Слуга ночи

Ночь над горным селеньем. Лай собак вдалеке.

Дверь приоткрыл — холодное небо безлунно.

Месяц уснул среди гор. Эй, собаки, его не будите!

Первым, что увидел Сонхва, проснувшись, был слепящий холодный свет. Несколько минут он лежал неподвижно, медленно моргая и привыкая к этому новому; собственные конечности и голова казались ему тяжёлыми и будто бы чужими. Убедившись, что туловище, лежавшее под тонким одеялом, принадлежало именно ему, Сонхва сделал попытку приподняться на локтях, чтобы увидеть что-то за пределами своего ложа, и тут же со стоном упал обратно: грудь свело ноющей болью. Ему не оставалось ничего, кроме как смириться и ждать. Сонхва не знал, чего именно он ждёт, но был уверен, что рано или поздно к нему явится кто-то, способный внести ясность в происходящее — стены, в которых он очутился, совсем не походили на убогое убранство деревенских лачуг. Постель была мягкой и чистой, воздух в комнате — свежим и слабо пахнущим чем-то цветочным. Сонхва расслабился и прикрыл глаза, восстанавливая в памяти недавние события. Итак, вчера — или же раньше? — он добрался до полуострова Канджу в компании Сана, чтобы осмотреть и выставить на продажу оставленное отцом поместье. Кажется, это был вечер: Сонхва помнил затянутое мраком небо, помнил, как бродили они по тихой и безлюдной деревне и как дошли до трактира у окраины. Отчего-то оба они решили продолжить путь по дождю и темноте — сущее безумие! — и, взяв повозку, направились в горы, где их и застала гроза. Но почему же они не заночевали в трактире? И что произошло на горном переходе, что заставило Сонхва лишиться памяти и оказаться в незнакомой постели с жуткой болью во всем теле? Конечно же, он знал ответ, чувствовал, как тот просится на ум, блуждает где-то на кромке сознания почти материальным призраком… вот только ухватить его никак не удавалось. Сонхва напряжённо свёл брови. К этому моменту к нему окончательно вернулась способность осязать, и неприятное ощущение чего-то инородного и колючего у левой щиколотки заставило его прекратить на миг размышления. Он попробовал пошевелить ступнёй, согнул на пробу ногу — и вскрикнул от неожиданной острой боли. Тут же обрушились на него воспоминания, налетели дикие, леденящие кровь образы — лес, глухой вой, длинное бледное лицо с растянутыми в жуткой улыбке губами, — и Сонхва, задыхаясь, распахнул глаза. Первым его побуждением было закричать от ужаса, как кричал он тогда перед тем, как лишился чувств на горной тропе, и Сонхва лишь чудом удержался от этого крика, хотя дрожи сдержать так и не смог. Да, теперь он как никогда сильно жалел о том, что вспомнил о событиях того вечера — как вымарать из головы это страшное лицо, как сбежать от паучьих пальцев, протянувшихся к нему из забвения? Снова, как наяву, он слышал хриплый клёкот твари, поджидавшей добычу, снова видел белую пустоту глаз и острый ухмыляющийся оскал, не принадлежавший человеку. Стиснув край одеяла влажными ладонями, Сонхва подтянул его к подбородку — ему казалось, что тварь где-то рядом, чувствует его трепещущее тепло, его запах и страх… чувствует вкус и зов крови, что привела её прямиком к беззащитному юноше. Нет же, нет, ведь он жив, сейчас он в безопасности! Но что это было за чудовищное создание, как могло оно существовать в обычном и привычном мире? Был ли это зверь, человек, заражённый неизвестной болезнью, а может быть, что-то иное? Сонхва знал, что ответ не имел значения — ничто не способно было избавить его от метавшегося в груди ужаса, никогда он уже не забудет того, что ждёт его во мраке ночи. «Но ведь я и в самом деле остался жив», подумал он, успокаивая надсадно колотившееся сердце, и от этой мысли ему действительно полегчало. Да, верно: как бы то ни было, он сумел уцелеть, сумел вырваться из лап неминуемой смерти, а значит, по крайней мере сейчас ему ничего не грозило. А может быть, измученный разум и вовсе сыграл с ним злую шутку? Он устал и выпил вина, напугался грозы, попал под телегу — мало ли, что могло привидеться в таком состоянии! В глубине души Сонхва сознавал, что просто пытается убежать от правды — слишком уж силён был животный первобытный страх, все еще скручивавший внутренности, — но эта утешительная ложь звучала куда более здраво и обнадеживающе. Что толку лежать и мучить себя им же выдуманными кошмарами? Он жив, с ним все хорошо, а значит, и с Саном тоже; совсем скоро он придёт, улыбнётся Сонхва своей обычной беспечной улыбкой, и перевернувшийся с ног на голову мир опять станет нормальным и правильным. Словно подслушав мысли Сонхва, Сан пришёл всего спустя пять минут после того, как первая паника отпустила юношу. Сначала Сонхва услышал шорох отворившейся двери, затем — осторожные, боявшиеся потревожить шаги. Ему показалось, что вошедший был не один. Снова рисковать и делать резкие движения Сонхва не хотелось, и поэтому он терпеливо ждал, лишь слабым жестом дав понять, что уже проснулся. Шаги приблизились к постели, и над ним возникло лицо друга. — Ну как, пришёл в себя? Как себя чувствуешь? — Сан опустился на колени рядом с изголовьем постели Сонхва. — В общем-то, можешь не отвечать, наверняка паршиво… Дай-ка я тебе подушку приподниму. Он захлопотал над юношей, и тот наконец-то смог принять сидячее положение, позволившее ему внимательней осмотреть окружающую обстановку. Комната, в которой он проснулся, была светлой, просторной и, несмотря на заметный налёт времени, весьма изысканно обставленной. По деревянным панелям белоснежных стен кружили, раскинув крылья, резные драконы, распускались вишневые цветы и лозы винограда; начищенный до блеска пол устилала тонкая рисовая бумага. Узорные ставни окон были широко распахнуты, и Сонхва увидел раскинувшийся за оградой лес, вновь пробудивший неприятные воспоминания о том, что ему пришлось там пережить. На холмах и лапчатых ветвях сосен лежала седина града — отголоски недавней грозы. Оглядев комоды, дубовый столик с подушками и украшавшие стены акварели, Сонхва посмотрел на Сана — тот, по обыкновению статный и элегантный, выглядел разве что чуть взволнованнее обычного, — а затем перевёл взгляд на того, кто вошёл в комнату следом за другом. Это был невысокий мужчина, по возрасту едва ли превосходивший Сонхва. Небелёная рубашка и подвязанные снизу штаны выдавали в нём простолюдина, вероятно, слугу или землепашца; тёмные волосы были коротко острижены и собраны сзади в небрежный хвост. Он опустился на пол чуть поодаль, сложив руки и смиренно опустив голову. Почувствовав взгляд юноши, он шевельнулся, коротко глянул в ответ из-под выбившихся из причёски прядей — и Сонхва вздрогнул. Глаза у незнакомца были крайне неприятные: жёлтые и округлые, как у ящерицы, они будто смотрели в самое сердце Сонхва, в одно мгновение обнажив все его тайные страхи и желания и отыскав то, что он прятал даже от самого себя. Не выдержав этого острого взгляда, Сонхва отвернулся, вновь охваченный беспричинной тревогой. Ему пришлось напомнить себе, что и его собственная внешность была многим не по нраву, однако уютнее он себя так и не почувствовал. — Что произошло? — спросил он, стараясь смотреть на одного только Сана. — Ты не помнишь? — это обстоятельство обеспокоило Сана ещё больше. — Когда мы поднимались в гору, началась гроза, и волы выскочили из упряжки — должно быть, испугались молний. Я побежал за ними в лес, а ты остался на дороге с телегой, и… — не договорив, он развёл руками, и Сонхва опустил глаза. Одеяло над его левой ступнёй походило на неровный бугристый холмик, и в горле у юноши запершило. — Я помню, как попал под колесо, — справившись с собой, сказал он, — и, наверное, потерял сознание? — Сан кивнул, и Сонхва помедлил, боясь услышать ответ на следующий вопрос и вместе с тем желая получить подтверждение своим безумным воспоминаниям. — На дороге был кто-то… или что-то ещё? — Кажется, никого, — ответил после недолгого раздумья Сан. — Но у меня и времени не было осматриваться, я, как увидел тебя под этим колесом, сразу побежал палку хоть какую искать, чтобы тебя вызволить. А что, ты видел кого-то? — Не уверен, — пробормотал Сонхва, чувствуя себя довольно глупо. При свете дня создание из мира ночных кошмаров всё больше меркло в его сознании, обратившись размытой неопределённой тенью, и теперь он был уже не так скептически настроен к идее о галлюцинациях. Ему, страдавшему от поразившего все тело недуга, и раньше приходилось сталкиваться с обманами зрения, а уж в тогдашнем его состоянии и вовсе немудрено было ошибиться. Возможно, ему и в самом деле повстречался дикий зверь или такой же заплутавший путник, как и он сам; ведь говорят же в народе, что у страха глаза велики, — так почему же Сонхва так легко пошёл на поводу своей разыгравшейся фантазии, даже не попытавшись обдумать более рациональные объяснения? Хорошо ещё, что он не стал рассказывать Сану о своих бреднях! — Может быть, лиса или дикая собака какая-нибудь, — предположил Сан. — Неудивительно, что и волы испугались. Хонджун сказал, в этих лесах полно всякой дичи, охотников-то нет… да я ведь его и не представил ещё. Это, — он указал на сидевшего позади мужчину, и тот низко склонился, касаясь пола лбом, — Хонджун, здешний слуга. Из всей домашней прислуги остался только он один, и именно он всё это время следил за поместьем. — Я рад встрече с молодым господином, — сказал Хонджун, когда Сонхва кивнул ему в ответ. Поднявшись, он подсел ближе; луч света упал на его лицо, отчего жёлтые глаза тут же вспыхнули диким пламенем. — Хотя и глубоко сожалею об обстоятельствах, в которых она произошла. Позвольте мне выразить соболезнования о вашей утрате — смерть господина Пак Мёнсу стала жестоким ударом как для меня, так и для всех, кто когда-либо знал его. — Благодарю, — ответил Сонхва, снова склонив голову. Его одолела неловкость, как и всегда, когда окружающие принимались сочувствовать горю, которого он в действительности не испытывал, но, к счастью, Хонджун не стал развивать тему. Теперь Сонхва мог рассмотреть его лучше, и то, что он увидел, вызвало у него некоторое удивление. В доме семьи Чхве также была прислуга, оставшаяся из преданности бывшим господам, и Сонхва, сызмальства привыкший к их незримому присутствию, никогда не обращал на них большого внимания, никогда не выделял из повседневного окружения этих людей, благодаря которым в доме кипела жизнь и тёк устроенный, надёжно налаженный быт. Ынби, хлопотавшая на кухне и в прачечной, Сынхо, ухаживавший за скотиной, кучер Хёнмин и горничная Ёнсо — все они и впрямь были чем-то схожи между собой, все они были из простых, с натруженными мозолистыми руками и головами, склонёнными в почтении и постоянных заботах. Хонджун отличался от них так же сильно, как заснеженная гора отличается от цветущего поля, и выделялся столь же ярко, сколь выделяется на сером небесном полотне осени спорхнувший с ветки алый лист, хоть с первого взгляда, пожалуй, и нельзя было сказать, в чём заключалась эта инаковость. Он был тонок и прям, смотрел открыто и даже с лёгким намёком на вольность, непозволительную слугам в обращении к господину; в уголках его губ таилась лукавая улыбка, казавшаяся насмешкой над всеми, с кем он говорил. Когда Хонджун опустился на пол у постели — сидел он тоже не так, как полагалось прислуге, согнув ногу в колене и непринужденно опёршись на него локтем, — он потянулся поправить одеяло, и Сонхва увидел его руку: кожа у Хонджуна была чистая и ухоженная, а ногти — длинными и отполированными, как пластинки из слоновой кости. Не мог Сонхва не отметить также и очевидную красоту молодого слуги. — Значит, мы всё-таки добрались до поместья? — спохватился он, поняв, что разглядывает слишком уж пристально, и торопливо развернулся к Сану. Полуулыбка Хонджуна стала отчётливей, словно он разгадал интерес и смущение Сонхва. — Оказалось, что мы были совсем неподалёку, — подтвердил Сан. — Я кое-как вытащил тебя из-под телеги, наложил наспех шину из веток и понёс наверх, а Хонджун вышел навстречу. Волов этих несчастных я так и не нашел — сегодня, как поеду в деревню, гляну еще разок, хотя они, наверное, уж и пропали давно в этих скалах. — Давно? Разве это было не вчера? — Третий день пошёл, как ты отлёживаешься, — ответил Сан, и Сонхва изумлённо поднял брови. — Дождь всё это время лил как из ведра, так что о спуске в деревню и думать не приходилось. Да и к тому же, — он помрачнел, — когда я пытался сдвинуть телегу… Тропу всю размыло дождём, а она ведь и так узкая совсем, сам помнишь… В общем, повозка упала с горы — вместе со всеми нашими вещами, одеждой и… — Моё лекарство, — вспомнил Сонхва и ужаснулся. — Боже мой! Ведь всё, что я взял, лежало в чемодане. — Я спрошу в деревне, возможно, кто-то сумеет приготовить новую порцию, — пообещал Сан и повернулся к Хонджуну. — У вас тут есть доктор? — Кроме повитухи в деревне живет врач-японец, его прислали с новым старостой, — кивнул тот. — Думаю, за хорошую плату он согласится осмотреть господина. Однако позвольте заметить — спуск предстоит очень тяжёлый, земля всё ещё мягкая и скользкая, а вы и так только-только с дороги… — Мы не можем ждать, — возразил Сан. — Господин Пак нуждается в своем лекарстве, да и, кроме того, врач должен осмотреть его ногу. Не думаю, что ночью под дождём я сумел соорудить что-то сносное. — Я не сомневаюсь в твоих способностях, — заверил Сонхва, улыбнувшись, хотя улыбка эта вышла несколько дрожащей — момент, которого он так боялся, наступил. — Это ведь просто перелом, ничего такого ужасного, что требовало бы внимания докторов. Возможно, я буду немного хромать, но… — Сонхва, — Сан смотрел с глубокой жалостью, и у юноши упало сердце, — в тот вечер… Колесо просто раздавило тебе ногу — ты помнишь? Я старался сделать всё как можно аккуратнее, но даже с рычагом приподнять телегу было невозможно. Лодыжка, таранная кость, ступня — всё раздроблено, там и шину-то накладывать было некуда. Сейчас нам следует думать о том, чтобы осколки не пошли выше и у тебя не началось заражение крови… Мне очень жаль, правда. — Нет, Сан, ты наверняка что-то путаешь, — Сонхва снова улыбнулся, на сей раз почти умоляюще. — Ты же сам сказал — дождь, темнота, ты торопился… Может быть, на вид это и выглядит плохо, но ведь это ещё ничего не значит. Нельзя же отнимать у человека конечность из-за нескольких переломов! Даже если кости и раздавлены — они смогут срастись заново, верно? Да, как раньше, уже не будет, но ведь я и не рисовод, чтобы босыми ногами красоваться. Просто нужно подождать и не нагружать ногу. — Наверное, я и впрямь мог преувеличить, — слишком уж спешно согласился Сан. — Я ведь не изучал лечебное дело. Уверен, для сельских докторов такие травмы — обычная история, и этот врач, кем бы он ни был, сумеет поставить тебя на ноги во всех смыслах. Я сейчас же пойду собираться, пока не стемнело, а ты, — он ободряюще потрепал Сонхва по плечу и поднялся с пола, — отдыхай, хорошо? Обещаю вернуться только с хорошими новостями. Быстрым шагом Сан направился к двери — Сонхва понимал, что уход друга был не чем иным как бегством от трагедии, которую он не мог разрешить. Откинувшись на подушку, Сонхва уставился в потолок. Он так испугался существа, родившегося из его болезненного растревоженного воображения, так переживал из-за всяких надуманных глупостей, а настоящий кошмар, выходит, поджидал его наяву. Лишиться ноги в двадцать два года! В глазах у Сонхва потемнело. Он вспомнил, как однажды стал свидетелем подобного происшествия: плотник, таскавший доски в строившемся по соседству доме, угодил прямо под незакреплённый дровяник, и тяжёлые балки, разлетевшиеся, будто соломинки, по площадке, придавили бедняге обе ноги по самые колени. Зачарованный этой ужасающей и вместе с тем притягательной картиной, тринадцатилетний Сонхва стоял у ограды, не в силах отвести взгляда от ширившейся лужи крови, пока люди вокруг кричали, суетились, куда-то бежали и заламывали руки — словом, как и мальчик, беспомощно наблюдали за тем, чего уже не мог исправить ни один доктор. Вскоре несчастного плотника унесли; за всё это время он так и не проронил ни звука — Сонхва знал, что в научных книгах это называли болевым шоком. После этого ноги у мужчины стали чёрными, словно вымазанными сажей, а ещё через неделю он, промучившись горячкой, испустил дух, не перенеся запоздалой ампутации заражённых и совсем уже изуродованных конечностей. Неужели и с Сонхва будет то же самое? Да, он молод, полон сил, и семья Чхве наверняка не поскупится на его лечение — но ведь смерть сословий не различает, да и надеяться на хорошую врачебную помощь в этом захолустье не стоило. Как много времени пройдёт, прежде чем они смогут покинуть Канджу, вынесет ли Сонхва долгую дорогу? Найдётся ли во всем мире врач, что сможет спасти его ногу и жизнь от неминуемой гангрены и септической лихорадки? Вопросы множились в его голове, затягивали разум паутиной паники, и у Сонхва не было сил, чтобы выпутаться. Отерев непроизвольно выступившие слёзы, он взглянул на Хонджуна. — Насколько всё плохо на самом деле? Вместо ответа Хонджун откинул край одеяла, и Сонхва замутило. Сан не солгал, сказав о том, что колесо раздавило ему ступню, умолчав лишь о том, что от ступни там осталось мало. Щиколотка Сонхва выглядела, как один большой распухший синяк с проступившими лиловыми венами; всё, что было ниже, представляло собой бесформенную культю, замотанную бинтами и ватой. К счастью, никакой боли он не чувствовал — «тот самый болевой шок, как у плотника!», тоскливо подумал Сонхва, — но и увиденного было достаточно для того, чтобы он впал в отчаяние. — Боже мой, — пробормотал он, проводя трясущейся рукой над искалеченной лодыжкой, но так и не решаясь коснуться. — Боже! — Даже если на вид это выглядит плохо, это ещё ничего не значит, — заметил Хонджун, повторив слова юноши. Сонхва вскинул на него подёрнутые пеленой глаза, вне себя от горького гнева, но слуга смотрел всё так же спокойно и открыто. — Я не пытаюсь вас утешить и не насмехаюсь над вами. То, что вы видите — по большей части отёк из-за застоявшейся крови. Я промыл рану, извлек мелкие осколки и наложил швы и повязку; вы лишились нескольких пальцевых фаланг, но плюсневые, клиновидные и пяточная кости лишь незначительно треснули, что в будущем позволит вам передвигаться, как и раньше. Да, вы будете хромать, но заражение и ампутация вам не грозят уж наверняка. Я слышал, что сейчас в городах врачи умеют фотографировать кости человека прямо под кожей и мышцами — тогда вы и сами увидите, что бояться вам нечего. — Ты разбираешься в медицине? — спросил Сонхва, всё ещё тихонько всхлипывая. Хонджун кивнул. — Жизнь в таком глухом селении, как наше, задаёт свои правила. До позапрошлого года здесь не было доктора, поэтому и мне, и другим жителям пришлось учиться использовать то, что дарит нам природа. Я много изучал различные травы и то, что можно из них приготовить, читал и о народных рецептах, и о средствах, которые использовали целители в древней Греции и Индии, и о последних исследованиях в мире медицины. Господин Пак Мёнсу обучил меня грамоте, — пояснил он, увидев вопросительный взгляд Сонхва. — И привёз сюда множество книг и газетных подшивок со всех концов Земли. Он был очень добр ко всем нам… поэтому я сделаю всё, чтобы отплатить его сыну той же монетой. — Тогда сделай мне, пожалуйста, обед, — попросил Сонхва со слабой улыбкой. Отчего-то он поверил Хонджуну сразу же и безоговорочно, словно спокойная уверенность слуги передалась и ему. — А перед этим я хотел бы принять ванну.

***

Ванная комната располагалась в конце небольшого открытого коридора, представляя собой жаркое и влажное помещение с земляным полом и деревянной купелью фурако. Несмотря на то, что Хонджун предложил Сонхва перенести его на руках, юноша — из сомнения в физических навыках миниатюрного слуги и из намерения начать заранее свыкаться с ограниченностью движений, — предпочел проделать этот недолгий путь, положившись на имевшиеся у него возможности. Цепляясь за стены и плечо Хонджуна, он с горем пополам допрыгал до ванной и опустился на низкую лавочку, тяжело дыша; Хонджун тем временем растопил печь и натаскал несколько вёдер воды от колодца во внутреннем дворике. Пока слуга готовил ванну, Сонхва с любопытством озирался по сторонам, пытаясь вспомнить хоть что-то о месте, что когда-то было ему родным домом. На выложенных кирпичом стенах — медные крючки для ковшей и черпаков, связки засушенных и терпко пахнущих трав и позеленевшие подсвечники; в углу у высокого окна — вереница ведер и плетёных корзин, туалетный столик с чашей для умывания и ещё одна скамья, где лежали чистая одежда и полотенца. Ванная комната находилась на противоположной от спальни стороне дома, и Сонхва увидел в окне сияющие на солнце горные хребты и убранные поля у их подножья. Тем не менее, окружающая обстановка всё еще была ему совершенно не знакома, не вызывая в памяти ни малейшего проблеска о днях детства. Сонхва захотел спросить у Хонджуна, как давно тот работает в поместье, но как раз в этот момент слуга сообщил, что вода нагрелась до нужной температуры и господин может войти в купель. Тронув завязки чогори, Сонхва заколебался — прежде ему не приходилось полностью раздеваться при посторонних; с другой стороны, рассудил он, Хонджун уже видел его обнажённым, когда обмывал и перевязывал бесчувственное тело юноши, а значит, ни для кого из них это событие не будет внове. В конце концов, он ведь просто прислуга, да и к тому же мужчина — чего здесь смущаться? Вскарабкавшись по лесенке с помощью Хонджуна, Сонхва соскользнул в воду и осторожно уместил увеченную ногу на валике из полотенец, уложенном на бортик купели. В нос ударил травяной аромат, кожу горячо закололо, и юноша глубоко и удовлетворенно вздохнул, наконец-то позволяя усталому телу расслабиться. Хонджун зашёл ему за спину и принялся разбирать волосы господина. Обыкновенно такая процедура не вызывала у Сонхва ничего, кроме болезненных ощущений, но под мягкими и предупредительными руками Хонджуна он обнаружил вдруг, что распускание волос может быть довольно приятным. Касаясь бережно и почти нежно, Хонджун распутал завязки налобной ленты, вынул шпильку из тугого пучка — и длинные пряди юноши хлынули на плечи платиновым потоком. Сонхва с облегчением качнул головой, давая волосам улечься. Позади послышался восхищенный вздох, и он не сдержал польщённой улыбки. — Так красиво, — тихо сказал Хонджун, пропуская его локоны между пальцев. По шее у Сонхва побежали мурашки, и ему пришлось напомнить себе о том, что подобная фамильярность была недопустимой для слуги — однако напоминать об этом и Хонджуну он не стал. — Словно нити, сотканные из лунного света. — Спасибо, — Сонхва, сам того не сознавая, склонил голову, подставляясь под ласку Хонджуна. — Жаль, что не все разделяют твоё мнение. — Всего лишь глупцы, — презрительно отозвался Хонджун. — Страх всегда порожден невежеством. Ограниченные, узколобые, подчиняющиеся собственным домыслам и заблуждениям, они страшатся всего, что не способны понять — луны, что кажется им оком грозного великана, ветра и дождей, будто бы насланных разгневанными богами, глубин моря, где якобы скрываются свирепые кракены и чудовищные змеи, — и оттого живут в пустоте, в которой нет музыки ветров, запаха трав после дождя, лазури морских вод… нет ничего, кроме беспросветного страха, оградившего их от мира. Стоит ли прислушиваться к мнению тех, кем управляет трусость и мракобесие? — Опасаться неизвестного — это часть человеческой природы, — заметил Сонхва, вспомнив на миг пережитый на лесной тропе кошмар. Несмотря на горячую воду и клубы жаркого пара вокруг, он вновь почувствовал, как его пробирает мороз. — Иногда такой страх может спасти жизнь. — Или же лишить эту жизнь красок и вкуса. Обречь себя на серое однообразное существование ради мнимого ощущения безопасности — стоит ли того? Однажды на кухарку, что всю жизнь боялась ступить за порог, упадет с полки горшок — и она умрёт с осознанием того, что так и не увидела в мире ничего, кроме стен кухни. — По обнажённой шее Сонхва заскользили теплые струйки воды, и тут же пальцы Хонджуна последовали за ними, легонько сжали горло и спустились ниже, обводя ключицы и растирая кожу. Юноша вздрогнул и с трудом подавил позыв податься навстречу этим умелым и вместе с тем неуловимо развязным пальцам. Он просто прислуга, да и к тому же мужчина, он лишь выполняет свою работу, помогая господину принять ванну — отчего Сонхва казалось, что за этой обыденной работой стоит нечто большее, чем покорность и почтительность слуги? — Взгляните хотя бы на поселение Канджу. Этот полуостров мог бы стать сердцем морской торговли, пристанищем для множества людей и источником множества благ; здесь могли быть цветущие поля, мощёные улицы, телеграф и железная дорога — но нет ничего, кроме разрухи и кучки стариков, чей разум помрачился от старости, рутины и нелепых фантазий, родившихся из невозможности выйти за границы изведанного. К такой ли жизни следует стремиться? — Что же все-таки случилось? — спросил Сонхва, получив, наконец, возможность утолить давно мучившее его любопытство. — Я помню Канджу совсем другим. Почему люди вдруг покинули это место? Отложив ковшик, Хонджун склонился ниже и положил руки на бортик ванны. Теперь его лицо было точно напротив лица Сонхва; юноша чувствовал дыхание Хонджуна на своих губах, видел лучистый узор на жёлтой радужке. Слуга смотрел спокойно и пристально, и этот взгляд заставил Сонхва остро ощутить собственную наготу — наготу, которую нельзя было прикрыть одеждой. — То же, что и всегда — первобытный страх и пережитки былых верований, которыми мнительные люди оправдывают свои невзгоды. Путь к новому тяжёл и тернист, и тот, в ком нет смелости принять это новое, предпочтет пойти на поводу у слабости и повернуть обратно. Столкнувшись с неурожаем и дикими зверями в чащах, с голодом и холодом, люди предпочли поверить в то, что полуостров проклят духами, населен чудовищами, прячущимися в лесах и утаскивающими в преисподнюю всех, кто ступит на их земли. — Хонджун неторопливо провел пальцами по лбу Сонхва, очертил высокую скулу, отводя упавшие на лицо пряди. — Вы, должно быть, видели тотемные столбы в деревне? На полуострове таких несколько, в том числе и совсем неподалёку. Говорят, их поставили первые поселенцы, жившие здесь много лет назад и поклонявшиеся богам, что живут не на небесах. С тех пор прошло несколько веков, не осталось почти никаких следов прежних жителей… но некоторые считают, что их духи всё ещё властвуют над этим местом. Некоторые считают, будто эти давно сгинувшие язычники породили нечто, что живо до сих пор — что ждёт во тьме заповедных лесов и гор, охраняя их от незваных гостей. — А если это так? — голос Сонхва упал почти до шёпота. Хонджун промолчал, не отводя от юноши немигающего взгляда. Начавшая остывать вода в фурако тихо плескалась об потемневшее дерево стенок, и Сонхва слышал, как гулко бьется его сердце. — Если уход жителей был не трусливым бегством, а благоразумной осторожностью? Вдруг здесь и впрямь обитает… нечто? Проклятие, злой дух… существо, прежде не виданное человеком? — Я живу здесь больше пятнадцати лет, — пожав плечами, Хонджун снова взялся за ручку ковшика, и мимолётное наваждение рассеялось. — Уверяю, будь в этих лесах что-то по-настоящему странное или пугающее, я бы это заметил. Легко поддаться страху, приняв его за благоразумие, легко оправдать жизненные трудности мистикой и проделками сверхъестественного — но в конечном итоге страх становится не доспехом, но оковами, болотом, в котором увязаешь все глубже, не различая уже, где заканчиваются выдуманные глупцами фантазии и начинается реальность. Прошу, господин, не уподобляйтесь деревенским клушам, что видят дурное предзнаменование в рассыпавшейся соли или разбитом зеркале — вы умны, рассудительны и, уж конечно, лишены предрассудков и веры в бабушкины сказки. Хонджун снова зашёл Сонхва за спину и принялся осторожно промывать его волосы, оттягивая пряди и легонько царапая ногтями кожу головы. Это было приятно, но теперь Сонхва не чувствовал себя расслабленным — его мысли метались от слов слуги к полуистлевшим воспоминаниям о недавней ночи. Он так ярко видел ту тварь, так хорошо различил и волочившиеся по земле руки, и смердящую распахнутую пасть, и слепые провалы глазниц… но сейчас эти воспоминания обратились уже туманным горячечным сном, что кажется столь ясным, когда ты о нем думаешь, но рассеивается без следа, стоит только попытаться рассмотреть его внимательней. Пожалуй, сейчас Сонхва и вовсе не сумел бы в точности воссоздать в памяти так напугавшие его черты — лишь ощущения боли и ужаса, затмившие все остальное. Неужели Хонджун был прав, и Сонхва попался на удочку собственного страха, выдумав то, чего не существовало в действительности? Несомненно, такое объяснение было хоть и не слишком приятным, но куда более разумным. Сан не видел той твари, как не видел ее и Хонджун, живший в самой пуще леса уже второе десятилетие, три ночи в поместье прошли спокойно и безмятежно, никто не явился за Сонхва, не подстерегал его за стенами дома — ни к чему накручивать себя, раздувая слона из безобидной мушки. — В любом случае, здесь нам осталось недолго, — сказал он, вернувшись к более существенным делам. — После того, как я встану на ноги… или, по крайней мере, почувствую себя лучше… я выставлю дом на продажу, и все мы втроём уедем в город, где уже не будет места для подобных глупостей. — Вы и господин Чхве Сан, но не я, — поправил Хонджун, и не ожидавший этого Сонхва изумленно взглянул на него снизу вверх. — Я останусь в поместье. — Но ведь поместье больше не будет принадлежать семье Пак, — попытался объяснить Сонхва, однако на лице Хонджуна не появилось и тени сомнения. — Если повезёт, у дома появятся новые хозяева, возможно, со своей прислугой… и ни я, ни мои дети, если однажды они у меня появятся, уже никогда сюда не вернемся. — В таком случае вам придется выставить на продажу и меня. Я не слишком сведущ в том, как работает рынок недвижимости, но, полагаю, дом с опытным и знающим слугой будет стоить куда дороже обычного. — Хонджун, ты ведь не раб, — возразил Сонхва, все еще не отойдя от удивления. — Ты свободный человек с правом выбора, а даже если бы и нет — разве я мог бы продать тебя, как какую-то вещь или скотину? Разве тебе не хочется увидеть городскую жизнь, повидать новые края за пределами этой богом забытой деревушки? Если ты не хочешь прислуживать мне — я выплачу тебе полное содержание и заработную плату за все эти годы, дам самые лучшие рекомендации, устрою в любую семью, в какую пожелаешь. К чему тебе оставаться здесь, где, как ты сам сказал, нет ничего, кроме разрухи? — Старого пса не обучить новым трюкам, — не без сожаления, но твердо сказал Хонджун. — А я, хоть и не стар, но слишком привык к этому дому, давно став его частью. Где еще я смогу пригодиться, где смогу себя показать, кроме как не в стенах, в которых рос с самого детства? Я свободен выбирать, и я выбираю остаться там, где все стало мне привычным и родным. Не для того я столько лет смотрел за поместьем, чтобы теперь бросить его, отдав в руки незнакомцев. — Ты сказал, что сделаешь все, чтобы вернуть добро сыну своего господина, — напомнил Сонхва, не оставляя надежды переубедить Хонджуна в его нелепом упрямстве. — Если с моей ногой и впрямь все так плохо, то мне наверняка понадобится кто-то, на кого я смогу положиться и кому смогу довериться. Понадобится опытный и знающий слуга… и верный помощник. — Но ведь и вам уезжать вовсе не обязательно, — мягко проговорил Хонджун. Он снова наклонился, приблизил губы к уху Сонхва, и тот чувствовал, как шевелятся от чужого дыхания волоски на виске. — Шум и смог городов, толпа и суета, серые стены и воздух, наполненный отравой заводов — что в том хорошего? Этот дом — ваше родовое поместье, в этих стенах жили ваш отец и матушка, эта земля кормила и растила вас — неужели вы так легко откажетесь от своего прошлого? Конечно, здесь нет того утончённого и блестящего общества, к которому вы, верно, привыкли, но ведь все познается в сравнении. Зима на Канджу суровая, зато летом тут просто чудесно: цветут шиповник и азалии, спеют юдзу у ручья в долине. Горы защищают нас от палящего солнца, и потому даже в самый жаркий день в доме стоит свежесть и прохлада, что подарят вам покой. По утрам вы сможете прогуливаться у подножия гор, где благоухает лаванда и шепчутся сосны, а вечером будете пить чай на веранде, любуясь красками заката и слушая музыку морских волн. В кабинете вашего отца есть обширная библиотека, какой позавидует не один литератор, а за домом — прекрасный сад с орхидеями и малиновыми кустами. На что вам возвращаться в город? — Я… — Сонхва кашлянул, каждой клеточкой кожи ощущая невозможную, совершенно немыслимую близость Хонджуна; в голове всё плыло, мысли растворялись в томительной мгле, и смысл слов слуги ускользал от него всё дальше. — Не могу же я всё так бросить, я ведь помогаю Сану, стольким обязан его семье, и вообще… Как можно… Мне же нужно на что-то жить, а деньги я смогу получить лишь с продажи… — Останьтесь, и вам не придется думать о деньгах, — голос Хонджуна тёк чарующей струйкой, обволакивал сознание. — Останьтесь, и я позабочусь о вас, дам вам всё, что нужно. Зачем уезжать из родного дома туда, где вас ждут неизвестность и новые тревоги? Я сказал, что сделаю все ради вас и вашего счастья — и я прошу вас дать мне возможность выполнить это обещание. Сонхва приоткрыл рот, но не сумел издать и звука. В горле встал ком, и юноша едва дышал, мелко и часто глотая напитанный влагой воздух; пальцы Хонджуна скользили по его плечам, выводили узоры на груди, опускались все ниже — уже не омывая, но лаская, вкрадчиво и вместе с тем настойчиво. Он всего лишь слуга, всего лишь выполняет свою работу — но так ли слуга должен касаться своего господина? И что он говорил о том, чтобы остаться здесь, на этом захолустном полуострове? Какая абсурдная, невозможная, неправдоподобная идея… неправдоподобная настолько, что Сонхва на мгновение допустил ее вероятность. От духоты и смятения перед глазами замелькали алые точки; Сонхва зажмурился, пытаясь прийти в себя и надеясь скрыться от неотступного взгляда, пробирающегося под самую кожу. Помогло это слабо — прикосновения Хонджуна горели на ослабшем теле, словно Сонхва был лишь тряпичной куклой в стальных руках чужой воли. Остаться здесь, в доме, куда его зовут воспоминания и этот мужчина с искусительным голосом и дьявольскими глазами, где ему не нужно будет тревожиться о завтрашнем дне… где таится пришедший из ночного леса страх, отпечаток которого залёг в глубине сознания, так и не исчезнув полностью. Сонхва открыл глаза. Нет, конечно же, он не будет жить в этом месте, да и едва ли в его нынешнем положении у него есть выбор. Стряхнув с себя слабость, он ясно понимал теперь, с какой легкостью чуть не поддался на хитрость Хонджуна, но злости на слугу не испытывал — лишь досаду на себя самого. То, что Хонджун не желал жить здесь в одиночку, было вполне естественным, как был естественным и его страх неизвестности, что нес переезд в большой город, однако это вовсе не значило, что Сонхва позволит манипулировать собой. Конечно же, он сделает все возможное, чтобы переубедить Хонджуна, если не выйдет — постарается найти для поместья хороших и добропорядочных хозяев, однако сам Сонхва, он знал это твёрдо, не проведёт в этих стенах ни дня дольше, чем то будет необходимо. — Я подумаю, — сказал он как можно мягче, ненавязчиво отстраняясь от рук Хонджуна; тот, к счастью, не стал настаивать и, коротко улыбнувшись, также отступил от ванны. — Возможно, я и вовсе не смогу найти покупателей. Хонджун кивнул, и остаток купания прошел в тишине, нарушавшейся только плеском воды и похрустыванием мыльной пены. Тягучее ощущение незримого давления исчезло, и Сонхва никак не мог взять в толк, отчего он вдруг так переполошился из-за нескольких случайных прикосновений и слов. Что-то странное было с этим домом, этим слугой, этим полуостровом с его зловещими легендами и тотемами неизвестных язычников — нет, нет, не могло быть и речи о том, чтобы отказаться от продажи поместья. Чтобы подняться из ванны, Сонхва пришлось прибегнуть к помощи Хонджуна: подтянувшись, он неуклюже привстал, качнулся вперед, испуганно хватаясь за протянутые руки слуги и практически падая на него, — и в животе снова заворочалось что-то горячее и тугое. Сонхва неловко было смотреть на Хонджуна, касаться его, быть с ним в одном помещении, выставляя напоказ свою уязвимость и беззащитность; вся сложившаяся ситуация не вызывала у него ничего, кроме смятения и растерянности — а этого привыкший к порядку Сонхва не любил. На мгновение он малодушно пожалел о том, что отправился сюда самостоятельно, ответив отказом на предложение господина Чхве послать доверенное лицо, но тут же одёрнул себя. Как бы там ни было, он обязан был побывать в этом доме, обязан был почтить память родителей там, где когда-то они были счастливы. — Ты сказал, что живёшь здесь уже больше пятнадцати лет, — вспомнил Сонхва ещё кое-что, когда усадивший его на лавочку Хонджун опустился перед ним на колени, аккуратно разматывая старый бинт. — Я уехал, когда мне было одиннадцать, ровно половину своей жизни назад. Выходит, я должен был тебя знать? — Тогда здесь было много людей, — отозвался Хонджун, согласно склонив голову. — На кухне, в доме, во дворе и при хлеве… Я ухаживал за птицей, носил воду и прибирал в загоне, в хозяйских комнатах бывал редко. — И все же я не мог тебя не видеть, — Сонхва нахмурился, тщетно прочёсывая петляющие коридоры памяти, наполненные зыбкими тенями. Конечно, за одиннадцать лет и Хонджун, и он сам изменились и повзрослели, но неужели Сонхва не приметил бы среди дворовой прислуги ребёнка своего возраста? — Так странно… Как же я мог забыть? — Вы не забыли. — Затянув на талии Сонхва завязки паджи, Хонджун поднялся на ноги и развернул жакет, принадлежавший, вероятно, господину Паку или же кому-то из других господ, некогда живших под этой крышей, — тонкий, густо-синего шелка с вытканным по полотну узором; державшему траур Сонхва не полагалось носить подобное, но сейчас его занимали другие мысли. — Просто не помните. — Разве это не одно и то же? — пришел в замешательство Сонхва. Губы Хонджуна дрогнули в едва заметной улыбке. — Не совсем. Если вы готовы, я помогу вам дойти до спальни и принесу обед. Сонхва кивнул, только сейчас осознав, что не ел уже почти три дня. Вскоре он опять сидел в комнате, на этот раз — на подушках у низкого письменного столика напротив окна: Сонхва претила мысль о том, чтобы вернуться в постель, где он опять почувствовал бы себя слабым и беспомощным перед лицом недуга. Несмотря на то, что от пола поднимался печной жар, в покосившихся ставнях посвистывал ветер, и Сонхва набросил расшитый кувшинками халат, спасаясь от горной стужи. Хонджун не стал убирать его волосы, и длинные пряди свободно падали на спину и плечи, омывая атласные листья снежным водопадом; на вытянутой ноге белела свежая опрятная повязка — если не думать о том, что находилось под повязкой, и не обращать внимание на пробудившуюся после ванны тупую ноющую боль, можно было вообразить, что в его увечье и в самом деле нет ничего такого уж страшного. Дожидаясь обещанного обеда, Сонхва рассматривал окружающее его убранство. Судя по всему, он находился в большой комнате на мужской половине дома, предназначавшейся для отдыха хозяина. Отсекая струившийся из окна свет, высилась близ столика ширма, на бумажных створках которой чернели жирные росчерки иероглифов; по другую руку стояли шкафы с потемневшими ручками ящиков и прогнувшимися полочками. В голове у Сонхва всплыли вдруг размытые очертания другой комнаты, где он порой бывал ребенком — многочисленные стеллажи, забитые книгами и малопонятными свитками, витрины, за стёклами которых хранились привезённые отцом со всех краёв Земли ветхие и невзрачные сокровища, — и он догадался, что то был, по всей видимости, смежный со спальней кабинет. Вот, значит, где проводил свои исследования отец? В груди шевельнулось странное чувство. Сонхва провел рукой по гладкой лакированной поверхности стола, выдвинул глухо скрипнувший ящик — внутри лежали засохшие плитки туши и стопка истончившейся бумаги. Когда-то Пак Мёнсу, человек, давший Сонхва жизнь, сидел на этом самом месте, смотрел точно так же в окно, видел те же хребты и тот же хвойный лес, и вот теперь всё осталось прежним, а его уже нет на этом свете; теперь за этим столом сидит его сын — сын, что давно позабыл отцовские черты и голос. Нет, не забыл, тут же поправил себя Сонхва — просто не помнит. Слова Хонджуна неожиданно обрели смысл. Он не забыл родителей, как не забыли их и эти стены, и лес, и горы; воспоминание о них померкло со временем, потемнело, как латунь подсвечника подле столика, и всё же это воспоминание всё ещё живо в глубине памяти Сонхва, живо во всём, чего касались руки и взгляд отца. Сонхва снова опустил ладонь на стол, задержал её, пытаясь нарисовать в воображении силуэт такого похожего на него мужчины — ему казалось, что он почти улавливает родное тепло, долетевшее сквозь годы… В горле запершило. Быть может, ему и в самом деле не стоит торопиться с продажей дома? Предаться ностальгии Сонхва не успел — Хонджун вернулся в комнату с подносом, нагруженным едой. Вдоволь насмотревшись на убогость деревушки Канджу, юноша не ждал особенных кулинарных изысков, однако Хонджуну удалось его удивить: и суп из моллюсков, и рис с овощами, и прозрачно-жёлтые хрусткие груши оказались ничуть не хуже тех блюд, что подавались в господских домах города. Словно уловив сомнения Сонхва, Хонджун вообще стал вести себя так, будто прислуживал по меньшей мере императору; ловил каждый жест и каждое слово, с готовностью кидался исполнять самое ничтожное пожелание, еще не успевшее облечься в приказ, был вежлив и предупредителен настолько, что это казалось почти что театральным — и Сонхва, растерянно принимавший эти невесть откуда взявшиеся реверансы, вновь, как и в ванной, ощущал себя безвольной игрушкой на ниточках хитрого слуги. Уставший и ничего не понимающий, после еды он с трудом удерживал глаза открытыми, и Хонджун помог ему снова перебраться в постель. Сонхва провел там остаток дня, изредка забываясь поверхностным и нервным сном, а поднявшись с подушки уже ближе к ночи, увидел рядом вернувшегося из деревни Сана. — Все в порядке? — спросил Сонхва, быстро оглядывая друга с головы до ног — в одиночку спустившийся с горы Сан представлялся ему кем-то вроде рыцаря, отважно бросившегося в неравный бой с хищным змеем. — Больше никаких приключений не было? — Ну, я-то под телегу ложиться не стану, — отшутился тот, и Сонхва сконфуженно улыбнулся. — Не скажу, что всё прошло так уж гладко, но… Для начала, вот. Он указал рукой на некий предмет, прислонённый к створке ширмы, и Сонхва, приглядевшись, увидел в дрожащем мерцании свечи грубо вытесанный, но довольно прочный на вид костыль. — Попросил сыромятника, чтоб обшил ножку и подпору кожей, здешние костыли разве что за пыточные устройства сойдут, но хоть что-то… С доктором свидеться не удалось, шибко занятой он оказался, пообщался со старостой — обещали прислать человека в ближайшие дни. Я пытался и про лекарство твоё сказать, но у них, как я понял, проблемы с сырьём, все поставки с материковой части только через паром, который приходит каждые две недели. Они пытаются наладить регулярное морское сообщение, но нужно время. Не ожидавший ничего иного Сонхва кивнул. При себе у него оставалась порция снадобья, которую он заблаговременно спрятал в рукаве, не полагаясь на сохранность столь ценной вещи в ныне сгинувшем чемодане; около недели он, хоть и не без трудностей, продержится, а потом… Потом, как хотелось верить Сонхва, его на Канджу уже не будет. — К тебе вопросов не было? — Нет, ничего такого, — ответил Сан, угадав, к чему вёл Сонхва. — Но мне показалось, что появление хозяина поместья вызвало у них интерес, так что, полагаю, нас посетит не только доктор. — Думаешь, они захотят его выкупить? — Сонхва прикусил губу, не зная, что чувствует по этому поводу. Ему не слишком хотелось торговаться с оккупацией, не хотелось думать о том, что поместье будет безжалостно разрушено и перестроено под чужие цели — но нужда в деньгах была острее сентиментальности. — Или забрать в добровольно-принудительном порядке, — подтвердил его мысли Сан. — Место удачное, шахты недалеко, лес… Получат территорию — смогут и добычу возобновить, и, возможно, проложить сухопутную дорогу через горы. У них большие планы на Канджу, станут предлагать решить все миром и деньгами — соглашайся. — Видя, как посмурнел Сонхва, Сан мягко добавил: — Этот дом — всего лишь стены, фундамент и крыша, нагромождение камня и дерева, от которого нет никакой пользы; полуразрушенный памятник прошлому, пережиток ушедшего времени, где не осталось ничего, кроме тоскливых воспоминаний. Я понимаю, о чем ты думаешь. Твое детство, твои родители, годы, которые вы провели вместе — всё это живет в тебе, не в доме. Ты почтишь эту память много лучше, если позволишь поместью переродиться в нечто новое… вместо того, чтобы оставить его гнить в запустении. Сонхва снова согласно склонил голову, нисколько не удивленный точностью, с какой Сан прочитал его смятенные раздумья. Как и всегда, друг был гораздо умнее, мыслил гораздо яснее и прагматичнее — вот только согласиться с ним было совсем не просто. Вспомнилось, как искушающе просил его Хонджун остаться, как тлело пламя жёлтых глаз, плавя решимость и уверенность Сонхва… Только ли желание почтить память предков стояло между ним и продажей поместья? — Хонджун сказал, что останется. Не уедет с Канджу, даже если я продам дом. — Странное желание, — хмыкнул Сан. — В деревне его не особо любят. — Почему? — Сонхва поднял брови, хотя и теперь удивления не испытал. Отчего-то легко было поверить, что его эксцентричный слуга и в самом деле не вызывал симпатии среди селян; говоря по правде, и сам Сонхва не смог бы сказать, какое именно впечатление производил на него Хонджун. — Он у них считается кем-то вроде колдуна или чёрного мага. Живёт тут столько лет один, ни с кем не знается, никуда не ходит… Многие, как слышали, что я в поместье остановился, и говорить-то со мной не хотели. Утверждали, что нам стоит убираться как можно скорее. — Так у моего дома слава обители деревенской ведьмы? — Сонхва засмеялся, скрывая за смехом волнение. Чертовщинка во взгляде, невысказанная опасность в тонкой улыбке, жесты изящных кистей и плавные манкие движения, несвойственные тому, кто всю жизнь провел за тяжёлой рутинной работой — наваждение, причуда фантазии, или же нечто противоестественное, что заметил не один только Сонхва? Боже, да ведь он-то не безграмотная селянка, готовая поверить от скуки в любую чепуху! Колдуны в полузаброшенных домах, языческие проклятия, белолицые твари из леса — все это было чем-то из сказок, какими пугают доверчивых детей, чем-то, чего не могло существовать в современном обществе, избавившемся от замшелых верований темных веков. Чем-то, что заставляло интуицию Сонхва заходиться отчаянным криком, толкающим его прочь с полуострова. — Они и вправду его боятся, — Сан не разделял веселья Сонхва. — Не просто боятся — они в ужасе. — Легко поддаться страху, приняв его за благоразумие, — пробормотал юноша, неосознанно повторяя слова Хонджуна. — У местных жителей чересчур богатое воображение. — Может быть. Но кое-что и мне показалось странным — где, к примеру, он берёт еду и всё необходимое для содержания поместья? В магазинах и на рынке его не видят, на охоту он не ходит. Как вообще один человек может столько лет следить за большим домом, ни разу не обратившись за подмогой? — Может, закупается напрямую у японцев, — Сонхва прикрыл глаза ладонью, потирая переносицу. — Не обо всём же ему местным отчитываться. — Он был совсем ребёнком, когда остался здесь, — с нажимом сказал Сан. — Ты и твой отец, прислуга и рабочие, вообще все, кто жил в этом доме — все уехали разом, остался только он один. Один-единственный человек в поместье среди глухого леса. — Ладно, это всё не к спеху. — Сонхва понимал, что ещё немного — и его с таким трудом обретённое душевное равновесие разлетится подобно карточному домику. — Разберусь с домом, выплачу Хонджуну всё, что ему должен, и пусть катится к чертям с этим полуостровом и всеми его жителями. — Правильно. Отдыхай, — понимавший его без слов Сан поднялся с пола и двинулся к дверям. Перед тем, как выйти, он обернулся, и что-то в его лице совсем не понравилось Сонхва. — Нет, ещё кое-что. Не уверен был, что стоит упоминания. — Да? — Я нашел одного из волов у обочины. — Сан помолчал. — То, что от него осталось. — В каком смысле? — Сонхва облизнул почему-то пересохшие губы. — Туша… или, вернее, останки… изуродованы. Все внутренности разворотило, будто выпотрошили, кости переломаны и выкручены наружу. И само тело — иссохшее, как мумия. Обескровленное. — Всё-таки волки? — Сонхва не заметил, что перешел на шёпот. — Какая-нибудь стая, оголодавшая к зиме? Сан неопределенно повёл плечом и, ничего не ответив, вышел из комнаты. Сонхва откинулся на подушку, глядя в расплывающиеся на потолке узоры. Спать больше не хотелось.