вновь услышать слова, которые окутают его невидимым одеялом и защитят от холодного воздуха.              — Вроде да… По крайней мере, мама стала спрашивать по поводу тебя, моих чувств. И как-то, ну знаешь, нет больше только вопросов «как дела в школе?», «как у репетитора прошло занятие?». Будто всё встало на свои места.              Вот это было счастьем — знать, что с Феликсом всё хорошо. А большего ему пока было не нужно.              Дни летели за днями. Времена года постепенно сменялись. Совсем скоро оранжевые листья исчезли, земля устлалась тонким белоснежным покрывалом, на котором уже оставались следы форменных ботинок. С губ срывались облака разгорячённого воздуха, пока мороз колол щёки.              У Феликса росло волнение перед экзаменами, которое он пытался заглушить учёбой, у Хёнджина — перед тестированиями, которые должны были оценить изученный за всё время теоретический и практический материалы. Он нервничал, сидя перед кабинетом, не зная, что точно так же Ли проводил рукой по лбу, вчитываясь в задания на пробнике по английскому.              Тяжело было обоим. Пока Хёнджин умело работал руками и рассказывал выстроившимся в линию старшим по званию то, что знал, Ликс выуживал из закоулков памяти все правила времён и на черновике расписывал, почему именно это конкретное настоящее стоит тут вместо остальных форм.              Сердца бились в унисон. Даже на расстоянии.              И оба вечером созвонились, радостно крича, что сдали. Поздравляли друг друга так, как позволяло им место, и совсем нежно шёпотом в конце говорили трепетное «люблю тебя».              Феликс переворачивал страницы сборников и исписанных тетрадей, как смахивал недели календаря в телефоне.              Одна. Вторая. Третья. Четвёртая.              Одна. Вторая. Третья. Четвёртая.              Одна. Вторая. Третья. Четвёртая.              Как в книге про «Сумерки» на одном листе были написаны месяцы, так и у Феликса на страницах жизни сплошная пустота с жирно-выведенным в центре «Октябрь», «Ноябрь», «Декабрь», «Январь», «Февраль».              Всё по кругу, как у застрявшей в колесе белке. Всё вертелся в этих числах, цифрах, ожидании, предвкушая скорую встречу, которая выпала на день Рождения Хёнджина. Ему дали отпуск на три дня, который Хван поспешил забить на пару дней в марте. А Феликс упросил родителей дать разрешение на пропуск школы, чтобы мотнуться в Сеул. Потратив два вечера на размышление, они дали своё согласие, и билет уже ждал своего часа, мозоля глаза на краю стола.              В «Сумерках» главная героиня, находясь в разлуке с любимым, потухала, сидя напротив окна и смотря, как жизнь идёт своим чередом. Но для неё всё серость, мрак, из-за чего она не двигалась и напоминала живого мертвеца, мучаясь ночами в кошмарах. Вложив себя полностью в кого-то, она себя там и потеряла.              А Феликс не был тем самым персонажем из книг. Он, наоборот, разгорался, подобно костру, пытаясь доказать самому себе, что даже без Хёнджина рядом у него получится быть цельным.              Любовь — это не про то, что без человека ты ощущаешь себя пустым сосудом. Это про дополнение, когда на сердце нежно накладывается плёнка защиты, а сил становится ещё больше. Это как ещё один источник питания — без него можешь существовать, но с ним заряжаешься быстрее и держишься намного дольше. Феликсу было достаточно знать, что Хёнджин в тепле, поел, справляется со всем, чтобы потом после звонка вновь вернуться к учёбе и работать не только для себя, но и для их совместного будущего.              Он обязан поступить в Сеул. Просто обязан.               Чтобы так же идти по улицам города. Правда, это была первая поездка, в которой без навигатора справиться было невозможно. Успокаивал родителей, что без проблем добрался, хотя чуть не пропустил нужную станцию. Смотрел из окна такси на красивые виды, которые были пока что непривычными. Улавливать то, насколько жизнь тут отличается от той, что в Пусане, и как здесь дышится легче, несмотря на загрязнённость воздуха.              Как-то свободнее что ли.              Обязан поступить сюда, чтобы встречаться с дорогими сердцу людьми, которые не смотрят на него, как на вредителя, из-за которого идеальные ожидания о судьбе сына распались на тысячи осколков. Бёль затянула его в квартиру, крепко обняла и сказала, что рада видеть. А потом подтолкнула в комнату Хёнджина, говоря, что он с отцом уже возвращается домой.              Феликс впервые был здесь в реальности. По видеозвонку он часто видел увешанные картинками стены, оранжевые шторы, мягкий зелёный ковёр, на котором порой так часто валялся хён. Но то было через экран телефона. Своими глазами всё ощущалось иначе. Будто бы он попал в музей, и каждый предмет являлся экспонатом. Только к этим можно было прикасаться.              Ли подошёл к столу и провёл пальцами по фоторамке, где Хёнджин сидел с ним за столом и касался кончиком носа его веснушчатой щеки. То же самое, которое так любил рассматривать Феликс в своём собственном альбоме в Пусане.              На рамке не было пыли. Кто-то бережно вытирал её, и возвращал предмет на место. Наверняка, Бёль.              Поднялся взглядом выше, замечая стопки тетрадей. Школьные. По географии, истории, математике. По биологии в конце целая страница была изрисована каракулями и чернилами разных цветов.              «Ну сколько до конца урока?»              «Двадцать минут. Ща сдохну.»              «Хоть бы тест не дала.»              «Та не даст, не парься. Го в крестики-нолики.»              И уже рядом пару партий, в которых нули дважды одерживали победу. По почерку и цвету пасты, понял, что выигрывал Хёнджин. Конечно. Кто же ещё, если не он.              Подошёл к кровати и стал пристально рассматривать стену. Где-то бумага выцвела, где-то чуть порвалась, где-то скотч блестел на свету. Феликс с чувством того, что рассматривает произведение искусства, исследовал каждый клочок. Особо цеплялся за их общие фотографии, обводя силуэты кончиками пальцев, и заострялся на мотивационных фразах.              «Делай мир лучше.»              «Хочешь большего? Начни с малого.»              «Смейся громко. Улыбайся часто. Живи ярко.»              «Верь в свои силы.»              «Никто не говорил, что будет легко.»              «С тобой было, как ни с кем. Так больше ни с кем не будет.»              Намеренно или случайно, но возле последней надписи по правую сторону были они вдвоём — склонившиеся над мангалом. И если Феликс смотрел точно на жарившееся мясо, то Хёнджин — на него. Оранжевая полоска света скакала по лицу, падала точно на глаза и озаряла в них искры, направленные только на одного человека.              В груди разлилось тепло. Ни с кем больше так не будет.              Входная дверь хлопнула. Тут же послышалось радостно протянутое Бёль: «Сынок мой». У Феликса в ушах резко зашумело, а в висках стало пульсировать. Он отошёл от кровати и встал возле тумбы, заведя руки за спину и впиваясь мёртвой хваткой в запястья. Слышал копошение, как расстёгивается молния, как голос Мистера Хвана перекликается с другим.              Таким родным. Чуть огрубевшим. Пальцы аж затряслись, и сердце уже билось где-то в глотке. Отдавало словами «Сейчас. Сейчас. Сейчас.»              — Мам, Феликс должен скоро прилететь. Я переоденусь и в аэроп…              Так и не договорил. Ворвался в свою комнату и споткнулся о пустое место, уставившись точно в стоящего напротив Ликса. У того уголки губ подрагивают, улыбка пытается появиться на лице, но не выходит. Взгляд прикован к чуть отросшим чёрным волосам, к бровям с шрамом на левой стороне, широко распахнутым глазам.              Хёнджин что-то ничего не понял.              Чего? Это Феликс перед ним? Ему показалось?              За спиной машет ладонью Юджин, Бёль прикусывает внутреннюю сторону щеки, подталкивая сына в спину и закрывая за ним дверь. Теперь одни. В тишине комнаты, в которой самым сильным звуком является разносящаяся по венам и омывающая бешено колотящийся орган кровь. Хёнджин моргнул. Ещё раз. Второй. Ему снится это всё? Может, они с отцом не доехали до дома и попали в аварию?              — А я уже прилетел, — проронил на выдохе Феликс и сделал шаг вперёд.              Не-а, не авария. С Хёнджина сняли цепи, и он врезался в тело Ликса, обхватывая руками и прижимая к себе. Так крепко, будто хотел сшить их в одно целое — грудь к груди, ребро к ребру, железное сердце кулона к другому, чтобы даже воздух между ними не просачивался. Носом зарылся в светлые волосы, вдыхая тот самый аромат мандаринов, по которому скучал эти долгие месяцы.              Так пахнет Чеджу. Самая лучшая в мире звёздная кожа. Его дом.              Губы нашли друг друга быстро — трепетно соприкоснулись и тут же смялись, разнося по телу ток. Мысленно метнулись к тому самому первому поцелую у водопада и ощутили это вновь. Только не было завесы бьющей воды — были только отделяющие от внешнего мира стены. Они прятали влажные звуки, скрывая их от родительских ушей, закрывались плакатами, когда языки проникали в рот и переплетались, не позволяли увидеть сжимающие талию руки и проходящиеся по ёжику пальцы.              Ласка. Долгожданная и такая желанная, по которой изнывали оба. Смылась пыль разлуки, унеслось морем чувств разбитое стекло ожидания. Отвечали друг другу с неторопливой, почти болезненной нежностью, вкладывая в каждое движение всё, для чего не находилось слов. Все сообщения, все ночные мысли, все «скучаю», произнесённые в потолок, все «люблю тебя», сказанные тихо, не предназначенные для кого-либо постороннего.              Дышали друг другом, вновь полноценно обретя кислород. Соприкоснулись лбами, и Феликс спустился пальцами к шее, обнимая и не желая отстраняться. Его не беспокоили скорые экзамены, задания, которые будут ожидать его по возвращению домой, поступление в университет. Оно осталось где-то там — в Пусане. А он был в Сеуле, рядом с тем, кто оберегал и защищал его сердце.              — Ты же должен был прилететь только через час, — прошептал Хван, потираясь кончиком носа о чужой и сжимая пальцы на талии. Боже. Как же он этого хотел.              — Я специально так сказал. Сюрприз. Получилось?              — Ещё как, самый лучший, — опалил влажные губы дыханием и прислонился к ним вновь на ничтожно малые секунды.              — С днём Рождения, Джинни, — Ликс уткнулся в шею и ощутил то же самое.              Дом. Спокойствие. Любовь. Забота. Необходимость.              В качестве подарка достал из рюкзака новенький дневник и профессиональный набор для рисования — это не та старая акварель, в которой было мало цветов. Это новая, с большим количеством оттенков. Хёнджин обнял крепко и прошептал «спасибо». А потом бросил «подожди» и прошёл к шкафу. Открыл его, присел на корточки и выудил оттуда коробку. Феликс моргал, не понимая, зачем Хван протягивает ему это, сдувая с поверхности пыль.              — У тебя прошло ещё в сентябре. Но я хотел отдать лично.              Феликс, словно боясь, поднял крышку и застыл.              — Да ты гонишь, — уголок губ дёрнулся в улыбке, а глаза не могли оторваться от содержимого.              Достал маленькую приставку денди, в которую они играли когда-то в детстве, но та потерялась на Чеджу. А, может, её по неосторожности выкинули. Небольшая, помещающаяся в ладони, лежала в окружении джойстиков и игр.              Феликс до удушья захотел обнять. Что он и сделал, слыша хриплый смех и слабые удары по плечу. Вмиг захотелось протестировать её, но Бёль постучалась в комнату и позвала на кухню.              Как-то радость спала.              Феликс боялся, что его здесь не примут, но Мистер Хван вёл себя так, словно не его сын держал руку лучшего друга в своей, переплетя пальцы, и с улыбкой слушал тост. Хёнджин, переодевшийся в домашнюю одежду, расслабленно сидел на стуле, потирал большим пальцем вложенную в его руку ладонь, и внимал тому, как отец распаляется в словах. А под конец все поднялись, стукаясь бокалами и отпивая шампанское.              Ликс глазами-блюдцами потом смотрел на то, как Бёль коснулась предплечья Юджина и тот спохватился — тут же извлёк из кармана брелок с ключами, говоря: «Ты уже взрослый, пора тебе отрываться от нас». Хван впал в ступор, но когда звякнул металл, подскочил, обошёл стол и прижался к родителям, искренне благодаря их. Шептал о том, что они самые лучшие. Ли был с ним согласен.              Столовое серебро звенело, сливаясь с играющей в телевизоре музыкой. Хёнджин каждый раз закатывал от удовольствия глаза, когда пробовал новое блюдо. Соскучился по домашней еде. В части тоже неплохо кормят, но ничего не сравнится с тем, что готовят его близкие. С шампанского перешли на коньяк, который отец берёг с того самого вечера, когда они в первый раз поговорили по душам. Бёль попросила не налегать, потому что им ещё нужно было идти в гости.              — К кому? — тут же дёрнул бровями Хёнджин, подцепив лапшу и так и не успев закинуть её в рот.              — К Чанбину и Хисон, — мама положила в тарелку салат, а потом протянула Ликсу, чтобы тот тоже обязательно попробовал. — У них же сегодня годовщина свадьбы. Там ещё и чета Ким придёт в полном составе.              — Сынмин вернулся из-за границы?              Юджин качнул головой.              — У него тут как раз по рабочим вопросам командировка. Как удачно всё совпало, — довольно протянул отец, предполагая, как именно пройдёт сегодняшние вечер и ночь — за игрой в покер со своими товарищами по университетской скамье, с которыми они и от ректора как-то скрывались, и пары под лестницей прогуливали, и в буфете завсегдатаями были.              — Очень удачно, — хмыкнула Миссис Хван. — Думаю, только утром вернёмся.              — Хотя, зная их, как бы ни до обеда.              — Всё будет в рамках разумного.              — Ты мне это завтра скажи, когда будешь страдать от похмелья.              Юджин поджал губы.              — Ну вот что ты меня выставляешь пьяницей перед детьми?              — А что такого? Я говорю правду. Ты пить нормально не умеешь. Тем более — все свои.              Ликс поперхнулся, а Хёнджин тут же протянул ему воды — чисто на автомате первым перехватил графин и плеснул в стакан. С благодарностью кивнул, ощущая, как ладонь похлопала по спине пару раз.              Все свои. Раньше не обратил бы на это внимания. Но раньше и на нём висел ярлык только лучшего друга. А теперь… Теперь Хёнджин целовал его в щёку, пока Бёль наводила на них объектив и просила замереть. Клал свою голову ему на плечо и ощущал, как к макушке прижимается голова, а на плече свисает рука, мягко держа в хватке ладонь.              Было неловко сидеть так. Но Миссис Хван улыбалась, пока Юджин тактично подошёл к шкафу и убрал недопитый коньяк.              Постепенно стол опустел — только скатерть и привычная тарелка с фруктами. Ли оттеснил Бёль, говоря, что сам приберёт всё остальное, а она пусть идёт собирается. Женщина улыбнулась, пригладила светлые волосы и ушла в спальню, крича Юджину, чтобы выбрал костюм под цвет её платья.              Феликс задрал рукава кофты, взял губку с моющим средством и стал мыть тарелки. Только по талии неожиданно скользнули руки, со спины прижалось тело, и горячее дыхание опалило изгиб плеча и шеи. Слюна гулко прошлась по горлу. Веки на доли секунд прикрылись из-за коснувшихся кожи губ. А потом ещё. И ещё.              — Хёнджин, прекрати, — слабо дёрнул плечом, мутно различая бьющую из крана воду.              — Не хочу, — оставил поцелуй на чувствительном месте под ухом и чуть прикусил кожу.              Веснушчатые щёки залились краской, а пульс сорвался с привычного темпа. Он сглотнул и повернул голову. Губы Хёнджина были так близко, что Феликс чувствовал их тепло, ещё не касаясь. Гипнотизировал их взглядом, как-то совершенно забыв про эти тарелки. Ощутил, что бёдрами его прижали к столешнице со встроенной раковиной, и едва сдержал рвущийся наружу звук.              Опять эти пять сантиметров, резко стёршиеся в ноль.              Поцелуй был совсем не таким, как в комнате — не нежным, а густым, влажным, нетерпеливым. В нём был вкус долгого ожидания и внезапной, оглушающей свободы. Хёнджин не мог насытиться, дорвавшись до сладости, а Феликс лишь отвечал, отпустив губку в раковину с тихим шлепком. Мокрые пальцы вцепились в край столешницы, пытаясь найти точку опоры в мире, который снова начал уплывать из-под ног.              — Семь месяцев, Ликс, — прошептал он хрипло. — Я чуть не сошёл с ума.              Глубже, отчаяннее. Так необходимо ощущать больше. За стеной хлопнула дверца шкафа, зашипел Мистер Хван и смехом разлился женский голос.              Феликс извернулся и слабо упёрся ладонями в его грудь, разрывая поцелуй. Раскрасневшийся, с таким же блеском в радужках и тянущим чувством по всему телу.              — Джинни… Твои родители тут… могут выйти…              В ответ тяжёлый, полный разочарования выдох. Хёнджин кивнул, положил ладонь на щёку и подушечками коснулся ярких пятен. Пытался успокоить и себя, и Ликса, но выходило плохо. Очень. Потому что взгляд сместился ниже — прямиком на приоткрытый рот.              — Когда они уйдут… — он медленно провёл большим пальцем по мокрой от поцелуя нижней губе, и Феликс вздрогнул всем телом, — я от тебя не оторвусь. Ни на секунду.              Обещание заставило колени дрогнуть от предвкушения, желания и ожидания.              — А я тебе не позволю этого сделать, — мягко примкнул к губам, а потом повернулся обратно к раковине, подбирая губку дрожащими пальцами и продолжая мыть посуду.              Хёнджин, явно разочарованный тем, что пришлось оторваться, прошёл к барной стойке, крутанулся на стуле и подпёр кулаками щёки. Предметом наблюдения стал Феликс. Только сейчас позволил себе разглядеть его внимательнее — такой же миниатюрный, но подкачался за всё это время. Успел понять это не только по силуэту, но и по напрягшемуся животу и мышцам на плечах, вдоль которых скользнули руки. Иначе ощущались в хватке. Волосы всё такие же светлые, только у корней стал пробиваться его настоящий цвет. А от тела пахло мандаринами наперебой с яблочным моющим средством, осевшим пеной на пальцах.              Его просто захотелось обнять. Стоять так и не двигаться, позволяя воде разбиваться и каплями оседать на стенках раковины.              Спустя сорок минут из спальни показались родители. На матери нарядное платье по колено, уже наброшенный поверх пуховик. На отце привычный костюм, только без галстука.              — Так, еда в холодильнике, сами знаете. Торт тоже там, съешьте потом обязательно с чаем, — Бёль застегнула сапоги и выпрямилась, проверяя у зеркала макияж. — Если что надо, то сходите в магазин… Магазин, точно. Юджин, мы цветы забыли купить, — спохватилась она, набрасывая на плечо сумку.              — По пути заедем. У нас полно цветочных, — пробубнил он и достал из кармана телефон. — Такси уже приехало. Пошли.              Бёль пожелала мальчикам хорошего вечера. Феликс прикусил внутреннюю сторону щеки и отвернул голову, делая вид, что его уж очень сильно заинтересовала картина с водопадом. А Хёнджин дёрнул уголком губ. Да. Вечер обещал быть крайне приятным.              

Tonight — Orgavsm

             Дверь захлопнулась. Замок щёлкнул. Шаги и голоса на лестничной клетке быстро рассеялись и лишь эхом отскакивали от стен. За пределами холодно, зябко. А вот в квартире донельзя жарко. Густая тишина, сцепившиеся тяжёлые взгляды, и звенящая пустота.              Кнопка «стоп» отсутствует.              Феликс намеренно стал делать маленькие шаги назад. Точно до ванной. Хёнджин хмыкнул, но не позволил туда добраться. Прижал точно к стене и впился в губы. Жадно, голодно, влажно. Оттягивал каждую по очереди, кусал и зализывал, следом попадая в плен чужого рта и испуская тихие стоны. Провёл ладонью по боку, спустился до бедра и резко поднял его. Феликс затылком упёрся в стену и закатил глаза, когда пухлые губы проложили мокрую дорожку, обхватили кадык и спустились точно до ключиц. Опалили жаром серебряное сердце, пробираясь намного глубже.              В душу. Хотя и так уже сидел там и не собирался никуда уходить.              Ликс ладонями обхватил лицо и заставил посмотреть на себя. А в глазах столько доверия, желания, любви, что Хёнджин во всём этом захлебнулся. Наклонил голову и нежно поцеловал, пальцами продолжая сминать бедро.              Самый лучший. Только его.              На ощупь дошли до ванной. Ладонь хлёстко ударила по выключателю, и лампочка убила остатки тьмы, самообладания и терпения. Залетели в душевую кабину, не отрываясь друг от друга.              Холодные струи воды обрушились слишком резко, заливая лица. Капли густо покатили по волосам, шее, промочили одежду насквозь. Феликс вздрогнул, разрывая поцелуй. Рвано вдохнул, и вода залетела в открытый рот, влагой осела на ресницах. Каждая веснушка омылась, и Хёнджин примкнул к скоплению звёзд. Почти что благоговейно очертил своё именуемое счастьем созвездие и снова языком мазнул по чужому.              Нежнее. Нужнее. Касаясь промокшей одежды и сбрасывая её на кафельный пол позади. Потом уберут. Неважно. Феликс крутанул вентиль, и горячая вода обожгла прилипшие друг к другу силуэты. Дверца кабинки захлопнулась, позволяя пару оседать на стекле. Прошлое, разлука, долгие месяцы ожидания — всё это смывалось и брызгами разлеталось в стороны. Оставалось только настоящее. Только они. Без задней мысли о том, что эти дни закончатся и придётся расстаться до августа.              До чёртового августа.              Намыленные гелем пальцы проходились по телам друг друга. Феликс изогнулся, когда они сжали ягодицы.              Хотелось больше, чем это всё — снова чувствовать максимально много так, чтобы становилось и хорошо, и плохо. Чтобы из глотки вырывались стоны, расшибаясь о каждый предмет мебели, и опутывали сознания единой лентой страсти.              Влажные от пара, они почти не заметили, как оказались в комнате. Дорога от ванной до кровати была смазана жадными прикосновениями губ, жаркими ладонями, скользящими по мокрой коже, и прерывистым дыханием, сливающимся в один трепетный звук.              «Хочу тебя.»              Спина Феликса мягко утонула в прохладных простынях, пахнущих чистотой и домом. Хёнджин навис над ним, и в его глазах плясали тени и обжигающая нежность. Он не спешил, словно боялся спугнуть хрупкость момента. Так долго ждал этого, а когда получил — не верил. Пальцы медленно скользнули по внутренней стороне бедра, чувствуя, как под кожей вздрагивают мышцы.              «Потерпи, родной, сейчас.»              Щёлкнула крышка, Феликс укусил уголок подушки, жмурясь от дискомфорта, жара и растекаясь от поцелуев в шею, ключицу. Плавные, разводящие движения изнутри, заставляющие выгибать спину и хвататься за простыни. Хёнджин чувствовал, как горячая плоть постепенно поддается, открывается, принимает его всё глубже.              Ликс подтянул его за подбородок к себе и прямо в раскрытый рот проговорил: «Я готов». Хван оставил поцелуй в уголке губ и потянулся к презервативам в ящике, но его перехватили за запястье. Повернул голову, улавливая в чужих глазах своё отражение.              — Без него, — только и сказал Феликс, поднеся запястье к своему лицу. Оставил дорожку поцелуев вдоль выступивших вен, неотрывно глядя.              Хёнджин сглотнул. Как же он сводил его с ума.              — Уверен?              Кивок головы, и вновь влажно соприкоснувшиеся губы. Хван вошел не спеша, но одним непрерывным движением, заполняя целиком, до самой глубины. Замер, чувствуя бешеную пульсацию вокруг себя, узость, видя, как глаза Феликса закатываются. Зашипел от того, насколько всё чувствовалось иначе. Полнее, острее. Виском прислонился к чужому, такому же влажному от воды и выступившего пота.              Как же хорошо. Ещё лучше с медленным толчком, заставившим ноги обхватить талию, с круговыми движениями таза и поглаживаниями шеи. Феликс вжал затылок в подушку, и смотрел, как Хёнджин касается бёдер, подтягивая к себе. Слышал, как влажно соприкасаются их тела, как низко срываются стоны у обоих, как поскрипывает кровать, и от этого сносило голову ещё больше.              На каждый толчок слово «люблю» вырисовывалось внутри. Каждая стенка покрывалась этим словом и именами друг друга. В венах уже не кровь, а дофамин.              Сильнее. Быстрее. Глубже. До прыгающих перед опущенными веками белых точек, притянувших в поцелуй пальцев и мучительно долгого стона. Особенно хлёсткого шлепка и мычания. Так, что в уголках глаз слёзы, скатывающиеся по щекам.              Хёнджин провёл по дорожкам пальцем, стирая, и лёг, утягивая в объятия Феликса.              Сердце бешено отстукивало, но постепенно приходило в порядок. Хван носом уткнулся в светлые волосы и впервые за долгое время дышал полной грудью. Там — в казарме — были другие запахи, не было личного пространства. Даже на кровати приходилось спать под кем-то, думая, свалится ли диагностик или нет. А здесь он был в плену рук, закинутой на бедро и согнутой в колене ноги. Ощущал, как губы оставляют следы на плече, грудной клетке.              — Мне тебя не хватало, — признался честно Хван, переплетая пальцы.              — И мне тебя, — опалил жаром кожу и, как котёнок, продолжал ластиться. — Когда ложился спать, часто открывал твой дневник и альбом.              — М, много прочитал? — костяшками второй руки провёл по оголённому боку, а потом подтянул съехавшее с них одеяло.              — Весь… Если бы ты раньше сказал…              — Сам же знаешь, что я боялся. Но ни о чём не жалею… Всё случается с нами в правильное время, так ведь?              Ликс кивнул, улыбаясь. Правда уже через мгновение перестал дышать, когда по хранящей тишину комнате пронеслась всего одна фраза.              — Ты не хочешь съехаться в следующем году?               Стрелка чересчур громко наворачивала круги. Феликс медленно открыл глаза, встречая серьёзный, абсолютно трезвый взгляд Хёнджина.              — Родители… — он сделал небольшую паузу, пальцы слегка сжали бок Феликса. — Они же сегодня подарили мне однокомнатную квартиру недалеко отсюда. Там ремонт нужен, конечно… Но она наша. Полностью. — Он умолк, глядя на Феликса. Часто моргал, пытаясь прогнать эту неуверенность. — Можем всё обустроить, как ты захочешь. Пока буду в армии, ты будешь там жить. Тебе не придётся снимать комнату или жить в общежитии с кем-то, когда поступишь.              — А если я не поступлю ни в один университет тут?              — Посту…              — Ты же сам знаешь, что конкуренция будет очень большой, — прикусил нижнюю губу, внутреннее плавясь от того, что именно предлагал Хёнджин.              — Тогда она будет просто ждать того дня, когда ты в неё придёшь. Отучишься в другом универе, приедешь… Если не захочешь тут жить, поедем туда, где тебе понравится.              — И ты готов оставить свою жизнь тут из-за меня? — приподнялся на локте и посмотрел своими большими глазами так, что Хван теперь не смог не улыбнуться.              Он вытянул руку, смахнул пряди со лба и заправил волосы за веснушчатое ухо, обводя его, а потом линию нижней челюсти.              — Я ничего не оставлю. Квартира? Ну продастся, или я верну ключи родителям потом, когда тоже отучусь. Мама с папой? Они понимают, что я взрослый, и не должен сидеть на привязи. Я же их не брошу, буду приезжать. Общение? К сожалению или к счастью, оно сейчас всё в телефоне и без проблем можно с кем-то связаться. Вспомни наших отцов, которые с детства так дружили на разных континентах и в противоположных концах Кореи. Работа? Да я её везде найду, только образование надо получить и всё.              Пальцем огладил щёки так, что закололо иглами вслед ему.              — А ты один. Без тебя уже не хочу.              Феликс едва покачал головой и улыбнулся. Хёнджин довольно обвёл контур губ-бантиков и подцепил подбородок, увлекая в поцелуй.              — Я согласен, Джинни. Согласен.              Железные сердца стукнулись друг о друга. На них блестели их имена — как реальные, так и принадлежащие героям из фильма.              Время снова забирало мгновения, игнорируя заполнивший квартиру смех, влажное соприкосновение, вжавшиеся в кровать сплетённые тела. Оно позволяло вкусить совсем немного, чтобы затем напомнить — жизнь не стоит на месте. Важно ценить каждый миг — даже тот, когда ты просто дышишь.              Это палач с косой, который обрубает нити настоящего и утягивает их с каждой секундой всё больше за собой без возможности прокрутить их в реальности вновь. Только в памяти. Только в запечатлённых на телефон видео, в которых Феликс в футболке Хёнджина убирал весь беспорядок в ванной, пока довольный Хван то и дело переводил объектив на зеркало, корча рожицы и ловя большим масштабом своё лицо. Правда в него слишком неожиданно прилетела одежда, а возмущённый Ли сказал «Помогай, чё стоишь».              Это была память, оставшаяся на плёнке, когда Феликс достал из холодильника торт, вытащил из ящика свечи и поджёг их. Они поставили телефон на угол барной стойки. Улыбающийся Ли смотрел на пламя свечей и ждал, пока хён загадает желание.              Огонь на фронтальной камере пропал. В квартире снова практически темно — только приглушённый свет из лампы вытяжки падал на них и рассеивался у стен. Хёнджин убрал торт, а потом подошёл к Ликсу и обнял, вжимая его в себя. Уткнулся лицом в плечо и поднял в воздух, кружа из стороны в сторону под низкий смех на ухо.              Знал, что потом будет крутить на повторе это видео, когда вновь окажется на базе. Будет и воскрешать, и отравлять себя, прислушиваясь к каждому звуку и обводя их силуэты взглядом.              А Феликс знал, что впереди самые напряжённые месяцы.              Но если опустить веки, то можно представить, что стрелка на часах крутится быстрее.              Быстрее. Быстрее. Быстрее.              И уже наступит тот момент, когда разлука превратится в их очередное воспоминание.              

???

      

Одиннадцать месяцев спустя

             Феликс нервно кусал губы, облокачиваясь о капот машины. Сжимал предплечья, трясся от холода и взглядом прожигал станцию, на которой совсем скоро должен был появиться автобус. А там будет он. То и дело посматривал на часы, впервые настолько сильно гневя время.              Оно не считалось с ним, когда вынудило проститься в аэропорту и снова улететь в Пусан, оставляя повзрослевшего на год Хёнджина в Сеуле. Не считалось, когда забирало драгоценные минуты на экзаменах и вступительных перед университетом. В те дни Ликс ощущал себя пустым местом — из него будто бы со знаниями всю душу выкачали. Точнее, он сам из себя всё выкачал, когда внутри орал: «Да это ты учил! Это было на пятой странице справа, вспоминай». С прискорбием представлял по правое плечо от себя дух Трампа на английском и призраков писателей на литературе. И они же помогли ему — получил практически высшие баллы, скача по квартире, как резаный, и запрыгивая поочерёдно на таких же радостных родителей.              Время не считалось с ним, когда отобрало сутки, на которые Хёнджин прилетел к нему в Пусан и пробыл с ним дома. Мистер и Миссис Ли радушно встретили его — обняли, сказали, как вымахал за всё это время и что армия пошла ему только на пользу. Феликс одними глазами целовал сидящего по левую сторону Хвана, когда тот рассказывал об особенностях инженерного дела, которое они там проходят. А мама замечала эти взгляды, кажется, окончательно принимая, что её сын не найдёт себе никого, на кого смотрел бы так же.              И кто так же смотрел бы на него. Кто в точности так с заботой, несмотря на перелёт, помогал убирать всё со стола, вытирал тарелки и ставил их на места, кто так же бы нежно улыбался, но не смел прилюдно касаться — здесь и Феликс, и Хёнджин на виду у изначально негативно отреагировавших родителей не хотели вызывать панику и триггер. Позволили себе это только за закрытыми дверями спальни, где просто лежали на кровати и говорили. А потом мучительно долго расставались, ведь ночью у Хвана был перелёт.              Феликс на следующее утро проснулся, посмотрел в телефон и поверх сообщений Хёнджина увидел другие. Те, из-за которых сердце ушло в пятки, а весь сон рукой сняло, будто бы его забросили в ванную, полную ледяной воды.              Он не поступил в Сеульский национальный университет. Но его заявление одобрил другой — университет Сонгюнгван, который был менее престижным и с меньшим выбором программ, но в желаемом городе. Феликса туда зачислили на программу «Китайского языка и литературы», поздравляя и высылая всю необходимую информацию. Он выскочил из комнаты, забежал в родительскую спальню и прыгнул прямо на их кровать, заставляя заорать.              — Поступил! Мам, пап, поступил! — тыкал в лица экраном, а ошарашенные после такого пробуждения Мистер и Миссис Ли не сразу поняли, в чём дело.              У них в ушах ещё гудело, а тела дрожали — думали, что грабитель или, чего похуже, убийца проник в их дом. Но это всего лишь лохматый, радостный Феликс. И тогда они во второй раз услышали причину, из-за которой он светился сильнее самой яркой звезды на ночном небе, да даже сильнее этого солнца, восседающего на небе. Завлекли его в объятия и наперебой стали говорить, что нисколько в нём не сомневались. А Феликс закрыл глаза и отбросил телефон, наслаждаясь этим моментом и тем, что отношения с матерью и отцом наладились.              Время не считалось с ним в августе, когда семьи вновь прилетели на Чеджу, но всего на пять дней. Они были наполнены постоянными вспышками фотокамер, смехом, весельем, местами криками.              И Феликс вспоминал о проведённой поездке через страницы альбома.              Вот он с Хёнджином моет пустой бассейн, когда матери сидят на плетённых стульях под ветвями деревьев. Вот Гевон тащит целых два ведра с мандаринами — он переехал два месяца тому назад к Соён — а за ним очередью тащатся будущий лингвист и служащий. Вот на Юджина натянули колпак и очки, а потом ему вмазали в лицо тортом — Бёль всегда знала, когда нужно нажимать на вспышку.              Вот они сидят за столом и Хёнджин скрыл Феликса в своих объятиях, защищая его голову и смеясь, потому что Мистер Ли случайно пролил сверху лимонад. А вот их большая семья за тем же столом, где бабушка находится по центру, самые юные присели на корточки по обе стороны, а за их спинами выстроились взрослые. Гевон сначала не понял, как работает фотоаппарат, оттого пришлось на минут пять подвиснуть в одной позе.              А вот… Феликс и Хёнджин сидят у мандаринового дерева и улыбаются, показывая пальцами на их сердце. На свету в этот момент поблескивали железные.              За все прошедшие месяцы август был самым лучшим. Но всё хорошее рано или поздно заканчивается. С Чеджу они уехали на день раньше. Хёнджин уж очень сильно хотел побывать с Феликсом на их квартире, которую солнце будет согревать в одиночку ближайшие шесть месяцев. Всего лишь шесть. Совсем немного. Феликс перетащил туда свои вещи, с Мистером Хваном он позже в одиночку поклеил обои, сбрасывая смс с фото хёну. Тому понравилось. Конечно, как могло быть иначе.              Ликс погрузился в суету Сеульской жизни, заводя новые знакомства в универе, исследуя мало-помалу город и утопая в бесчисленном количестве домашнего задания. Одни переводы текстов чего стоили.              Но так хотя бы, загружённый рутиной и занятиями, он не заметил, как перевернулся последний лист календаря. И обведённая красным кругом дата попалась на глаза.              Всё должно измениться. Эта разлука должна стать очередным страшным воспоминанием, которое они вместе переживут.              И теперь, переступая с ноги на ногу от февральского холода, Феликс с замиранием сердца следил за тем, как на площадке останавливается автобус.              Удар в сердце. Он видит, как в окнах поднимаются люди.              Удар. Двери открываются и начинают спускаться первые отслужившие, утопая в объятиях кинувшихся в их сторону близких.              Удар. И он видит Хёнджина, высматривающего среди всех прочих его. Взгляд, на секунду потерянный, становится тёплым, когда натыкается на светлые волосы, изученную до боли россыпь звёзд. Хван соскакивает с порожков и бежит прямо к машине, лавируя между кучками народа, а Ли не в силах больше стоять — тоже срывается и плюёт на то, как это может выглядеть со стороны. Кому-то они покажутся братьями, кому-то — лучшими друзьями, но никто не подумает о том, что друг для друга они были самой большой любовью.              Сумка соскользнула с плеча и ударилась о землю. Руки подхватили влетевшее в них тело. Феликс вжался в форменную куртку и закусил нижнюю губу, едва не упав с ног. Ему хотелось зацеловать каждый сантиметр лица, прямо здесь и всё равно, что подумают остальные. Но последние остатки самообладания и лёгшая на плечи широкая ладонь вынудили отложить это дело до дома.              До их дома, где они будут только одни.              Ликс отстранился и посмотрел точно в эти глаза, которые всё чаще видел на экране телефона и фотографиях. Улыбался, не в силе сдержаться. А Хёнджин делал то же самое.              Одними взглядами целовали друг друга. Все веснушки. Все родинки. От начала и до конца.              — Привет, — запоздало проронил Ликс, глубоко дыша.              — Привет, — так же сказал Хёнджин и подхватил упавшую сумку.              Ли кивнул в сторону машины — такси. Хван повернулся и прокричал несколько имён, махая рукой. Ему в ответ полетели уже родные «Пока, Воробей!», «Мы ещё встретимся, не прощайся», «А ну по стойке смирно». По рефлексу тело послушалось раньше, чем мозг понял — он уже не на базе. Он в родном Сеуле, где жизнь собиралась вернуться в прежнее русло. Феликс засмеялся, забираясь в салон, а Хёнджин пробурчал что-то и залез следом, захлопывая дверцу.              Они были только вдвоём — родители собирались наведаться к ним ближе к десяти вечера, ведь с работы не отпустили ни мать, ни отца. Завал по горло.              — Почему «Воробей»? — назвав нужный адрес, спросил Ликс.              Хёнджин ткнул на ключицы, где висел кулон.              — Заметили, так и прицепилось. Постоянно «Воробей» то, «Воробей» это, — закатил глаза и вздохнул от негодования, но от него не осталось ни следа, когда губы-бантики растянулись в той самой улыбке, по которой он очень сильно скучал.              Донельзя много перед сном представлял, как наконец вновь обведёт их контур. Пальцем. Языком. Да чем угодно. А потом примкнёт к ним.              Поэтому поездка в такси изводила, не позволяла ни на чём сосредоточиться кроме навязчивых мыслей. Теперь не надо считать дни до разлуки. Это слово рассыпалось, исчезло вместе со снегом и застыло кляксой на последней главе. Теперь они открывали новую, в которой совсем скоро придёт весна. И начиналась она со слов: «Всё теперь будет иначе.»              Как назло, в лифте тоже было много народа, поэтому Хёнджин лишь мизинцем подцепил чужой, сжимая и придвигая к себе.              Но в квартире… В квартире, едва щёлкнул замок, отрезавший их от всего мира, как притворство рухнуло. Хёнджин прижал Феликса к двери, и его губы нашли наконец то, о чём он думал все эти долгие месяцы. Это был не поцелуй, а падение в пучину — голодное, стремительное, лишённое всякой осторожности.              Хван действительно водил пальцами по контуру этих губ — срывающимся, дрожащим движением, прежде чем снова покрыть их своими. Потом языком — медленно, вкушая каждую частичку, каждый вздох, каждое прерывистое «Хён…», вырывающееся у Феликса между поцелуями.       Больше не нужно было торопиться. Словно время, побыв какое-то время их врагом, переметнулось на сторону дружбы. Оно замедляло свой бег, растягивало наслаждение, сбивало всю ту спесь и нервозность ожидания, которая прежде отравляла каждую короткую встречу.              Переплетающиеся языки. Касания. Ласка.              Теперь можно было исследовать друг друга медленно, неспешно — в душе, оставляя смазанные следы на кабинке и томные стоны, целоваться до покрасневших и опухших губ, зная, что их не прервут; просто лежать на диване и не думать о том, что пора вставать. Хотя бы этот день, когда Ликс свято воспользовался своей репутацией и помощью старосты, отпрашиваясь с пар и просясь прикрыть его, чтобы не поставили пропуск.       Он наконец-то мог без суеты перебирать фотографии на телефоне, показывая все те снимки, что сделал за полгода учёбы. Водил пальцем по экрану, оживлённо объясняя, комментируя, а Хёнджин лежал рядом, положив голову ему на грудную клетку, и слушал низкий голос, мерное сердцебиение. Лениво рисовал по оголённой коже Феликса ногтями, оставляя красноватыми линиями слова и узоры.              Было так спокойно. Так хорошо.              Иногда Ли оживлялся ещё больше: начинал щеголять приобретёнными знаниями, сыпать терминами и фразами, от которых Хёнджин сводил брови.              — Это ты меня так на китайском посылаешь? — хмуро спрашивал он, подозрительно щурясь.              Ликс заливался смехом, откидываясь на спинку дивана, а потом прижимался к его губам, заглушая подозрения поцелуями.              — Может быть, — шептал он, и уже в следующую секунду его дыхание смешивалось с дыханием Хёнджина. — А может, просто говорю, как сильно скучал.       Время текло мимо них — медленное, густое, сладкое, как мёд. Феликс намеревался отложить мобильник, но пальцы скользнули по экрану, случайно отмотав ленту воспоминаний далеко вниз, когда Хёнджин укусил его за рёбра. Совсем мягко, но неожиданно. Не успел Ли возмутиться, как из динамика хлынул шум ветра, смех и счастливый, чуть сдавленный возглас.              «Поймал! Выходи, не прячься!» — голос Хёнджина за кадром был беззаботным, звонким.              Они оба переглянулись. Хван подтянулся вверх и повернул телефон чуть к себе. Посмотрел на дату создания.              — Мы же снимали это четыре года назад… Смотри, у меня ещё тёмные волосы тут, — Хёнджин округлил губы, тыкая в экран, где на мгновение рассыпавшиеся по плечам чёрные пряди мелькнули в кадре.              Ли качнул головой.              Камера тряслась, выхватывая то мелькающие кроссовки Феликса, то зелёные кроны мандариновых деревьев. Он пытался спрятаться — нырял за густой куст, оттягивал ветку, чтобы та хлестнула объектив, и закрывал лицо ладонью, но сквозь пальцы пробивалась его смущённая, безудержно счастливая улыбка.              — Ликс, перестань, иди сюда! — Хёнджин смеялся и догонял.              На экране они бежали в глубь сада, к дереву, возле которого постоянно крутились. Камера резко поднялась, выхватывая кору, на которой были вырезаны неровные сердца. А потом протянулась рука, поймала за шиворот Ликса и заставила того наконец остановиться. Хёнджин перевернул камеру, и там были они — ещё совсем юные, счастливые, такие непохожие на себя сейчас. На их плечах ещё не было забот, не было проблем.              — Итак, сегодня… М, двадцать седьмое августа. Послезавтра мы уже улетаем, но мы обязательно обещаем себе, что вернёмся. Да, Ёнбок-и?              Ли закивал и ущипнул за бок Хёнджина за нелюбимую форму имени, а тот зашипел, но ни слова не сказал.              — За это лето мы успели… Давай, перечисляй.              — А хорошее или плохое? — Ли уже поднял руку и задумчиво уставился на хёна, скашивая взгляд на пухлые губы.              — И то, и другое.              — Ну, испортили пять килограмм мандаринов, потому что насыпали соль вместо сахара, снесли старую будку и очистили участок, посмотрели «Очень странные дела» и «Бумажный дом», поработали на рынке…              — Это было страшно, — оба кивнули, вспоминая каждый своё — Ли, как гонял от насекомых и впивался до боли в предплечье Хёнджина, а Хван — как задерживал дыхание в обед от тянущегося к их месту запаха рыбы.              — Мы починили велик и сломали его, — Феликс закинул руку на плечо и подбодрил. — Да ладно, потом будут новые.              — Ага…              — Ещё помогли папе и Мистеру Хвану отремонтировать чердак. И… И всё?              Хёнджин качнул головой. Повернулся к камере и прищурился из-за упавших на них солнечных лучей.              — И просто классно проводили время вместе, — закончил он и буркнул, что надо встать в тень. Вот так лучше. — А теперь, будущие мы, не знаю, когда вы посмотрите это, но, во-первых, не забывайте каждое лето возвращаться на Чеджу. Вы станете взрослыми, у вас появятся свои заботы, но помните это место. Надеюсь, что для вас оно будет значить так же много, как и для нас.              Взрослые версии теснее прижались друг к другу. Они тогда ещё даже не подозревали, насколько важным для них окажется Чеджу.              — А, во-вторых, обязательно дружите, — твёрдо сказал прошлый Феликс, глядя в объектив своими ясными, ничего не ведающими о будущем глазами. — Всегда. Что бы ни случилось.              — Не рушьте то, что мы строили. Пожалуйста.              Хёнджин узнал свой надломившийся в конце голос. Он тогда просил самого себя не совершать ошибку и не отстраняться из-за своих чувств. Даже если не взаимны. Даже если у Ликса кто-то появится. Просто быть рядом, как лучший друг.              — И цените то, что имеете, — Ли вытянул губы в одну линию.              Он тогда надеялся, что, находясь во взрослом возрасте, они с Хёнджином не забудут, как много значили друг для друга в прошлом. И будут значить то же самое в настоящем, будущем. Оттого будут ценить каждую минуту, каждое действие, каждое слово и не посмеют просто так уйти друг от друга.              Хёнджин отыскал руку Феликса и переплёл с ним пальцы, поднося к своим губам. Прижался, понимая, что напротив двух просьб можно ставить галочки и приписать туда ещё одну «Признаться наконец друг другу». Они стёрли грань между дружбой и нырнули в тот самый океан, который полнился внутри только для них одних. У него название «Любовь», запах мандаринов и апельсинов, цвет самого красивого в мире заката и бескрайнее небо над головами, усыпанное звёздами.              На двоих создали свой мир в однокомнатной квартире, которую стали называть домом. Но у них был ещё один — прямо на том самом солнечном острове, который подарил им всё это — дружбу, чувства, семью.              — До следующего года, будущие мы, — шестнадцатилетний Хёнджин прислонился виском к светловолосой голове, а Феликс приставил ребро ладони к глазам, с улыбкой добавляя: — И до скорого возвращения на Чеджу.