Молись, Святой Отец

      Церковь утопает в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием свечей. Ночная служба окончена, а паства разошлась. Леви Аккерман стоит у алтаря, его пальцы сжимают потрёпанную Библию, а серые холодные глаза устремлены на страницы. Его чёрный сюртук пахнет ладаном, но под этой святостью скрывается напряжение — он чувствует её присутствие ещё до того, как слышит шаги.       Моргана появляется из теней, её рыжие кудри пылают в свете свечей, словно языки адского пламени, а чёрные глаза, лишённые зрачков, смотрят на него с насмешкой. В тонких пальцах она держит трубку, из которой тянется едкий дым. Она подходит ближе — её шаги мягкие, но от них по коже Леви бегут мурашки. Моргана останавливается перед ним и её искусанные губы изгибаются в зловещей улыбке, обнажая острые зубы.       — Так веришь в Господа, святой отец? — спрашивает она и голос её сладкий, как мёд. Она затягивается, выдыхая дым прямо ему в лицо. — Что же он не слышит твоих молитв сейчас?       Леви сжимает Библию так, что костяшки белеют, но не отвечает. Его взгляд опущен, но она не даёт ему укрыться в святых строках. Её пальцы, холодные, как могильный камень, касаются его подбородка, заставляя поднять голову. Чёрные глаза впиваются в него, и Леви чувствует, как его сердце бьётся быстрее, несмотря на все попытки сохранить контроль.       — Молчишь? — Моргана смеётся низко и бархатно, смех блуждает эхом под высокими сводами. Ноготь демоницы царапает его щеку, оставляя алый след. Кровь стекает по его скуле, но он не шевелится — лишь сильнее сжимает святую книгу. — Читаешь всё, читаешь… Сможешь ли зачитать так?       Её пальцы скользят к его векам, словно змеи, и Леви вдруг понимает, что мир погружается во тьму. Он ничего не видит — только чёрная пелена, холодная и удушающая. Его дыхание сбивается, но он слышит её смех, чувствует, как её горячий язык облизывает мочку его уха.       — Молись, святой отец, — шепчет она. — Пусть твой Бог спасёт тебя.       Тьма обволакивает Леви, как саван, и в этой слепоте его ненависть к ней вспыхивает ярче, чем когда-либо. Он ненавидит её — эту нечисть, эту тварь из бездны, которая оскверняет святое место своим присутствием. Его разум кричит от ярости: как он, слуга Господа, мог допустить такое? Его тело предаёт его, мурашки бегут по коже от её прикосновений, но душа кипит от отвращения.        — Проклятая сука, — бормочет он сквозь зубы. — Убирайся в ад, откуда вылезла.       Но Моргана только ближе прижимается, её пальцы скользят по его груди, расстёгивая пуговицы чёрной рясы — тяжёлой, с высоким воротником, пропитанной ладаном. Ткань расходится под её руками, обнажая белую рубашку под ней, и Леви чувствует, как её ногти царапают кожу сквозь тонкую материю. Жар её тела, её дыхания — это осквернение, и он сжимает Библию крепче, словно она его щит.       — Чист ли ты, как полагает твоя вера? — шепчет она ему на ухо, её губы касаются мочки, а голос насмешливый, пропитанный насквозь ядом.        Вопрос висит в воздухе, подразумевая самое сокровенное: девственник ли он, не запятнал ли себя грехом плоти?        Леви стискивает зубы, его щёки пылают от гнева и стыда — он знает, что она читает его, как открытую книгу.       Он начинает бормотать слова из Псалма:        — Господи, спаси меня от лукавого… Да не соблазнит меня… — но слова кажутся пустыми в этой тьме, а его тело уже реагирует на её близость, несмотря на всю его волю.       Моргана вновь смеётся прям ему в ухо и опускается на колени перед ним. Рыжие кудри касаются его бёдер. Её руки поднимают подол его рясы, тяжёлую юбку сутаны, которая шуршит, и стягивают штаны вниз, обнажая его. Леви чувствует холодный воздух церкви на своей коже, и затем — её язык, горячий и влажный, лижущий головку его члена. Стон срывается с его губ против воли, рваный и полный ненависти к себе. Его член твердеет, реагируя на прикосновение этой нечисти, и Леви проклинает себя за эту слабость.        — Проклятая шлюха… Демоническая тварь, — шипит он, продолжая молиться сквозь стиснутые зубы. — Изыди, сатана… Во имя Отца и Сына…       Она лишь смеётся громче, её зубы впиваются в его мошонку — не сильно, но достаточно, чтобы боль смешалась с удовольствием, заставляя его тело выгнуться. Её пальцы с острыми ногтями вонзаются в его бёдра, оставляя кровавые разводы, которые стекают по коже, теплые и липкие. Кровь капает на каменный пол церкви, и Леви чувствует, как его слепота усиливает всё: запах её дыма, вкус металла во рту от собственной ярости, жжение ран на бедрах.        Он ненавидит её всем существом — за то, что она ломает его, за то, что его тело предаёт его веру.       — Твои молитвы бесполезны, — говорит она, её голос эхом отдаётся в его голове, — Твой Бог глух к тебе, святой отец.       Леви цепляется за Библию, его пальцы дрожат, но тьма и её касания поглощают его, оставляя только ненависть и запретное желание.       — Помолишься ли ты за меня, святой отец? За мою душу? — её язык снова скользит по головке его члена, медленно, дразняще, оставляя за собой влажный след. Она смотрит на него снизу вверх, её чёрные глаза без зрачков сверкают в полумраке церкви, отражая пламя свечей, как бездонные колодцы ада.       Леви чувствует, как его тело предаёт его окончательно — член пульсирует в её рту, несмотря на всю его ненависть, на отвращение, что жжёт в груди. Он ненавидит её: эту демоницу, оскверняющую святое место, эту тварь с рыжими кудрями, что падают на его бёдра, словно огненные змеи.        Его разум кричит — «это грех, это падение», и слепота усиливает всё: запах гари, смешанный с ладаном, вкус крови на губах от собственной прокушенной щеки, жжение ран на бёдрах. Он пытается молиться, бормочет сквозь стиснутые зубы:        — Господи, укрепи меня… Не дай мне пасть в бездну… — а слова выходят хриплыми, прерывистыми, и он знает, что они пусты — Бог молчит, а она здесь, её рот обхватывает его мучительно медленно, губы скользят вверх-вниз, не торопясь, выжимая из него каждый стон.       Её зубы слегка царапают кожу, а руки, холодные и цепкие, залезают под его рубашку, расстёгивая последние пуговицы — ногти тут же вонзаются в кожу живота, оставляя глубокие борозды, и Леви ахает от боли, чувствуя, как тёплая кровь стекает по его бокам, пропитывая ткань. Боль смешивается с удовольствием, усиливая его агонию — он выгибается, бёдра невольно поддаются вперёд, и он проклинает себя за это.        — Ты сгоришь в аду, — но она только хихикает, вибрация её смеха отдаётся в его члене, доводя его ближе к краю.       Медленно, невыносимо медленно, её язык кружит вокруг члена. Леви чувствует, как напряжение нарастает, его тело дрожит, пот стекает по спине, смешиваясь с кровью.        — Во имя Отца… И Сына… — пытается он молиться, но стон срывается громче, и оргазм накатывает внезапно, заставляя его тело содрогнуться. Он кончает в её рот, и волны удовольствия смешиваются с отвращением, с полным самоуничижением, что жжёт сильнее, чем её царапины.       Моргана поднимается грациозно, её рыжие кудри касаются его груди, а губы изгибаются в торжествующей улыбке. Она хватает его за волосы, запрокидывая голову назад, и целует — жадно, властно, заставляя его пробовать себя на её языке. Вкус солёный, горький, и Леви тошнит от этого — от собственной слабости, от того, что он пал так низко, но хуже всего — это её язык: в поцелуе он вдруг раздваивается, как у змеи, скользит по его губам, проникает глубже, извиваясь, холодный и скользкий. Это окончательно ломает его и тошнота подкатывает к горлу.        Леви пытается оттолкнуть её, но её хватка слишком крепкая.       — Это ты будешь гореть теперь в аду, Леви Аккерман, — Моргана отстраняется, облизывая губы, и её смех эхом отдаётся под сводами церкви, как приговор.