Слуга ночи

Обернулся, гляжу — в этой маленькой деревеньке

На каждый десяток восемь-девять дворов в нужде…

Только греются тем, что жгут в лачугах репейник,

И печально сидят всю ночь, дожидаясь дня…

К утру валивший больше суток снег закончился. Пришедший с запада ветер смахнул с неба серые ватные тучи, стёр сумрачную пелену тумана, и теперь над Канджу простирался эмалево-голубой чистый купол, вздуваясь из-за синих гор и опадая в слепящую белизну моря. В вышине небесного простора царило, очнувшись от спячки, солнце: ласкало пухлые от снега сосны, играло на оплавленных гранях сосулек, радужно рассыпалось по дорожкам поместья. За хрустальными зарослями малинника бормотали ручьи. Ноябрь доживал свои дни, урывал крупицы тепла и света у нахрапистой зимы — и зима притихла, чуть отступила, позволяя осени в последний раз озарить мир погребальным пламенем. Укутанный шарфом Сонхва вышел на порог и мелко заморгал, отгоняя суматошно замигавшие круги перед глазами, быстро обогнул двор, направляясь к конюшне. Лоб под шапкой потел и чесался, но обойтись без головного убора в такую погоду Сонхва не мог — его ждала долгая и непростая дорога, и рисковать лишний раз определённо не стоило. Проделать этот путь ему предстояло в одиночку. После вчерашнего разговора Сан снова заперся в комнате, откуда не доносилось ни единого звука и куда Сонхва — из смутного страха и из въевшихся в нутро приличий — не хотел вламываться без разрешения; лишь слабый запах табака и теплившийся сквозь ночную мглу огонёк в окне не позволяли допустить самой жуткой мысли. Хонджун, к удивлению Сонхва, также отказался сопровождать господина, сославшись на многочисленные заботы в поместье и не преминув высказать своё мнение об очередной его сумасбродной идее. — Выдумали тоже, — хмуро говорил он, помогая Сонхва затянуть пояс вокруг толстого и тяжёлого пальто. — Только вчера перебудили весь дом криками о лесных чудищах, а тут надо же — в деревню вдруг понадобилось… Уже забыли, чем обернулась прошлая поездка? Или, может, жаждете новой встречи с комиссаром и его выдрессированными питомцами? Сонхва угрюмо молчал, глядя, как пихтовая лапа за окном отряхивает с зелёного рукава сыпучие комья снега. Мысль о горной тропе — длинной, безлюдной, окружённой частоколом деревьев и обледенелых скал, — по-прежнему вызывала в нём трепет, и всё же отсутствие компании сейчас было ему только на руку, разбавляя тревогу облегчением. Первой причиной тому было жгучее смущение, которое Сонхва неизбежно испытывал в присутствии Хонджуна, не зная, куда деть себя под цепким взглядом ящерьих глаз, второй — истинные намерения Сонхва на это путешествие. Намерения эти не были ясны до конца даже самому юноше. Разумеется, Сонхва не мог не понимать, что поездка через лес, где ещё вчера он вплотную столкнулся с ожившим кошмаром — затея опасная, опрометчивая и почти что безумная; сознавал он также и то, что спуск с горы на одинокой лошади по слякоти и скользким кочкам грозит ему новыми переломами, возвращением старой болезни, а может, и гибелью. И всё же сидеть сложа руки и дальше, загоняя себя в пучину переживаний и сомнений, Сонхва позволить себе не мог. Он боялся тварей, видевшихся ему в каждом углу, каждой зыбкой тени, боялся за Сана, одержимого неведомым призраком, готового ради него — на что? что произошло в ту ночь, о чём просило его то, что приняло облик погибшего возлюбленного? Сонхва боялся Хонджуна, своего верного, преданного, нестерпимо привлекательного и нестерпимо пугающего слугу. Нити страха и загадок сплетались в тугой узел, ткали паутину, затягивающую угодивших в неё человечков, и выпутаться можно было лишь вернувшись к началу — в деревню, где когда-то жил Уён, где когда-то жили те, кто, согласно преданию, принесли проклятие на Канджу. Где до сих пор жили люди, что несколько десятилетий дарили лесному злу человеческие плоть и кровь. Ещё раз проверив подпругу, Сонхва вывел во двор жеребца, норовисто выбрасывавшего ноги — коренастого пегого досанко, купленного, вероятно, у прибывших на Канджу японцев. Ухабистые дороги и поросшие лесом скалистые холмы не располагали к прогулкам на паланкинах, и не привыкший к седлу Сонхва мешкал, путаясь в поводьях и примеряясь к стременам. Сейчас, впрочем, он чувствовал себя куда увереннее обычного; и коню, и всаднику не терпелось покинуть давящую тесноту поместья. Ухватившись за седло, Сонхва с неожиданной лёгкостью подтянулся, перекинул ногу, устраиваясь удобней и с улыбкой вспоминая, как восемь лет назад господин Чхве учил мальчиков сидеть на лошади — западная забава для скучающих богачей, безбедное и беззаботное счастье отрочества… Верховая езда была, кажется, единственным, в чём Сонхва сумел превзойти Сана: тот, самоуверенный и энергичный, предпочитал крепко стоять на своих двоих, нежели вверять себя в чью-либо волю. Выезжая со двора, Сонхва оглянулся. Ставни крайней комнаты были плотно закрыты, чернея на фоне выбеленных стен и укрытых снегом террас. Сонхва вздохнул и надавил шенкелями на мерно вздымающиеся бока, высылая коня вперёд за ворота. Вскоре каскад солнечного света разбился на тонкие снопики, рассыпался несмелыми проблесками, моргающими с заснеженного свода над головой. Конь неторопливо выступал под сенью леса, перешагивая через сугробы и коряги: Сонхва опасался ускоряться, каждую секунду ожидая, что из полумрака покажется на дороге зловещий силуэт. Мохнатые ветви, потревоженные нежданным гостем, осыпались облаками блестящих пушинок, искрилось вдалеке за обрывом подёрнутое льдом море, но Сонхва не обращал на открывшиеся ему виды никакого внимания. От напряжённого вслушивания свербило в ушах. Всё было тихо; только похрустывал, ломаясь, под копытами наст и стучали падавшие оземь капли. Пользуясь тенью, спрятавшей тропу от солнца, Сонхва стянул шапку и сразу же почувствовал себя гораздо свободнее. Когда остался позади памятный поворот, где ему колесом раздробило ступню, юноша наконец позволил себе расслабиться, не разжимая, впрочем, вцепившихся в поводья пальцев. Провожая взглядом едва заметную под снегом колею, Сонхва думал о ночи, когда он впервые увидел пустоглазых существ, — и ночи, когда он вновь встретился с одним из них, с тем, кто прежде был доктором Акиямой. Сан сказал — он готов на всё, чтобы сдержать данное Уёну обещание… Чего же именно потребовала от него тварь, принявшая облик самого дорогого ему человека? Неужели Сан и в самом деле мог иметь отношение к исчезновению — и гибели — японцев? Попав под чары, утратив рассудок, покорившись чужой воле… или с холодным сознательным расчётом, понимая, что потеряв поместье, он потеряет и возможность видеть Уёна? Сонхва содрогнулся. Нет, Сан, которого он знал и которому верил, не мог пойти на намеренное хладнокровное убийство. Но стоило ли верить тому, другому Сану, в чьих глазах металась тень безумия, тому, кто готов был отдать душу и жизнь двуликому призраку? В том, что являвшееся Сану видение не имело к Уёну никакого отношения, Сонхва был убеждён наверняка: добрый дух не стал бы играть с израненным сердцем его друга, не стал бы смущать разум иллюзиями и ложью. Покачав головой, Сонхва криво усмехнулся. Надо же — прибыл на Канджу закоренелым скептиком, а теперь всерьёз готов допустить существование духов, привидений и плотоядных упырей!.. Но ведь не могли же оба они поддаться одной и той же душевной болезни. Что стало с ними в этом гиблом проклятом месте, что стало с Уёном, который так и не смог вырваться из паутины и вернулся на давно покинутый им Канджу? В голове зазвучало эхо историй, слышанных Сонхва от однокашников, таинственными шепотками звеневших в школьных коридорах — кайданы, городские легенды, почерпнутые и перенятые от японских сверстников. Онрё, вспомнил Сонхва, — так вот откуда ему знакомо это слово! Самый страшный из призраков, рождённый из ярости и страдания; обманутая жена, вернувшаяся к мужу, чтоб увести его в ад за собой, обесчещенная служанка, пришедшая из могилы за местью насильникам… Погибший в расцвете лет юноша, клятвенно обещавший тайному возлюбленному остаться с ним вместе навсегда? Мог ли Уён, умерев, стать жертвой и частью проклятия Канджу, что пыталось теперь извести и Сана? Как возможно, что люди разных культур и происхождения поклоняются схожим божествам, совершают схожие обряды и таинства? «Отец гордился бы мной», с горькой иронией подумал Сонхва. А ведь и кстати, к слову — об отце… Хонджун сказал — Пак Мёнсу писал о Канджу, писал о местных легендах и верованиях, и Сан видел эти дневники, читал их, умолчав и об этом. Нет, остановил себя Сонхва, Хонджуну тоже нельзя верить. Пусть даже слуга не имел прямого отношения к творившимся на Канджу странностям, но и он был себе на уме, пускал пыль в глаза, вёл свою неведомую игру с Сонхва. Хонджун, несомненно, знал гораздо больше, чем позволял увидеть своему господину, и Сонхва не следовало идти в те же сети, в какие угодил Сан, не следовало поддаваться дьявольскому обаянию и манящим ласкам чужих рук. На Канджу нельзя было верить никому — даже себе. Сонхва коснулся разгоревшихся вдруг губ и снова прерывисто вздохнул. Когда петлявшая по лесистому склону дорога наконец выпрямилась и побежала меж полей ровным мощёным полотном, солнце уже стояло в зените. Сонхва с облегчением расправил затёкшие от напряжения плечи, спешился, разминая ноги и растирая даже в перчатках намозоленные ладони. Да, как ни погляди, а паланкин с подушками и тенистыми шторками был ему куда привычней — и понадобилось же отцу селиться в такой глуши, куда не пройти и не проехать по-человечески!.. Прикрыв глаза ладонью, Сонхва всмотрелся в пронизанную лучами голубую дымку на горизонте. В их первый вечер на полуострове селяне попрятались по домам как перепуганные мыши, да и потом не стремились вступать в разговор с всегда вежливым и обходительным Саном, прося лишь убраться с Канджу как можно скорее. Станут ли они сейчас вести беседы с беловолосым чужаком, что поселился в поместье, окружённом непроходимыми лесами и жуткими байками? Чего ради он в действительности спустился в деревню, полную зашуганных стариков и отсталых крестьян? Ладно уж, разворачиваться теперь глупо. Потянув коня за поводья, Сонхва двинулся через огороженные каменным заборчиком холмы. Нельзя, чтоб утомительная дорога оказалась напрасной — по крайней мере, он узнает, не обнаружились ли где следы исчезнувшей повозки. Вряд ли суеверные жители захотят говорить о тварях и жертвоприношениях, но, может быть, кто-то вспомнит мальчишку, к которому Пак Мёнсу питал необъяснимое расположение, знает его семью? В любом случае, всё лучше, чем сидеть изо дня в день в мрачных стенах поместья. Миновав деревенские ворота, Сонхва сбавил шаг, настороженно оглядываясь по сторонам. Ни голосов, ни квохтанья кур, ни скрипа шагов по нечищеным улицам — ни души на унылом полотне деревенской зимы. Нет, Сонхва определённо не показалось тогда: селение на Канджу было мёртвым, всё равно что заброшенным, хоть из грубо вырубленных печных окошек и курился кое-где жидкий дымок. На площади, расчертив землю тощими тягучими тенями, безмолвно и отчуждённо возвышались идолы. Сонхва обошёл деревянных божков, склонил голову, исподлобья разглядывая припудренные снегом, но всё такие же уродливые, наводящие страх лица. Кто возвёл их, расставил по всему полуострову подобно грозным стражам из иного мира, и отчего их не сожгли те, кто прибыл на Канджу после? Боялись гнева неизвестных божеств? Что ж, боялись они не зря: спустя полвека после основания деревни здесь не осталось ничего, кроме запустения и разрухи. По кровавой лучистой кляксе в центре свисавшего с флагштока полотна бежала слабая рябь ветра — единственное движение в окружающем оцепенении. Сонхва отвернулся и пошёл по узкой улочке, увязая в месиве из мокрой грязи и талого снега. Через полчаса бесплодного скитания по деревне он начал впадать в отчаяние. Даже конь, казалось, пал духом, понурился, вяло и тяжело переставляя мохнатые ноги за бредущим в никуда хозяином. За всё это время Сонхва не встретилось ни рынка, ни открытой лавки, ни даже случайного прохожего. Но как такое могло быть возможным? Как выживали, чем кормились люди, добровольно заточившие себя за запертыми дверьми? Сонхва случилось заметить человека всего однажды — таскавшая воду старуха стояла, согнувшись, у порога, ухватившись рукой за покосившуюся сваю и смахивая налипший на башмаки снег. Тяжело дыша, Сонхва торопливо устремился к ограде, окликнул — «госпожа, прошу, всего минуту!..» — но старуха, вздрогнув, неожиданно прытко схватила вёдра и, расплёскивая воду, скрылась из виду. Сонхва остался стоять в одиночестве, обескураженно и раздражённо глядя на захлопнувшуюся дверь. Несколько раз, кругами плутая меж домов и заросших двориков, он отмечал краем глаза шмыгавшие в окнах тени, ощущал спиной чей-то взгляд украдкой, — но, обернувшись, натыкался лишь на глухую черноту ставней, закрытых спешно и только что. Усталая досада давила на плечи, заставляла натруженные ноги подкашиваться и спотыкаться. Выходит, всё было зря; не ломиться же ему в чужие дома силой! Так, чего доброго, и впрямь угодит на очередной допрос к пронырливому комиссару, и тогда в поместье до темноты уже не вернуться. Взбешенный и чрезвычайно собой недовольный Сонхва повёл коня к околице, собираясь вернуться к воротам, и остановился. Южные ворота вели к просторному предгорью, усыпанному круглыми холмами и низкими каменными столбиками, утонувшими в снежном покрывале. Сонхва стоял у кладбища Канджу. Привязав коня к ограде, юноша вошёл во владения усопших. С каждым новым шагом к горлу подступало что-то душащее и едкое, как если бы он осушил залпом бутылку дурной рисовой водки. Сонхва не боялся мёртвых — те, давно оставив земные заботы, безмятежно и беспробудно спали под насыпью курганов, не подозревая о происходящем в покинутом ими мире. Впервые за долгое время к тревоге и страхам, терзавшим Сонхва, добавилось новое чувство: невысказанная скорбь, боль утраты — и гнетущая, невыносимой тяжести вина. Где-то здесь была могила его матери, всеми забытая и никому не нужная; осталась в Фудзане могила отца, пустая и фальшивая. Останки его родителей расшвыряло по всему свету, как швыряло теперь самого Сонхва — неприкаянного, осиротевшего, лишённого корней и памяти. Отчего так вышло, кто отобрал у него то, что было с рождения даровано любому другому ребёнку, от императорских дворцов и до самых бедняцких кварталов? Сонхва остановился перед высокой, выше других, крытой стелой. Выбитые на камне буквы стёрлись, покрылись наледью, но он понял, чей курган высился подле столба, прежде, чем успел прочитать; почувствовал немеющими губами, заходящимся сердцем — холодной пустотой там, где до самой старости жили в человеке материнские тепло и нежность. Он надеялся, что вспомнит хоть что-то, но ничего не согревало душу, ничего не отзывалось в нём светлой печалью ушедших в прошлое дней. Мягкие руки, качавшие кроватку, тихий голос, певший колыбельные и читавший сказки, шорох платья, улыбка и смех… ведь это всё было когда-то, должно было остаться в глубинах подсознания, не могло исчезнуть и стереться насовсем, но — нет, ничего, ничего кроме детской обиды и застарелой зависти к другим. Сонхва давно принял то, что ему суждено было расти без родителей, спокойно смотрел на чету Чхве, самозабвенно любивших маленького Сана; но как смириться с утратой воспоминаний, как принять то, что его, чахлый незрелый росток, сорвали с семейного древа, измяли листья, надломили корешки, оставив вянуть в луже? Много раз, сопровождая в Хансик семью Сана у родовой усыпальницы, Сонхва просил отвезти его к материнской могиле, позволить попрощаться, поклониться земле, где спала та, кто подарила ему жизнь. Господин Чхве соглашался, кивал, обещал на следующий год — обязательно, непременно, при первой же возможности… Сейчас двадцатидвухлетний Сонхва впервые смотрел на курган, венчавший последнее ложе госпожи Пак Джинсоль. С усилием сглотнув вставший в горле ком, Сонхва низко и троекратно поклонился, оглянулся на ворота, за которыми топтался конь. В седельной сумке лежала тыквенная фляга с водой; не соджу для подношения, но всё же сгодится для того, чтоб ополоснуть выложенные вокруг холма камни. Неожиданно он услышал — или, скорее, снова почувствовал, — неуловимое изменение в царившей на кладбище глубокой тишине. Над курганами плыл тонкий протяжный звук, пропарывая воздух плачущими переливами и вызывая неприятный трепет в животе. — Змеёныш, — флейта сякухати — теперь Сонхва узнал её, — смолкла, и совсем рядом кто-то заговорил низким надтреснутым голосом. Этот голос и забытая насмешка обожгли его, ударили наотмашь; он заозирался, тщетно пытаясь найти говорившего. — Приполз обратно, красноглазый змеёныш? Вернулся в родное гнездо спустя столько времени, ищешь, кого б отравить своим ядом… — Ну, хватит уже, — грубовато оборвал женский голос. Через мгновение из-за кургана неподалёку показалась и его владелица, смуглая крестьянка неопределённых лет. В руках она держала подточенную ржавчиной тяпку. — Расплодились ведь как, и откуда только лезут… Широко замахнувшись, она опустила тяпку; та вонзилась в мёрзлую землю, заставив Сонхва отшатнуться. Только сейчас он разглядел среди слякоти и гнилой палой листвы неизвестно как появившуюся здесь гадюку — должно быть, она, не успев впасть в спячку, выползла из норы к обманчивому солнечному теплу. Сейчас змея лежала разрубленная пополам, и хвост её ещё подрагивал по инерции, хотя узкий вертикальный зрачок уже застыл в смертной неподвижности. Маячивший за плечом женщины старик хрипло засмеялся, в радостном возбуждении потрясая зажатой в морщинистом кулачке флейтой. — Успокоишься ты или нет? — окрикнула его женщина, устало растирая поясницу. Подняв голову, она наконец заметила замершего, как убитая змея, Сонхва. Взгляд у неё стал таким же, каким смотрят на диковинное насекомое — опасливая брезгливость, смешанная с любопытством. — Добрый день, — сказал Сонхва, поклонившись, и незнакомке не оставалось ничего, кроме как склониться в ответ. Сумасшедший старик нараспев бормотал себе что-то под нос, не обращая на юношу никакого внимания. — Не ожидал встретить здесь других посетителей. — Было б кого и кому навещать, — буркнула женщина, неловко переступая ногами в стоптанных войлочных туфлях. Сонхва запоздало подумал, что ему следовало одеться попроще перед тем, как ехать с визитом к нищим селянам. — Половина жителей Канджу лежит здесь, тогда как вторая половина вот-вот ляжет рядом. — А вы давно на Канджу? — Сонхва решил сразу брать быка за рога, опасаясь, что и эта женщина поспешит отделаться от докучливого незнакомца. — Я не представился — меня зовут Пак Сонхва, я живу в… — В поместье на горе, знаю, — ответила женщина, проигнорировав вопрос. — Вот уж тоже нашли место… Ногами шевели, тетеря старая, ногами, не то так и оставлю на погосте! — Это было адресовано старику, всё ещё разглядывавшему гадюку с отрешённой улыбкой. Сонхва неприятно поразило столь вульгарное обращение к тому, кто, вероятно, приходился женщине отцом, но начинать отповедь на тему уважения к старшим явно не стоило: селянка уже шла к кладбищенским воротам, размашисто перешагивая сугробы. — Постойте, — быстро проговорил Сонхва, догоняя женщину. — У вас не найдётся минуты для разговора? — Не найдётся, — отрезала она, беря старика под руку. — Пожалуйста, это быстро, — взмолился юноша. — У меня есть деньги, я могу заплатить вам. Не откажите хотя бы в чашке чего-нибудь горячего — я с утра в пути по морозу. — Берите его с другой стороны, он без палки как без ног, — распорядилась женщина после паузы. — А ты шевели давай ногами, сколько можно!..

***

— Это ваши родители? — спросил Сонхва, глотая подогретый ячменный чай из растрескавшейся чашки. Он сидел в тесной и захламленной комнатушке домика через две улицы от кладбища. Здесь пахло сушёными травами, кислой капустой и подвальной сыростью, которую не разгонял даже трескучий жар от печи. У приземистых стен лежали охапки дров и свёрнутые валиками постели, стояли неряшливыми рядами корзины и глиняные горшки; где-то в тёмных углах за связками сушёной кукурузы капала с худого потолка вода. В соседней комнате с ещё более убогим убранством продолжал неразборчиво бормотать старик, и старуха-жена, которую Сонхва видел лишь мельком, изредка и коротко отвечала. — Да. После смерти мужа я приехала сюда, чтоб ухаживать за ними — им, считай, всего ничего и осталось. — Подлив чай в свою чашку, женщина, представившаяся Ян Сохи, опустилась на потрёпанную циновку рядом с Сонхва. Сейчас он мог рассмотреть её внимательнее и определил, что она была, пожалуй, довольно молода — лет сорока пяти, не более, — однако изрезавшие кожу морщины и набрякшие под глазами мешки прибавляли ей ещё двадцать. — Шутка ли — девятый десяток… Мать ещё ничего, а старый совсем уже плох, только и может, что кряхтеть и пачкать. Летом хоть сидит во дворе, букашек и гадов всяких ловит, а сейчас куда деваться? — За стенкой что-то гулко шлёпнуло, и Ян Сохи поднялась на ноги, сунула голову в дверной проём, тихо и сердито что-то говоря. Каждое её движение, от быстрых шагов до устало сведённых бровей, выглядело привычным и отточенным до рефлекса; как выучка солдата, как поклоны, что ежечасно кладут монахи, — постылое многолетнее ярмо одинокой женщины. Сонхва опустил голову, теребя шёлковый рукав своего нежно-салатового пальто. — Впрочем, в таком месте немудрено умом тронуться. И на кой чёрт кому-то вообще захотелось здесь обосноваться? Освоение новых территорий, помощь империи… свободная земля… Вон она, свободная земля, крапивой вся поросла, а дураков, желающих её заселить, что-то больше не находится. Кончились все желающие вместе с империей. — Значит, ваша семья живёт здесь с самого основания деревни? — Какая там деревня, — махнула рукой женщина, — три дома, две калеки, да чурбаны эти уродские по всему острову натыканы. Я-то сразу уехала, как мне семнадцать стукнуло, выскочила за первого встречного, а они всё за землю свою бесценную держались — добро б ещё что росло на этой земле, камень один и песок морской. Согласись они со мной уехать, оно, может, и по-другому бы вышло, а теперь и податься некуда. — Но ведь теперь на Канджу новая власть, — мягко возразил Сонхва, стараясь подвести разговор к интересовавшей его теме. — И управляющий Китано, кажется, настроен оптимистично. Может быть, ещё не всё потеряно? — Гнуть спину на старых хозяев или новых — какая разница? — Ян Сохи взглянула на Сонхва со снисходительной насмешкой. — Из навоза дворца не выстроить. Ну, приедут сюда новые доверчивые болваны, помрут в горах, как и прежние… Хоть для могил эта злосчастная земля сгодится. В дверях показался старик, робко и виновато поглядывая на дочь, замялся у стены, невнятно лопоча и комкая узловатыми пальцами подол длинной рубашки. Сонхва, как и раньше, исполнял исключительно декоративную функцию. — Опять? — со злой обречённостью спросила седая дочь, отставляя чашку. — Говорила же, просись, на тебя порток не настираешься. Пошли, пока по всему полу не разнёс. — Я могу помочь, — предложил Сонхва, тоже приподнимаясь. — Вы всё-таки женщина… — Не марайтесь об чужой хомут, — хмуро ответила Ян Сохи, подхватывая отца под локоть и увлекая его к приткнувшейся у печи дверке. — Да иди же ты уже, не тяни мочало… Впустив в дом стужу, дверь со скрипом закрылась. Сонхва постоял, глядя на дрожащие в сколах чашки блики, а затем прошёл через низкую арку в соседнюю комнату. Сидевшая у окна старуха подняла подслеповатый взгляд. На секунду сморщенное лицо старухи исказилось — не ужас, не отвращение, лишь безысходная покорность кошмару, настигшему её сквозь толщу времён. Сонхва нетрудно было догадаться, кого именно госпожа Ян увидела в нём, прозрачно-бледном, со стянутыми в узел белыми волосами и красноватыми в полумраке глазами. Он сделал несколько осторожных шагов, медленно опустился напротив, опасаясь, что она начнёт кричать. Старуха хранила молчание. Молчала ли она так же тогда, в тот день, когда её односельчане несли к жертвенному алтарю невинное дитя, молчала ли, когда соседи и знакомые один за другим обращались в безумных, голодных до крови тварей?.. Сонхва сжал руки на коленях, заставляя себя отбросить ненужную сейчас предвзятость. — Госпожа, — он поклонился, наблюдая за реакцией старухи. Та не шевелилась, и Сонхва заподозрил, что «ещё ничего» в устах Ян Сохи вовсе не означало наличие ясного сознания у её матери. — Я Пак Сонхва, сын Пак Мёнсу — он жил здесь, в поместье на горе, может, вы помните? — В ответ — тишина. Сонхва вновь ощутил прилив отчаяния, глянул в окно, где небо наливалось закатной рыжиной. Он терял время. — Мы уехали с Канджу одиннадцать лет назад, через четыре года после того, как скончалась моя мать — вы помните что-то? Хоть что-нибудь? — Я помню твоего отца, — шепеляво выговорила старуха тогда, когда Сонхва уже решил, что ничего не добьётся в этом нищем сумрачном доме. — Учёный кретин, напыщенный толстосум, считавший себя вправе насаждать свои порядки людям, в чьих жизнях он не смыслил ровным счётом ничего. Мутил воду, расспрашивал, говорил, что хочет услышать голос простого люда… вздор! Таким как вы никогда не понять нас, не снизойти с высот своих дворцов и поместий в мир тех, кого вы считаете грязью под ногтями. — Отец так не считал, — сказал Сонхва. Пульс в висках участился; он понял, что ступил на верную дорожку. — Все жизни были ценны для него на равных. Пусть многое и было ему непонятно так же, как и вам непонятны мы, но он стремился понять и услышать, хотел знать, чем живёт и во что верит народ за стенами его поместья. Он никогда не насмехался над этими верованиями, не звал крестьян мнительными невеждами — напротив, был убеждён, что в крестьянских обычаях и традициях скрыты глубина и мудрость, недоступные учёным мужам. Единственным противным его сердцу была жестокость. — Жесток ли мясник, приведший на убой корову, что послужит пропитанием для его семьи? Жесток ли пастух, зарезавший паршивую овцу, что принесёт гибель всему стаду? — Так вот кем были для вас дети, которых вы отдавали в жертву? Скотиной, рождённой и выращенной для того, чтобы послужить на благо убийцам? Они оба умолкли, в упор глядя друг на друга: Сонхва — гневно и упрямо, старуха — презрительно и равнодушно. Спустя несколько минут, наполненных враждебной тишиной, старуха привстала, потянулась к полке; Сонхва непроизвольно подобрался, но тем, что оказалось в её руках, была лишь старая курильница с изумрудным орнаментом. Сонхва вспомнил вдруг, как однажды разбил похожую в отцовском кабинете, — вспомнил такую пустячную, незначительную мелочь, но был не в силах вспомнить родных отца и мать, был не в силах защитить их доброе имя перед выжившей из ума каргой… — Вот и всё ваше понимание, — пробормотала старуха, ни к кому конкретно не обращаясь. Сняв крышку с курильницы, она принялась высыпать на пепельное дно густо пахнущие благовония. — Вы думаете, что причиной упадка Канджу стали наши традиции и вера, которую вы полагали варварской и жестокой, но настоящий приговор этому месту был подписан тогда, когда глупец со знатным именем прервал то, что считал жестокостью, — прервал, не сознавая, что тем самым отпер дверь, которую мы так долго удерживали закрытой. Чего стоит жизнь несмышлёного ребёнка, когда на весах лежит жизнь целой деревни? Думаешь, Пак Мёнсу был спасителем, светочем разума и справедливости, озарившим мракобесие Канджу? Ты был снаружи, был в поместье, сейчас сидишь здесь, в доме, что когда-то был одним из самых зажиточным во всей округе. Скажи мне, мальчик, кого именно спас твой отец? — Того, кого вы так и не смогли принести в жертву в ту ночь, — ответил Сонхва не задумываясь. — Тех, кого вы не смогли принести в жертву в ночи последующие. Десятки, сотни невинных душ, чью кровь вы готовы были пролить ради выкупа своих жалких жизней. — Сотни душ, что теперь населяют кладбище, — старуха хрипло засмеялась. — Проклятие Канджу заберёт свою жертву так или иначе, и страшен будет гнев обманутых духов. Твой отец отворил дверь, и зло вышло в этот мир и пало на головы тех, кто нарушил обещание, — тех, кто пытался избежать предначертанного судьбой. — Как будто духам ведомы признательность и благосклонность, — тихо повторил Сонхва слова Хонджуна. — Как будто поражённую и разъеденную проклятием душу возможно отмыть чужой кровью. Если люди на Канджу приводили на смерть своих же детей, то всё, что случилось после, они заслужили в полной мере. — Ты не слышишь и не хочешь услышать. — Заполнив курильницу, старуха взялась за спички. Согнутые пальцы её крупно тряслись, но Сонхва не хотел помогать ей. — Эти дети могли отдать свои жизни во имя спасения множества других, быстро и безболезненно, не успев осознать и испытать страдания. Милосердие твоего отца обрекло их и всех нас на куда как более мучительный конец. — Откуда вам знать, что на этот конец вы не обрекли себя сами? Почему считаете его божественной карой? — Потому что все, кого я знала, сейчас лежат в могилах. Потому что японцы, завладевшие полуостровом, сейчас лежат в могилах, хоть с начала колонизации не прошло и десяти лет. Потому что ребёнок, которого «спас» твой отец, вернулся на Канджу, где его ничего не держало, — вернулся, чтобы лечь в могилу. Потому что через одиннадцать лет после того, как семейство Пак бежало на материк, вернулся ты, Пак Сонхва. — Ребёнка, которого спас мой отец, — Сонхва облизнул сухие губы, — звали Чон Уён, верно? — Старуха, едва различимая за седой благовонной завесой, кивнула. — Но я не понимаю… не сходится. Допустим, обещанный духам Чон Уён и в самом деле вернулся сюда потому, что так было предначертано; но почему теперь, погибнув, он является в поместье, почему преследует моего друга, которого любил при жизни? То, что пытается извести меня и близких мне людей — не разгневанные духи, не жаждущие крови твари, нет. Это ребёнок, которого вы хотели принести в жертву и который вернулся на Канджу не для того, чтобы стать ею, но для того, чтобы отомстить детоубийцам. — За что Чон Уёну мстить нам, если твой отец, как ты утверждаешь, спас его? За что мстить возлюбленному и сыну своего спасителя? — Сонхва не нашёлся с ответом, и старуха продолжила, рассеянно водя рукой над дымком курильницы. — Несчастный мальчик не имеет никакого отношения к злу, что жило здесь задолго до его рождения. Он, ты, твой друг — вы лишь жертвы, как и все, кто попадает на Канджу… и проклятие не остановится, пока не заберёт всех. Она замолчала, прикрыв выпуклые глаза розовыми полупрозрачными веками; дым стекал по её коленям, клубился на потёртом полу, источая аромат можжевельника, мирры и ещё чего-то пряного и согревающего. Этот запах почему-то напомнил Сонхва о Хонджуне. Поднявшись на ноги, он отошёл к противоположному высокому окну. В словах гнусной старухи была правда: Уён не был принесён в жертву, погиб не от человеческой руки, а значит, не мог стать призраком онрё, одержимым жаждой мести. Духи, властвовавшие над Канджу, приняли его образ, чтобы обмануть и погубить Сана? Но откуда им было узнать об этой его слабости? Сан верил в то, что сможет сдержать данное Уёну обещание, а то, во что мы верим, может стать правдой… и Уён появился, прошёл через отворённую дверь… потому что проклятие так или иначе заберёт свою жертву. Персиковое сияние неба гасло, окрашиваясь лиловым бархатом и вспыхивая звёздной россыпью над обуглившимся хребтом. Сонхва с силой потёр виски. Сейчас ему хотелось думать не о проклятиях, а о ванне, что смоет с кожи липкий налёт злости, тоски и страха, жарким паром выветрит запах смерти и нищеты. — Вы не пытались повторить этот… ритуал потом, когда всё улеглось? — спросил он через плечо. — Изгнать зло другими способами? — Зло можно сдержать, пойти на сделку, предложить что-то взамен; можно бежать, прятаться, окружить себя оберегами и высокими стенами, но не выйдет уничтожить то, что уже вошло в этот мир, как не выйдет влить воду в разбитый кувшин. Твой приговор был подписан ещё до твоего рождения. — Но вы, несмотря ни на что, ещё живы. Как? Цепляясь за бугристую стену, старуха с трудом поднялась и приблизилась к Сонхва. Тот непроизвольно отпрянул — не сколько из-за испуга, столько из-за ударившей в нос затхлой кислятины, перекрывшей аромат благовоний. — Это ты называешь жизнью? — с кривой усмешкой спросила старуха, кивая на скудное убранство комнаты. Ладоней Сонхва коснулось вдруг что-то тёплое и шероховатое, и он, опустив глаза, увидел, что старуха суёт ему в руки курильницу. — Возьми, если хочешь. Совсем скоро она мне уже не понадобится. — Благовония? Они помогут? — Не тебе, — коротко ответила госпожа Ян. — Они прогонят морок, очистят разум и душу. Твой друг сможет уехать и забыть, если захочет… но тебе, заглянувшему за дверь, не спастись сжиганием трав и молитвами. Сонхва молча смотрел на плетёный орнамент крышечки, под которой теплилась, тлея, тусклая искра, ползла по змейке благовоний, проглатывая хвост — затухая и вспыхивая вновь, медленно, но неотвратимо. Сан сможет уехать, если захочет… вот только он никогда не захочет нарушить обещание. Оставив старуху у окна, Сонхва, не попрощавшись, вышел в соседнюю комнату. Ян Сохи и её отец всё ещё не вернулись; откуда-то с заднего двора, будто через воронку, глухо неслась заунывная песнь сякухати. Сонхва распахнул входные двери и полной грудью вдохнул вечерний воздух, помедлив, достал из рукава кошель и положил на придверную полку. Привязанный к колышку конь тянул губами соломинки с низкой крыши поленницы. Сняв с ограды миску, Сонхва плеснул в неё воды, протянул к окутанной паром дыхания лошадиной морде, свободной рукой проверяя подпругу и расправляя поводья. Из водной глади на горизонте выныривало остриё месяца. Пора было возвращаться.

***

— Господин, вы готовы ко сну? Вам не стоит долго находиться в зале после ванны, вы можете застудиться. — Да, я иду, — отозвался Сонхва, аккуратно разравнивая лопаточкой ароматный узор в курильнице — медитативное, неспешное, умиротворяющее действо, в практичность которого юноша нисколько не верил. Подняв трафарет и убедившись, что узор остался нетронутым, он запалил длинную спичку. Подхваченная ветром, гулявшим по веранде, потянулась вверх струйка пахучего дыма. Дорога к поместью по сумрачному лесу прошла без затруднений, если не считать заледеневших до боли ладоней и ступней — и заледеневшей от безразличной усталости груди, словно поездка в деревню выжала из Сонхва не только силы, но и что-то много значимее. Едва ступив на порог, он скинул одежду до самой нижней рубашки, велел Хонджуну наполнить ванну, а оказавшись в горячей воде, долго и ожесточённо скрёб раскрасневшуюся кожу, отказавшись от помощи слуги — ему не хотелось, чтобы Хонджун видел его лицо. Сонхва не думал больше об Уёне и проклятиях, не вспоминал то, что услышал в убогом домишке у кладбища, — даже самое ничтожное мысленное усилие вызывало в нём сильнейший внутренний протест. Он впал в состояние отупелого равнодушия ко всему, что его окружало, и двигался, будто в тягостном и тошнотворном сне. Перед тем, как лечь в постель, Сонхва заставил себя зажечь подаренную старухой курильницу. Уместив изящную керамическую чашу на столике в зале — нести курильницу в спальню юноша отказался сразу же, — он невидяще смотрел на дым, рисовавший в воздухе завитки и колечки, на изумрудные линии орнамента, складывавшиеся в древнекитайские, вероятно, иероглифы. Никаких молитв Сонхва не знал. Да и к кому ему было обращаться, о чём просить? Всё, чего он хотел — дать возможность выпутаться Сану, позволить ему вырваться из воронки, утягивающей жителей Канджу и самого Сонхва. Покинув зал, Сонхва заставил себя приблизиться к дверям спальни друга, постучал, внимая тишине. Ответа он, как и утром, не получил. — Он вообще выходил сегодня? — спросил Сонхва у взбивавшего подушки Хонджуна. — Был вечером на улице? — Господин Чхве не покидал дома, насколько мне известно, — Хонджун потушил лампы и поставил последнюю свечу на комод. — Однако я передавал ему обед через дверь, и поднос, который он вернул, был пустым. Не переживайте. — С чего бы мне, — безрадостно хмыкнул Сонхва. Спрятав под одеяло всё ещё онемевшие от холода руки, он наблюдал за Хонджуном, прислушиваясь к своим ощущениям. Отчуждённая настороженность, испытываемая им не далее как утром, ушла; сейчас Хонджун — странный, подозрительный, пугающий Хонджун, — казался юноше единственным источником тепла в окружавшем его стылом одиночестве, единственным живым и осязаемым среди тревожного наваждения. Единственным, за кого мог ухватиться Сонхва, беспомощно бьющийся в сетях паутины. Сейчас, пожалуй, он как никогда хорошо понимал, почему именно Сан не захочет покинуть поместье. — Хороших снов, — пожелал Хонджун, поклонившись, но Сонхва остановил его. — Останься. — Я не буду гасить свечу, — Хонджун мягко улыбнулся. — Вам нечего бояться, отдохните спокойно. — Останься, — повторил Сонхва и сел в постели. Размытый отблеск свечного пламени очерчивал тонкий силуэт слуги, медово подсвечивал овал щеки и кончики опущенных ресниц. Недвижно постояв с полминуты, Хонджун сделал несколько шагов вперёд, потянул за ленту чогори, открывая широкий разлёт плеч. Сонхва непроизвольно сглотнул. Хонджун продолжал раздеваться, и Сонхва заворожённо смотрел — на мышцы крепких предплечий, на великолепно развитые полукружья груди, на долгую ложбинку живота над тёмным треугольником. Ему хотелось коснуться, и он протянул руку, поймал охватывающий бёдра поясок, притягивая Хонджуна ближе. Слуга опустился перед ним, ныряя в зрачки опасным требовательным взглядом. — Так остаться? Зарывшись пальцами в волосы Хонджуна, Сонхва накрыл его губы поцелуем, возвращая горячность и пыл поцелуя прошлого, потянул к себе на колени, чувствуя, как торопливо нагоняют друг друга биения двух сердец. Он возбудился легко и сразу же, сходу завёлся как мальчишка и знал, что Хонджун чувствует его возбуждение. Чужие ладони огладили шею и опустились на грудь, разводя запахнутую рубашку; зашелестела ткань, соскальзывая с плеч. Хонджун приник к нему всем телом — кожа к коже, растопленное золото на молочном фарфоре. Сонхва захлебнулся, потерялся в ощущениях невыносимо тесной близости. — Не думайте ни о чём, — прошептал Хонджун ему в губы, вынимая шпильку из тугого платинового пучка волос. — Просто отпустите себя… и я помогу вам расслабиться.