Слуга ночи

К прежней столице на горячем коне возвращаюсь

Обезлюдело все, хоть горы и реки все те же

Неужели года процветанья мне лишь в грезах приснились.

Отшельник из Кымо

Осень 1917 года в Тёсэн наступила рано, принеся с собой холода и облачный сумрак. Низкое серое небо расстилалось над поверхностью западного пролива, и подёрнутая мелкой рябью вода казалась чёрной и непроглядной, словно ночь. Изредка дул ветер — не ласковый бриз, приносящий свежесть, но стылый вихрь, что предвещал близкое ненастье. Волны суматошно бились о низкие бортики парома, обращаясь ледяной моросью и оставляя на открытой палубе пенные кружева. Зябко поддёргивая рукава накидки, Сонхва вышел из-под низенького навеса и приблизился к поручням. Совсем рядом с ним протяжно и заунывно трещали лопасти колеса, нырявшие в водную гладь; вокруг парома, куда ни кинь взгляд, растекался туман, давно поглотивший очертания фудзанского порта и приникших к нему островков. Впереди из посеребрённой закатными лучами мглы выступали над морем горные пики — паром держал путь к полуострову Канджу. — Как скоро мы прибудем? — спросил Сонхва, вглядываясь в часы на позолоченной цепочке и обращаясь к сидевшему на мостике паромщику. Ответил ему Сан, тоже вышедший на палубу. — Ещё час-полтора в том же темпе, и будем на месте. Хотя лично я бы посоветовал ускориться — скоро гроза, а у берега полно скал и камней, не хотелось бы блуждать тут в темноте и шторме. — К восьми причалим, — подтвердил паромщик, пропустив мимо ушей вторую часть слов Сана. В зубах он зажимал тонкую глиняную трубку, и колечки горького дыма поднимались вверх, тут же рассеиваясь в порывах ветра вместе с отзвуком его голоса. Сонхва кивнул и, ничего больше не говоря, снова устремил взгляд вдаль. Он рассматривал горный силуэт так долго и пристально, что у него начало резать в глазах. Сжимавшие металлический поручень пальцы вскоре замёрзли и побелели, но Сонхва это не заботило. Внутри, извиваясь и разворачивая кольца своего скользкого тела, медленно поднимала голову дремавшая до этой минуты тревога. Эта тревога поселилась в душе Сонхва неделю назад и стала с тех пор его неотвязным спутником, лишь ненадолго утихая, но никогда не исчезая насовсем. Она возникла тогда, когда на стол перед Сонхва легло прошедшее через множество рук и пересёкшее несколько континентов письмо; вытекла из выцветших чернил, скользнула к онемевшей ладони, сжимавшей лист — и поднялась выше к сердцу, облепила и сдавила внутренности, пока юноша, беззвучно шевеля губами, вновь и вновь перечитывал короткие ясные строки. Он и сам не смог бы сказать, отчего письмо о смерти господина Пак Мёнсу так сильно поразило его, отчего зародилось внутри это неприятное чувство беспокойства и страха. Вопреки мнению окружающих, Сонхва вовсе не одолевала скорбь по умершему отцу — говоря по правде, он и без письма считал его сгинувшим в глуши маньчжурских лесов и болот, куда господин Пак, истовый путешественник и археолог, собирался отправиться четыре года назад, и где, согласно газетным сводкам, бушевала как раз в это время эпидемия чумы. До этого последнего путешествия, из которого ему не суждено было вернуться, Сонхва видел его всего несколько раз с тех самых пор, как их семья покинула полуостров Канджу. Давно поблекли в памяти лицо и голос отца, померкли в тумане забвения дни далёкого детства, проведенные в прибрежном поселении под горным хребтом — и вот они снова проявились, напомнили о себе, словно принёсший печальную весть ветер смахнул с них пыль времен. Какую грозу предсказывал этот ветер, какие шторма сулила тревога, сошедшая с письма? Так или иначе, беспокойные предчувствия Сонхва не избавляли его от повседневных забот. После того, как стихли первые потрясения и была проведена скромная похоронная церемония — пустой гроб, алтарь в белых цветах и алых полотнах с единственным сохранившимся дагерротипом, на котором Сонхва едва узнал некогда родные черты, — облачившемуся в траур юноше предстояло решить вопрос с наследством. Несмотря на то, что его семья происходила из знатного когда-то рода, наследство это оказалось совсем небогатым и включало в себя, помимо незначительных сбережений и драгоценностей, множество долговых векселей, которыми отец обзавелся в своем неуёмном стремлении исследовать каждый уголок мира. Это стало для Сонхва ударом куда большим, нежели известие об утрате: он и без того еле сводил концы с концами и имел крышу над головой лишь благодаря милости семьи Чхве, куда его взяли воспитанником больше десяти лет назад. Старый друг отца и щедрая душа, господин Чхве никогда не попрекал Сонхва деньгами, что тратились на его воспитание и обучение, никогда не относился как к нахлебнику, растил его наравне с родным сыном, не выделяя и не принижая ни одного из мальчиков; в глубине души Сонхва давно считал его настоящим отцом, как считал Сана настоящим братом — но не мог не понимать: он — обуза, лишний рот, обременённый к тому же болезнью и необходимостью в регулярном лечении. Перемены, затронувшие могущественную прежде империю, что звалась теперь генерал-губернаторством, коснулись и её жителей. Текстильная фабрика, принадлежавшая семье Чхве, с каждым годом приносила всё меньше дохода, и даже вступивший в дело Сан, исполненный юношеской деятельности и пыла, с трудом продирался через вереницы налогов и запретов, которыми облагались все национальные предприятия; не много пользы было и от Сонхва, что считался по документам полноправным компаньоном Сана, а на деле был лишь не самым исполнительным его помощником, на чью долю выпадали мелкие поручения и бесконечная в своей нудности письменная работа. Цены на продовольствие и иные товары, напротив, росли не по дням, а по часам — сказывались военные действия, пожарище которых разгоралось всё сильней, захватывая всё больше городов и стран, — и если работяги и простолюдины сумели влиться в стремительный поток меняющейся жизни, то принадлежавшим к исчезнувшему дворянскому сословию Чхве пришлось затянуть пояса. Ничего не смыслящий в политике и сотрясавших общество переменах Сонхва безмолвно наблюдал за новым веком, в котором ему не нашлось места, перебирал стопки счетов и расписок, от месяца к месяцу становившихся всё более пухлыми и угрожающими, и сознавал — рано или поздно дело дойдёт до описи имущества, и тогда ему придется, бросив всё, уйти на завод или фабрику, тогда его белые руки почернеют, спина согнется крюком, а в лёгких навсегда поселится металлическая пыль и сажа. Да и сколько продлится оно, это «навсегда», сколько он сумеет продержаться — он, не привычный к физическому труду, лишившийся семьи и друзей, привязанный к лекарству, от которого зависела его жизнь и которое стоило вполовину дороже чем сумма, что получают обыкновенно машинисты и сборщики? Стоило ли в таком случае цепляться за подобное существование? Да, письмо о смерти отца принесло Сонхва немало забот и опасений — но оно же дало ему и проблеск надежды. Среди бумаг, предоставленных нотариусом, среди упоминаний долгов и займов был дом, о котором Сонхва и думать позабыл: дом, что находился на полуострове Канджу, дом, где он провёл свое детство, где родился на свет и рос в окружении любящих родителей до того дня, когда всё его счастье пошло прахом — дом, от которого Сонхва намеревался избавиться вместе со всеми долгами и гнетущими воспоминаниями. Именно потому он, невзирая на все предостережения докторов, говоривших о его слабом здоровье, пустился в это путешествие, конец которому должен был прийти к восьми часам вечера. Всё яснее вырисовывались на горизонте острые хребты и густо поросшие лесом предгорья, резким чернильным росчерком выделяясь на фоне заалевшего неба, всё ближе Сонхва был к своей цели, к решению всех своих проблем и невзгод. Отчего же эта близость приносила ему не облегчение, а всё сильнее нараставшую тревогу? — Странно, должно быть, вернуться сюда столько лет спустя? — спросил Сан, будто подслушав мысли друга. Опустившись на предназначавшуюся для гребцов банку, он туже затянул завязки шляпы, широкие полы которой едва ли защищали от разошедшейся непогоды; ветер играл с тонкими черными лентами, походившими на змеящиеся в воде ламинарии. — Сколько, кстати, лет? — Пожалуй, странно, — согласился Сонхва, не вполне уверенный в том, что чувствовал в этот момент. Печаль, ностальгию, сожаление по ушедшему в прошлое легкомыслию детства? Но ведь он почти не помнил тех дней. — Одиннадцать с половиной лет уж прошло, тогда ведь мы с тобой и встретились. — А и правда, — Сан расплылся в улыбке, осветившей всё его лицо и одарившей разрумяненные холодом щёки обаятельными ямочками — словно солнце выглянуло ненадолго из туч, разогнав мрак своим сияющим теплом. — А помню как сейчас — мелкий, тощий, тебе вся моя одежда велика была… — Ну будет тебе, — оборвал его Сонхва, тоже улыбаясь: непринуждённая болтовня с Саном и воспоминания об их знакомстве помогли ему отвлечься от неотступного беспокойства. — Ты и сам тогда недалеко от меня ушёл. — Я-то? — Сан снисходительно хмыкнул. — Я всегда был писаным красавцем, можешь не рассказывать. Сонхва только покачал головой, зная, что при всём желании не сможет оспорить его правоту. Чхве Сан, названый брат Сонхва и наследник богатого семейства, двадцати трёх лет от роду, был одним из самых завидных женихов не только в Фудзане, но и во всей провинции. Он был высок, широкоплеч и хорош собой; пусть его семья и утратила после реформ свое прежнее положение, Сан, тем не менее, с молоком матери впитал в себя все манеры, которые полагалось иметь благородному юноше, и в каждом его движении читалось сдержанное достоинство и прирожденное изящество, что приобретались не деньгами, но многими летами выучки. С возрастом эта сдержанность сменилась остроумным и несколько развязным нахальством, присущим всем молодым людям, выросшим в богатстве и вседозволенности, но это Сану даже шло. С малых лет он учился у лучших частных учителей, каких только мог найти его отец, позже поступил в школу, которую также дозволили посещать и Сонхва с тем условием, что он будет обучать младшие классы, а в девятнадцать лет отправился в Киотский университет — привилегия, которой удостаивались немногие, — где провёл следующие три года. Вернулся Сан совсем взрослым, ничем не походя на того мальчишку, которого встретил когда-то Сонхва. Он обрезал волосы и зачёсывал их теперь назад, покрывая пахнущей цитрусами помадой, часто носил сюртуки и жилеты западного кроя и болтал по-японски так бегло, словно говорил на этом языке всю свою жизнь. Обручённый ещё в отрочестве, Сан не спешил связывать себя узами брака, и по городу пошли слухи о его распутстве и ветрености, ничем, впрочем, не подтверждённые — никто так и не сумел уличить его в каких-либо похождениях, что лишь подстегнуло фантазию сплетников. На груди Сан по западному же поветрию носил медальон с чьим-то черным локоном; на все расспросы о его владелице он отмалчивался и улыбался тонкой лукавой улыбкой — улыбкой, сводившей с ума как девиц на выданье, так и глубоко замужних матрон. Он был умён и хорошо образован, благодаря чему мог поддержать беседу с каждым. Порой ему недоставало деловой хватки, хладнокровной прагматичности и здорового цинизма, которыми следовало обладать всякому предпринимателю — но искренние дружелюбие и приветливость Сана окупали все эти слабости. Налоговый инспектор, с ноги входивший в кабинет молодого господина Чхве, покидал его в самом лучшем расположении духа и с твёрдой готовностью простить этому обаятельному малому все ошибки и недоимки; случайно глянувшая ему вслед девушка на городской улице замирала, как вкопанная, глуповато улыбаясь и не замечая брызг грязи на юбке от проносившихся мимо экипажей. Сан был душой компании и центром внимания везде, где бы ни появился, везде и всюду его окружали многочисленные друзья и приятели, поклонники и воздыхатели — и не знакомый с чувством зависти Сонхва был счастлив оказаться в их числе. Сам Сонхва во многом уступал Сану, хотя никогда об этом не задумывался — сравнивать себя с другом казалось ему занятием таким же нелепым, как если бы кому-то взбрело в голову сравнить луну и солнце. Когда-то давно, верно, и он отличался жизнерадостностью и лёгкостью нрава: питал живое любопытство к древностям и диковинкам, уставлявшим полки в отцовском кабинете, играл на берегу, по-свойски болтая с рыбаками на своем детском лепечущем наречии и восторженно показывая матери найденные ракушки, гонял кур, норовивших сбежать в позолотившие склоны просяные поля, забавлялся с крестьянскими детьми, не зная еще об условностях и границах мира взрослых — но после смерти госпожи Пак всё существование Сонхва перевернулось вверх тормашками. Сейчас он не помнил уже ни того, что произошло в тот роковой день, ни того, что было в последующие несколько лет — последние несколько лет, проведенные в Канджу. Вероятно, случившееся оставило в его душе неизгладимый отпечаток, под которым и исчезли его былые беспечность и веселость. Сонхва замкнулся, стал тих и задумчив, всё чаще предпочитая проводить время в одиночестве; не изменил ситуацию и переезд в город — быстро свыкшийся с причудами нового члена семьи Сан вскорости прекратил все попытки вытащить его «в общество», и уже безо всякого благородства и вежливости пресекал любые насмешки в сторону Сонхва от сверстников. В школе Сонхва, хоть и был на хорошем счету у учителей, не хватал звёзд с неба, все больше отсиживаясь в углу и ничем, кроме внешности, не выделяясь среди других учащихся; не пользовался он популярностью и среди мальчиков своего возраста, что было ему только на руку — Сонхва вполне хватало компании Сана и излюбленных книг. Ему и без того доставало косых взглядов, сплетен и шепотков о его необыкновенном облике. С самого раннего детства Сонхва страдал от недуга, названия которому не было ни в одной из энциклопедий, что изучал он в ученические годы. Каждый месяц в животе у него возникало ощущение сосущей пустоты, а в горле — неприятное покалывание, будто он проглотил горсть песка; конечности становились ватными, взгляд затягивало мутной пеленой, и светящиеся, как у кошки, зрачки мелко дрожали в такт заходящемуся сердцу. Ослабший, мучимый головокружением и ознобом Сонхва запирался в эти дни в комнате с плотно закрытыми ставнями — даже проблеск солнца доставлял ему сильнейшую боль, — и был не в силах встать с постели до тех пор, пока нанятый отцом доктор не вливал ему в рот сладко-солёную микстуру, вяжущую язык. Лишь тогда Сонхва шёл на поправку, каждый раз будто заново учась ходить и говорить, но из дома не мог выйти ещё с добрую неделю: ни шляпы, ни накидки, ни зонты не способны были защитить его от яркого южного солнца, резавшего глаза и обжигавшего кожу. Но даже покидая узилище, Сонхва не забывал о своей болезни: подтверждение оной каждый раз смотрело на него из зеркала. Волосы юноши были белыми, как снег, и столь же белой была его кожа, так легко красневшая от малейшего раздражения; белыми были ресницы, брови, даже пушок на худых руках — и только глаза выделялись на бледном лице своим удивительным красно-лиловым оттенком. На свету они казались голубыми, почти прозрачными, во мраке же становились пурпурными, отчего Сонхва какое-то время дразнили «змеёнышем». Сан, не упускавший возможности козырнуть своими академическими знаниями, рассказывал, что в далеких африканских племенах таких людей называют «мзунгу», что означает «призрак», что в Японии их зовут «ширагани» и считают наделёнными особой силой, а в просвещённой Европе учёные постановили называть это явление «альбинизмом» и давно уже объяснили все генетические механизмы его возникновения. Сонхва же не волновали ни причины, по которым он родился с подобной напастью, ни то, как она называлась в научных кругах — ему хотелось только, чтобы его оставили в покое. Несомненно, именно болезнь в наибольшей степени повлияла на отчуждённый характер юноши. Он мог привыкнуть к недомоганию, мог смириться с необходимостью каждый месяц глотать очередную порцию лекарства, но издёвки и насмешки ранили его больнее, чем самый сильный солнечный ожог. Робкий и чуткий от природы Сонхва не умел, подобно Сану, отбривать обидчиков и принимал близко к сердцу даже самые невинные расспросы и любопытство. Устав от всеобщего внимания, неизбежного в городе, где появлялось новое лицо, он закрылся окончательно, спрятался в ракушку, словно нежный пугливый моллюск, которого он нашёл в детстве на побережье. Годы своего отрочества Сонхва провёл наедине с книгами: именно им он поверял все свои горести и тайны после того, как оставивший его отец уехал в новые странствия, и лишь Сан смог преодолеть эту глухую крепость, не сломив, но открыв своей осторожной мягкостью. Со временем, проведенным в его обществе, изменился и Сонхва, пусть и не так разительно, как друг. Он вырос и превратился из тщедушного ребенка в утончённого юношу с плавными движениями и бархатистым голосом; необычность его внешности, доставлявшая ему прежде столько страданий, стала теперь изюминкой, и даже замкнутость и нелюдимость почитались некоторыми за романтичную таинственность, заставлявшую девушек томно вздыхать при виде Сонхва. В душе же он оставался всё тем же и никак не мог взять в толк, о чём говорят окружающие, по-прежнему принимая их интерес за злую шутку. Его всё так же не привлекали компании сверстников с их непонятными и скучными увлечениями; он не стремился вступать в философские клубы и политические кружки, не желал посещать театры и состязания борцов ссирым, не показывался на поэтических вечерах и чайных церемониях, что проводились среди молодых людей его круга. Многие считали его ловеласом, разбивающим сердца девушек своей напускной меланхоличностью, но в действительности и женское общество не вызывало у Сонхва интереса: поддавшись однажды уговорам Сана, он посетил с ним и его друзьями дом кисэн, славившийся самыми искусными и прелестными танцовщицами во всей провинции, и покинул его с чувством недоумения и сожаления о потраченном времени. Не имея глубоких познаний в науке и искусстве, не отличаясь красноречием и умением находить подход к окружающим, Сонхва с радостью довольствовался должностью простого секретаря: именно такая работа — спокойная, кропотливая, лишенная необходимости выходить в свет и вести переговоры — подходила ему лучше всего. Да, он был бы рад и дальше вести подобное скромное и бесхитростное существование — но беда постучалась в ворота, возвестила о себе письмом, поставившим точку в тихой безмятежности жизни Сонхва, и вот теперь он плыл навстречу своему давно позабытому прошлому, не зная, с чем ещё ему придется столкнуться и какие новые невзгоды предстоит пережить. — Посмотри, — уже с полминуты вглядывавшийся в горизонт Сан отнял от глаз бинокль и протянул его Сонхва. Взглянув в бинокль, юноша нахмурился — то, что он увидел, ему не понравилось. Даже сквозь мутные линзы и вечерний сумрак заметны были убогость и запустение прибрежной деревушки: мерцавшие во мгле редкие фонари озаряли крошечные домики и узкие улочки, где в этот не самый поздний ещё час не было видно ни души. Сонхва попытался вспомнить, каким было это место в те годы, когда он ещё жил здесь. В памяти всплыли запахи свежей извёстки и дерева, гомон и смех, стук молотков и звонкий свист пил — тогда обосновавшееся близ горных рудников поселение, такое же юное и крепкое, как и его жители, ещё только строилось, обещая стать домом для рыбаков, торговцев и рудокопов. Что же могло измениться за эти одиннадцать лет? — Как же я смогу продать дом в такой глуши? — растерялся Сонхва. Сан, исполненный, по обыкновению, оптимизма, только махнул рукой. — Пустяки. Что можно понять наверняка на таком расстоянии? Не попробуешь — не узнаешь. — Часто ли приходят сюда морские суда? — спросил Сонхва у продолжавшего лениво крутить педали паромщика. В действительности вопрос, крутившийся на языке у юноши, звучал иначе: сумею ли я выручить хоть что-то за ветхий дом и клок земли в этом богом забытом месте, или же он станет очередным ярмом на моей шее? — А на что им сюда приходить? — пожал плечами паромщик, но заметив огорчение молодого господина, смягчился. — Вас интересует, заброшена ли деревня? Нет, насколько мне известно. Раз в две недели здесь бывает продовольственное судно, около раза в месяц — почтовый корабль. На самом-то полуострове шибко много не вырастишь: земля скудная, горная, с моря ветер да сырость, солнца, считай, почти и не бывает, а рыбой да ячменём прокормишься разве? Оттого и людей мало. — А сухопутное сообщение? — достав из рукава портсигар, Сан тоже закурил, и его лицо осветилось на миг трепетным пламенем спички. — В этих горах, насколько мне известно, немало месторождений графита и кое-каких руд, особенно полезных в наш век промышленных и политических революций. Кто станет в голодный год добровольно отказываться от свежайшего и сочнейшего окорока, пусть даже тот и лежит за витринным стеклом? Явно не разбиравшийся ни в ремесле горнорабочих, ни в нюансах экономики, ни в метафорах высокого стиля паромщик взглянул на Сана со снисходительным равнодушием человека, что всего-навсего выполнял день ото дня свою постылую работу. — Мне почём знать? В этих горах, насколько мне известно, сломит ногу и сам чёрт, и никаких дорог и путей здесь отродясь не бывало. Ну а про морское сообщение можете судить и сами: небольшой паром, быть может, худо-бедно и доберется, а грузовая махина — вряд ли. Тут и порта толком нет. К чему ломиться сквозь стекло, коли вокруг полно других свиней? — Возможно, месторождения уже истощились — ведь Канджу начали осваивать ещё в середине прошлого века, — тихо предположил Сонхва, чья надежда таяла с каждой секундой. — Возможно, и от дома уже ничего не осталось, и мы плывем к развалинам. — Сомневаюсь, что твой отец стал бы завещать тебе развалины, — урезонил его Сан, все ещё уязвлённый бесцеремонностью паромщика. — Ты же не жить там собираешься. Мебель, книги, горшки эти доисторические — всё стоит денег и сможет найти своего покупателя. — Оценка и вывоз этого добра на материк тоже стоит денег, — заметил Сонхва, и на это Сан уже ничего не ответил.

***

Вскоре алая полоса на небе истончилась и угасла совсем, истлев в угольных тучах; усилился ветер, пробираясь под простёганные шерстью накидки и покалывая кожу. Паром, что стал вдруг совсем маленьким и хлипким во вздымавшихся волнах, метало из стороны в сторону, проносило мимо обнажившихся каменистых островков и скал, едва не задевавших борта. Сонхва вернулся под навес, где тускло горела, не грея, медная печка хибачи, и то и дело поднимался со скамьи, испуганно глядя в разверзшуюся пасть моря и не теряя самообладания вконец лишь потому, что не хотел умереть с позором на глазах у друга. Даже невозмутимый обычно Сан выглядел заметно встревоженным нараставшей бурей. Когда паром наконец причалил в бухте с узкой и рваной песчаной косой, оба вздохнули с облегчением. Пряча заледеневшие ладони в меховой муфте, Сонхва ступил на пристань, скользкую от сырости и мха. На полуострове, имевшем форму полумесяца и огороженном с севера горной цепью, было куда спокойней, нежели в открытом море, но и здесь уже занималась гроза: с грохотом разбивался о берег свирепый прибой, рассыпая в беззвездной тьме снопы мелких колких брызг, жалобно скрипела масляная лампа, покачиваясь на одиноком шесте и озаряя доски причала дрожащим светом. У подгнивших и покосившихся свай позвякивали цепями несколько рыбацких лодочек; в днище одной из них Сонхва заметил зияющую чернотой прореху. Оглядевшись по сторонам, он снова почувствовал себя растерянным. Как правило, даже в небольших поселениях у пристани всегда крутились возницы и носильщики, наперебой предлагавшие свои услуги новоприбывшим гостям, мелькали рыбаки и рабочие, занятые делом в любую погоду, зазывно кричали торговки у цветастых палаток, что закрывались лишь поздней ночью — но берег полуострова Канджу был совершенно пуст. От пирса тянулась вымощенная дорожка, сплошь усыпанная жёлтыми листьями; кое-где сквозь нее пробивались пучки пожухлой травы. Дорожка эта заканчивалась широкой лестницей, что вела прямо к воротам, и за низкой, некогда белой оградой, окольцовывавшей деревню, виднелось несколько домов с глинобитными стенами и крышами из соломы, уложенной камнями. Окна домов были тёмными — ни проблеска свечи, ни движения, ни малейшего намёка на то, что там кто-то живёт. — А вот и ваша поклажа, — пыхтя и отдуваясь, привычный к погодным капризам паромщик вынес из-под навеса три весьма увесистых чемодана: хоть друзья и не планировали задерживаться на полуострове, во взятые ими вещи можно было, тем не менее, обрядить всех жителей этой деревушки. Следовавший с детства привитым обычаям Сан был снаряжён несколькими комплектами штанов, жакетов и накидок на всякий случай жизни, двумя шляпными коробками с тяжёлыми и жёсткими каркасами, налобными повязками и поясами, бритвенными принадлежностями, помадами и щётками, чайным набором и набором для письма (один из пузырьков с чернилами разбился перед самым отъездом, залив целую стопку носков посон и избавив путешественников — к негодованию Сана и облегчению Сонхва — от лишнего груза), дорожными чеками и визитными карточками, зонтами и шёлковыми платками… Сонхва, стеснённый в средствах и до сих пор носивший траур, имел багаж куда более скромный, и всё же не приходилось и думать о том, что они смогут унести весь свой скарб самостоятельно. — Приятного вам путешествия… насколько это возможно. — Стой, — велел Сан, соображая гораздо быстрее Сонхва. — Отыщи-ка кого-нибудь, у кого можно нанять телегу… а лучше постереги тут вещи, пока мы разведываем обстановку, не то совсем околеем. — Я в сторожа не нанимался, — сухо ответил паромщик, и Сан дружелюбно улыбнулся, суя ему под нос одну йену. — Ну так считай, что я тебя нанял. Как вернёмся, получишь ещё столько же. — Как бы море не унесло этого горе-сторожа вместе с лодкой и всеми нашими чемоданами, — сказал Сонхва, когда они, миновав ворота, вышли на безмолвные улицы деревни — хотя улицы были здесь исключительно условными. Кособокие лачуги беспорядочно вырастали из земли, щерясь темными окнами с пожелтевшей бумагой, и пустынные промежутки между ними, где должны были, вероятно, строиться новые дома, густо поросли папоротником и белой крапивой. У просевших и осыпавшихся фундаментов проглядывали кое-где увядшие кочаны капусты и стрелки чеснока на грядках; эта безрадостная картина, по крайней мере, говорила о том, что деревня и впрямь не была покинута. — Будь покоен, я его и со дна достану. — Сан поднялся на шаткий порог лавочки, что, согласно вывеске, торговала предметами первой необходимости, и постучал в дверь. — Он бы лучше благодарен был, что я спустил с рук его дерзость… странно, как будто бы никого. — Незнакомый человек, что стучится в двери поздним вечером в полузаброшенной деревне — кто бы захотел открыть? — Сонхва обошёл дом и убедился, что ведущие на заднюю веранду двери и окна также были плотно закрыты. Холодало, и от выходившего на улицу печного окошка курился белёсый дымок. — Думаю, стоит поискать трактир или таверну, уж там-то всегда рады ночным гостям. Решив таким образом, они оставили попытки найти хоть кого-то из местных жителей и двинулись к центру деревни, столь маленькой, что ее можно было полностью обойти не более, чем за час, но столь заросшей и путано сооружённой, что в ней можно было заблудиться меньше, чем за минуту. Ступая по дороге — земля была мягкой от влаги, и звуки шагов растворялись в этой зыбучей мягкости, — Сонхва размышлял о причинах вновь зашевелившейся в груди тревоги; отчего-то сказанные им же последние слова не давали ему покоя, упрямо толкали к мысли, которую он никак не мог ухватить. Что-то неправильное, неестественное было в окружающей обстановке, что-то дразнило обострившиеся инстинкты, будило шестое чувство, подсказывая: нужно уходить, и уходить как можно скорее. Почти дойдя уже до площади, Сонхва вдруг остановился, догадавшись. Тишина — вот что неправильно. Тишина плотная, топкая, жадно глотавшая и грохот волн, что был таким громким на берегу, и свист ветра, и хруст листьев под ногами… тишина, которой не должно и не могло быть даже в самом уединённом поселении. В деревенских трактирах всегда рады ночным гостям, и оттого и в самый поздний час слоняются по улицам, горланя песни, поддатые гуляки; воют у околицы собаки, скрипят и постукивают от сквозняков оконные ставни, плачут младенцы за тонкими стенами — уснувшая деревня живёт и дышит, порой затихая, но никогда не смолкая полностью. Что же за жизнь вели обитатели этого немого селения? Наконец они достигли единственной мощёной улицы, что заканчивалась площадью с крытым серой черепицей колодцем, несколькими облетевшими кустами азалий и зданием довольно приличного вида, служившим, по всей видимости, управой. За раскинувшимся у дома садом, засаженным гинкго и лимонами юдзу, тихо журчал ручей. Сонхва вспомнил, как в далекие летние дни собирались там женщины, полоща простыни в даже в жару ледяной и кристально прозрачной воде, стучали деревянными башмаками водоносы, смеялись дети, пуская по ручью блинчики и самодельные кораблики из высушенных стеблей бамбука… впрочем, это могло быть и ложью, сотканной из бессвязных обрывков прошлого и давно отживших детских впечатлений юноши. На площади горели несколько фонарей, и путники смогли осмотреться внимательнее. У ворот управы стояла массивная доска для объявлений, где видны были в окружении бумажной трухи несколько свежих листовок, и Сан направился к ней. Сонхва медленно обошёл площадь, полностью уйдя в себя и свою настороженную тревогу. Рядом с одним из кустов он заметил несколько вырезанных из дерева тотемов чансын и остановился, чтобы рассмотреть лучше. Тотемы эти представляли собой врытые в землю и изъеденные насекомыми столбы с давно стёршимися буквами; вершины столбов изображали лица, скорченные в жутких гримасах. Обычно такие тотемы ставили у деревенских ворот и окраин, но селение на полуострове Канджу продолжало, вероятно, расти и расширяться после их возведения, захватывало всё большую территорию, — и вот резные божки очутились в самом его сердце. Сонхва привстал на цыпочки. Ему приходилось видеть подобные тотемы раньше, и тогда они его скорее забавляли: карикатурно выпученные глаза, оттопыренные уши и комичные выражения лиц не могли вызвать ничего, кроме улыбки. Эти изваяния, как и всё здесь, были иными, и тревога Сонхва превратилась мало-помалу в настоящий страх. Безымянные, бесполые, не похожие ни на одного из известных Сонхва богов, они не выглядели ни смешными, ни карикатурными. Вытянутые скуластые лица были когда-то выкрашены белой краской, что теперь облупилась и образовала на щеках идолов кривые потёки; чёрные провалы ртов застыли в вечном беззвучном крике. Глаза тотемов, такие же чёрные и пустые, были вырезаны под таким углом, что, казалось, неотрывно наблюдали за всеми, кто оказывался на площади. Неожиданно из распахнутого рта одного из идолов послышался едва различимый шорох, и Сонхва, вздрогнув, подошел ближе. Перебирая тонкими острыми лапками, из трухлявой расселины выполз паук. Юноша отпрянул и заспешил к Сану, нервно оглядываясь на смотревшие ему вслед тотемы. Он хотел рассказать другу о творившихся здесь странностях, надеясь, что тот сможет развеять его волнения, но Сан его опередил. — Смотри, — Сан тронул Сонхва за рукав и указал на флагшток у ворот. На белом полотнище, раскинув кровавые лучи, рдело Восходящее Солнце. — Потому-то и прохожих не встречается. — Комендантский час? — Сонхва слегка нахмурился. Прежде у него не возникало проблем с новым правительством, но насколько дружелюбными могли быть эти люди, установившие в деревне свои порядки и власть? — Странно, что и стражи никакой нет. Может, обратиться к ним? — Не стоит, ещё успеем завести знакомство. — Сан крепче запахнул накидку — пришедшие с моря ветра наконец-то добрались и до деревни, продраивая улочки серой пылью и солёными вихрями. — Идём. Я знаю, где здесь трактир. Трактир оказался маленькой убогой таверной на самой окраине у леса. Замшелые сваи, поддерживающие покрытую циновками веранду, вязли в болотистом пруду; в выложенном песчаником дворике у входа — несколько потрескавшихся горшков и кувшинов, пустая телега и пара неухоженных кустиков камелии. За решётками ставен теплился слабый свет, но ни голосов, ни музыки, ни звона посуды слышно не было. Чуть поодаль Сонхва увидел крытый соломой загон для скота. Когда они вошли, хозяин выглянул из кухни и побледнел, словно увидел призрака, — вероятно, нагрянувшие на ночь глядя незнакомцы и в самом деле представились ему некими потусторонними существами; спустя мгновение, впрочем, он собрался и дежурно заулыбался, предлагая благородным гостям места в зале. Трактирщика звали Сок Мёнки, он был старым, смуглым и морщинистым, как печёное яблоко, жил в Канджу еще с незапамятных времён и во всех подробностях поведал Сонхва и Сану всё, что им хотелось узнать. Он рассказал, что в деревне и в самом деле почти не осталось жителей после того, как суровые зимы, несчастные случаи и летучая пыль из карьеров унесли жизни доброй половины прежнего населения, что около года назад на полуострове появились японцы, намеревавшиеся возродить это место из мёртвых, что быт в деревне ведется скромный и небогатый, и что дом семьи Пак, известный каждому местному, до сих пор стоит в предгорьях близ хребта, окружённый лесистыми холмами и скалами. На вопрос, обитаем ли дом, Сок Мёнки пожал плечами и сообщил только, что по сей день поместье содержится в самом лучшем виде, а уж кто и каким образом это устраивает, ему не ведомо. — Не согласитесь ли сопроводить нас к поместью? — спросил Сонхва, глотая чуть горчившее рисовое вино из плоской чашки. Теперь, выслушав рассказ трактирщика, он и сам припомнил, что отцовский дом располагался в некотором удалении от стен поселения, однако точной дороги вспомнить не сумел. — Волов и повозку дам, но компанию не составлю, — ответил Сок Мёнки. — И вам сегодня ехать не советую. Ночь на дворе, гроза того и поди начнется, куда спешить? — Я бы предпочёл поспешить, — признался Сан, хмуро оглядывая низкие потолки с покрытыми копотью балками — похоже, местная атмосфера действовала угнетающе даже на его жизнерадостный дух. — Долго туда добираться? — Около часа-полутора, — сказал трактирщик. — Заблудиться не заблудитесь, дорога одна, только вот по этой дороге уж лет десять никто не ходил и не ездил. И при дневном свете хватает напастей, а соваться туда после заката — чистое самоубийство. — Разве в горах нет действующих рудников и лесопилок? — вскинул брови Сонхва. — Люди не ходят туда на охоту? — На кого здесь охотиться? Сам скорее добычей станешь. Рудниками и лесами пусть новые власти занимаются, коль им это нужно, а мы в тех местах не бываем. — Что же там, волки? — спросил Сан. — Или сели сходят с гор? — Не знаю и знать не хочу, — сухо ответил трактирщик после паузы. — Мы туда больше не ходим ни днём, ни уж тем более ночью, вот и всё. Он умолк, и Сонхва с Саном переглянулись, ведя беседу без слов. Обоих одолевали раздумья. Юноша рад был услышать, что семейное поместье пребывает в целости и сохранности — не только из чистого прагматизма, но и из-за запрятанной в сердце сентиментальной нежности к дому, где прошло его детство, — однако всё прочее радости у него не вызывало. Сонхва не прельщала перспектива тащиться незнамо куда по горным нехоженым тропам, он не умел и не хотел управлять воловьей упряжкой, его, впечатлительного и нервозного, по-прежнему мучили страхи, лишь усилившиеся от слов трактирщика, но ещё меньше он хотел проводить ночь в этом неуютном и странном поселении. Сонхва говорил себе, что просто хочет поскорее разобраться с наследством и расквитаться с долгами, и знал, что это было ложью. С деревней и её жителями что-то было не так, что-то здесь страшило его много больше, чем волки, грозовые ветра и спустившаяся с гор тьма вместе взятые. Старик сказал, что некие несчастные случаи в лесах заставили людей отказаться от дальнейшего освоения месторождений — но как же это могло столь разительно поменять облик поселения? Ещё десять лет назад здесь кипела жизнь, возводились новые здания, возделывались поля; полуостров был полон молодых и сильных мужчин и женщин, искавших заработка на новой земле, и вот теперь тут остались одни старики, не кажущие и носа наружу после захода солнца. Отчего на деревню опустилась эта молчаливая тяжёлая тоска, отчего полное надежд место пришло в такое запустение, не прекратившееся даже с приходом нового старосты? Нет, Сонхва решительно не желал проводить здесь ни минуты дольше, чем это было необходимо. Думал он и о матери, поддавшись хмельной хандре: она умерла, когда Сонхва было всего-то семь лет — возможно, и с ней произошёл несчастный случай; но что могло случиться с женщиной из дворянского семейства, не уходившей далеко от дома? Что, если в неизведанных лесах и долинах полуострова скрывалась какая-то неизвестная доселе болезнь, поднимались из шахт ядовитые пары, отравлена была почва, вскормившая беловолосое и красноглазое дитя? Сонхва искоса глянул на трактирщика, что, в свою очередь, беспрестанно бросал взгляды на необычного гостя — не похоже было, что ему часто встречались люди, обладавшие такой внешностью. Но, может быть, у рождённых здесь детей возникали и другие недуги, может быть, потому отец и увёз Сонхва подальше от гиблого места? Если бы он только мог поговорить с отцом, если бы можно было задать ему все эти вопросы!.. Отогревшись и подкрепившись, друзья решили продолжить путь, надеясь успеть добраться до поместья до того, как небеса обрушат на них свой громовой гнев. Отворив загон, трактирщик вывел запряженных в повозку волов; затянутый парусиной каркас кузова визгливо скрипел при каждом движении, и лампа на кронштейне покачивалась в ритм этому скрипу, почти не разгоняя сгустившийся предгрозовой сумрак. Сан дал трактирщику четыреста сен и обещал пригнать волов через пару дней, на что тот усмехнулся и выразил сомнение в услышанном. — Почему же? Мы не воры, — снова удивился Сонхва, и Сок Мёнки снова отмолчался. На счастье утомлённого долгой дорогой юноши Сан кое-что смыслил в управлении повозкой и потому уселся на козлы, выглядя великолепно даже в незавидной роли возницы. Сонхва досталось место в кузове. Ступая лениво и неспешно, волы двинулись вперёд, и вскоре трактир остался позади. Они вернулись на пристань, где всё так же ревели и бурлили волны — паромщика с судном уже и след простыл, — побросали в кузов чемоданы, оказавшиеся, к облегчению друзей, нетронутыми, и вновь пересекли деревню, направляясь к её южным воротам. Когда повозка проезжала по центральной улице, Сонхва взглянул на площадь — пустые искажённые лица тотемов неотрывно смотрели прямо на него. Он отвернулся и надвинул пониже льняную шляпу. В скрип колёс и топот копыт вплетался звук, которого он прежде не слышал: где-то тонко и скорбно плакала флейта сякухати, отдаваясь эхом в безлюдных улочках. Выезжая за ворота, Сонхва приметил ещё одну странность: за всё это время им так и не встретилось ни храма, ни святилища — ничего, кроме идолов на площади, тяжёлые взгляды которых всё ещё ощущались спиной. Чем дальше повозка уходила от ворот по убегающей к холмам неровной дороге, тем сильнее портилась погода, словно хлипкие деревенские стены были единственной преградой на пути штормового буйства. Путники поднимались всё выше, и над верхушками деревьев видны были тучи, затянувшие небо: тяжёлые, набрякшие дождем, они почти сливались в своей смоляной черноте с морем, и в этом непроглядном мраке уже нельзя было сказать, где заканчивались небеса и начиналась линия горизонта. Иногда клубящуюся темноту рассекали далекие огненные росчерки; дрожала от приглушённых ещё раскатов земля, дробно стучали, подскакивая к колесам, мелкие камни, и Сонхва всякий раз вздрагивал: ему казалось, что мулы вот-вот оступятся и повозка сверзнется в бездну. Тропа стала теперь совсем узкой, круто петляла меж дубов и костлявых сосен, и нависшие ветви царапали парусину кузова с неприятным скрежещущим звуком. Давно уже осталась позади деревня, но тонкий вой сякухати всё еще следовал по пятам за Сонхва, звеня в ушах; всё ещё чувствовал он кожей чужой внимательный взгляд, будто нечто и в самом деле подбиралось к повозке, столь уязвимой и беззащитной на пятачке земли рядом с пропастью. Сонхва вдруг представил, как пустоглазые тотемы выбрались из земли и, ловко и бесшумно перебирая паучьими конечностями, вскарабкались по горе, подстерегая добычу во тьме. Он стиснул зубы и подлил масла в лампу. Телегу с силой тряхнуло, и Сонхва едва успел отскочить от полетевшего в ноги чемодана. Они остановились. — Что такое? — нервно спросил он, выглянув из кузова. Пока Сан, кряхтя, слезал с козлов, снова наступила тишина. «Будто что-то прислушивается к нам», подумал Сонхва и покачал головой, отгоняя нелепые фантазии. — Не соврал трактирщик, дорога здесь ни к чёрту, — ответил Сан, морщась. — Я волов поведу, так сподручней. Да и копчик у меня скоро в один большой синяк превратится. — Хорошо, — улыбнулся Сонхва, и тут тишину разорвал короткий, но отчётливый звук. Теперь это был настоящий вой, глухой и утробный, и то, как близко он прозвучал, совсем Сонхва не понравилось. — Ты слышал? — Да. Филин, наверное, а может, и зверь какой. Не убеждённый юноша покачал головой. Телега снова тронулась, уже гораздо медленнее; снова поднялся ветер, бросавший в лицо крупные капли дождя, словно невидимый настройщик вернул иглу на замолкшую было пластинку. С трудом удерживаясь на ходившей ходуном скамье, Сонхва пристально смотрел на бившийся об стекло огонек в лампе: вид пламени помогал ему успокоиться и отвлечься от липкого ощущения чьего-то присутствия. В рукаве он нащупал инкрустированные янтарём ножны юнянгдо — больше сувенир, нежели настоящее оружие. Ещё какое-то время повозка шла ровно, и Сонхва слегка расслабился. А затем — скачок, ещё один и ещё. Телегу повело вбок; раздался совсем рядом вой, торопливая дробь копыт, рокочущая громовая канонада, в которой потонул возглас Сана — и снова неподвижное молчание. — Сан? — позвал Сонхва. Нарастал шум разом хлынувшего ливня. — Сан! Ответа не было. Наплевав на достоинство, Сонхва достал нож и выбрался из повозки под струи дождя. Сана, как и одного из волов, на тропе не было; второй вол неуклюже топтался рядом с брошенными на землю поводьями. Несколько секунд Сонхва тщетно пытался рассмотреть что-то в лесных зарослях, куда, вероятно, и кинулся Сан в попытке догнать сорвавшееся животное, а затем подошел к опустевшим козлам. Телега отчего-то накренилась вбок, и оглядевший колеса Сонхва понял, что одно из них прочно увязло в глубокой рытвине. Не зная, следовало ли ему ждать или же пуститься в погоню за другом, он растерянно опустил ладонь на шею вола, зарываясь пальцами в его короткую жёсткую шерсть. Животное дрожало, и это заставило Сонхва очнуться и приглядеться к нему внимательней. Ноздри вола широко и быстро раздувались, выпуская в холодный воздух облачка пара; верхняя губа вздёрнулась, обнажив широкие зубы, блестящие от пенистой слюны. Он не смотрел на Сонхва, что пытался его успокоить, и от этого юноше стало ещё более жутко. Обернувшись, Сонхва попытался разглядеть то, что так напугало вола, и ему показалось, что нечто мелькнуло среди деревьев. — Сан? Неожиданно вол протяжно и хрипло взревел, и сразу же за этим рёвом последовал все тот же вой, не принадлежавший, без всякий сомнений, ни филину, ни зверю. Сонхва шарахнулся в сторону, и вол рванулся вперёд в чащу, ломая ветки и сминая листья; выскочив из ямы, дёрнулась следом телега, ничем более не удерживаемая. — Стой! — Сонхва бросился было за ним, но тут что-то с силой толкнуло его в спину, и он рухнул наземь — а через мгновение щиколотку пронзила мучительная давящая боль. Всхлипывая и поскуливая, Сонхва беспомощно загребал руками, пытался подняться, оскальзывался на хлюпающей грязи и снова падал вниз. Темнота перед глазами пошла красными пятнами. Колесо повозки тисками прижимало ногу юноши к земле, и он совсем уже не чувствовал своей несчастной раздавленной ступни, не слышал шума дождя, не ощущал вкуса крови от прикушенной губы — лишь холод, поднимавшийся всё выше, сковывавший мускулы и душу. Тихо стоная, он попробовал перевернуться на спину — тщетно. Беспрестанно звучал вой, сливаясь со звоном в ушах. Теперь он доносился сразу с нескольких сторон — или, может быть, Сонхва это только казалось? — Сан, — прошептал он, содрогаясь всем телом. Он умрёт здесь в одиночестве, и никто не придет к нему на помощь, никто не увидит его боли, не услышит зова. Никто, кроме того, что наблюдало за ним из леса. Сонхва поднял голову и отвёл с лица выбившиеся из пучка грязные пряди. Теперь он сознавал наверняка, что был не один, и с замиранием сердца ждал, с трудом заставляя себя не терять сознание. Снова мелькнула за деревом тень, потом ещё одна. На дорогу медленно и крадучись выбралось нечто, чему Сонхва не мог дать определения — лампа на повозке погасла, и только всполохи молний позволяли разглядеть неясный силуэт, походивший на крупное животное. На мгновение у Сонхва появилась безумная надежда, что это вернулись волы в сопровождении Сана, что сейчас всё будет хорошо, они выберутся отсюда, — но тут существо поднялось на ноги. Передние конечности, лишь отдалённо напоминавшие руки, плетьми покачивались перед ним, почти доставая до земли; долетал до Сонхва сквозь дождевую пелену его низкий горловой клёкот, от которого по спине бежали мурашки. Лицо твари — или то, что было у неё вместо лица, — скрывалось в тени, и за это Сонхва был готов благодарить всех известных ему богов: он знал, что не переживёт этого пустого голодного взгляда. — Господи, — пробормотал он одними губами — голос отказывался повиноваться. Не глядя по сторонам, Сонхва пошарил онемевшей рукой в поисках ножа. — Сонхва! — это кричал неподалеку Сан, и юноша ахнул. Обернувшись на звук, он снова дёрнулся, открыл рот, собираясь позвать, остановился — нет, нет, Сану совсем не нужно возвращаться, Сан должен как можно скорее убираться от этого существа! — и тут же задохнулся от новой боли в ноге. — Ты ещё там? Сейчас я вернусь, не волнуйся! Когда Сонхва опять взглянул на дорогу, тварь уже исчезла. Тяжело дыша, юноша всё-таки смог перевернуться и наполовину сесть; его трясло и мутило, камнем давило в желудке. Попытки выпростать ногу из-под колеса не увенчались успехом, и Сонхва решил приложить оставшиеся у него силы на то, чтобы хотя бы немного прийти в себя. Выходило плохо — реальность уплывала от него с каждой секундой, окрашиваясь кармином. По дороге стекали мутные потоки воды, смешанной с кровью. Вой прекратился. — Сонхва? Ты в порядке? Слышишь меня? — Я здесь, — тихо ответил Сонхва, глядя остановившимся взглядом перед собой. По щекам текло что-то тёплое, и он понял, что плачет от боли и страха. — Здесь. Небо вспыхнуло ослепительной белизной, и Сонхва увидел сидевшую вплотную тварь. И тогда он закричал.