Слуга ночи

Милый, я разве обманывал тебя хоть раз?

А ты мне мерещишься в каждую ночь,

хоть это всего лишь осенние листья…

Солнце село окончательно, и шаг Сонхва, и без того осторожный и неверный, замедлился совсем. Теперь ему приходилось подолгу стоять на одном месте, успокаивая сбившееся дыхание и щурясь сквозь лесной мрак, где легко было оступиться или сбиться с пути; изредка его взгляд улавливал меж красных стволов два мужских силуэта, к которым он так и не приблизился ни на метр. Сонхва не знал, сколько минут, а может быть, часов он провёл в этой бессмысленной погоне за Саном и тем, что уводило его всё дальше в чащу; натруженные ноги ныли, по лицу градом катился пот. Несколько раз он звал друга охрипшим сорванным голосом, уже не заботясь о том, что мог пробудить его зов, но в ответ слышал лишь шелестящий шёпот кустарников, потревоженных нежданным гостем. Безнадёжное отчаяние щипало в уголках глаз, застя зрение и наполняя сердце страхом непоправимого. С каждым шагом темнота сгущалась всё сильнее, становилась почти осязаемой, оседала на коже плотной паутиной, будто что-то пыталось помешать Сонхва зайти дальше. Над верхушками деревьев колыхалось безоблачное звёздное небо, но не было видно ни проблеска луны, ни слабого лучика в густых зарослях — лишь тусклое свечение снега на ветвях и корягах. Сорвав ленту с чогори, Сонхва обвязал её вокруг ближайшего ствола. Ему начинало казаться, что он ходит по кругу. — Сан! — в который раз позвал он и тут же закашлялся — горло саднило от крика и ледяного воздуха. — Сан, ты здесь? Ты слышишь меня? Треск ломающихся веток. Сонхва резко обернулся — ему почудилось, что за выступавшим из земли валуном мигнул бледный огонёк. Снежинка, попавшая в лунный отсвет? Чей-то глаз, наблюдающий за попавшей в заготовленные сети добычей? Сонхва подождал, не двигаясь и вслушиваясь в тишину, но так и не заметил больше ничего — кроме давящего ощущения чьего-то присутствия. То же он испытал на горной тропе, когда к нему подбирались, выползая из тени, белолицые твари с опалово поблескивающими глазами. Дурак, отправился в погоню по лесу без оружия и подмоги, хоть и знал о том, что может ждать его здесь; кого он собирался спасать, как хотел вызволить Сана из лап бесплотного похитителя, если не способен защитить даже себя самого? Сонхва с силой потёр лицо ладонями, заставляя себя не терять рассудок. Запал погони отступал, и знобящий холод пробирался под одежду, облеплял обнажившуюся шею, затягиваясь удавкой. Измаянный страхом и усталостью Сонхва огляделся по сторонам — никого; поднял голову, всматриваясь в покачивающиеся сосны — может, попытаться забраться наверх? Он не лазил по деревьям даже в детстве, но так, по крайней мере, сможет увидеть больше и обеспечит себе относительную безопасность — если только не оступится больной ногой на хлипкой ветке, став очередным пропавшим без вести в лесах Канджу. Спустя ещё несколько минут напряжённых раздумий Сонхва принял решение. Искать Сана сейчас — всё равно что искать иголку в стоге сена; он вернётся к поместью, пока не заблудился вконец, возьмёт лошадь и отправится в деревню за помощью. Пусть то, что увело друга, и было сверхъестественным существом, но Сан был обычным человеком и не мог уйти далеко так скоро. Сан гораздо умнее и сильнее Сонхва, он наверняка сумеет продержаться до его возвращения, найдёт укрытие и способ сбежать, как нашёл его той ночью, — уговаривая себя этими словами, Сонхва заспешил через валежник туда, где, по его прикидкам, находилось поместье. Деревья, ещё недавно стоявшие враждебной стеной, теперь будто сами расступались перед торопившимся юношей, и вскоре он и в самом деле выбрался на дорогу. Вытянув шею, Сонхва разглядел вдалеке пик пагоды на пруду — выходит, он умудрился обогнуть всё поместье, выйдя с противоположной стороны. Отдышавшись, он сделал несколько шагов вперёд и тут же остановился. У тропы, сбегавшей вниз по горе, стоял человек. Сонхва онемел. Подобравшись и не сводя взгляда с неизвестного, он попятился, сжал кулаки, зная, что проиграет в возможной схватке, — человек не двигался с места, не шевелился вообще, словно был высеченным из камня изваянием. Может, это и впрямь статуя, очередной жуткий идол подобно тем, что стояли в деревне? Даже выбравшись из леса, Сонхва по-прежнему не видел ничего, кроме смутных бесцветных очертаний: луна пряталась за горами, звёздный свет едва отражался от редкого прозрачного снега, и лицо незнакомца скрывалось в тени. И всё же Сонхва чувствовал — чувствовал взгляд, направленный прямо на него, чувствовал жизнь в неподвижных линиях замершего силуэта. Ему казалось, что он может слышать сиплое дыхание, подхваченное ветром. Неуверенно шагнув навстречу, он вгляделся в не высказывавшего никакой реакции человека и выдохнул: из-под полосатых брюк на тощих ногах выглядывали некогда белые носки. — Господин Акияма? — окликнул Сонхва, подходя ближе. — Вы ранены? Вам нужна помощь? Мужчина не шелохнулся. Ему ведь наверняка холодно, в замешательстве подумал Сонхва, он столько времени пробыл в лесу один, босиком и без верхней одежды, обессилевший и голодный — но стоит ровно, как на плацу, не издавая и звука. Доктор не в себе? Что ему довелось увидеть, через что пришлось пройти в поездке, так и не достигшей цели? — Господин Акияма, вы понимаете, о чём я говорю? Помните, что с вами произошло? Ответом ему снова было молчание. Худой и высокий, как жердь, доктор стоял, застыв, пока всё больше нервничавший Сонхва приближался к нему; лишь когда он подошёл вплотную, мужчина вдруг очнулся, резко повернулся, заставив юношу вздрогнуть от неожиданности, и с удивительной прыткостью зашагал прямо через заросли и спутанные ветки вглубь леса. Так и не закрыв рта, Сонхва обескураженно смотрел в его удалявшуюся спину. Серьёзно раненым Акияма явно не был, хотя и, вероятно, основательно тронулся умом. Стоит ли идти за ним, возвращаясь в лес, откуда с таким трудом выбрался? Какого чёрта он вообще тратит время на незнакомого человека, тогда как его другу, быть может, в этот самый момент грозит чудовищная опасность? А если Акияма приведёт его туда, где он сможет найти подсказки о том, что случилось с Саном? В любом случае, оставлять его здесь вот так нельзя. Чертыхаясь, Сонхва бросился за доктором. Тот, в отличие от Сана и его спутника, шёл грузно и напролом, оглашая уснувший лес громким треском; ещё минутой назад прямой и вытянувшийся солдатиком, теперь Акияма шатался из стороны в сторону, то и дело спотыкаясь и вихляя. Несмотря на это, он двигался до странного быстро, рывками пролагая путь по рытвинам, и изрядно вымотавшийся Сонхва с трудом поспевал за ним. Человек, что провёл две ночи в зимнем лесу без еды и укрытия, не может идти так стремительно — эта мысль билась в висках юноши, заглушая голос разума. Был ли он вообще человеком, или же Сонхва, как и Сан, слепо последовал прямиком к уготованной нечистью смерти? Вытянув руку, Сонхва попытался схватить маячивший перед глазами длинный край серой визитки — и, зацепившись ногой, ничком рухнул на что-то твёрдое и острое. Удерживая стон боли, Сонхва поднял голову. Сквозь залепившие лицо снег и листья он видел, что доктор остановился поодаль, замерев по стойке; рядом с ним темнели очертания чего-то массивного и беспорядочного — не сваленные грудой брёвна и не куча булыжников. Да это же повозка, осенило юношу, — вернее, то, что от неё осталось. Прихрамывая и цепляясь за обломки, он встал на ноги. Распростёртая на выломанных колёсах повозка лежала на снегу скелетом диковинного гигантского зверя, застряв между деревьев, — определённо та же, что была у японцев, но никаких догадок, как и почему повозка оказалась так далеко от горной дороги, у Сонхва не было. Сорвавшаяся с каркаса холстина глухо хлопала, обмотавшись вокруг ветки, хрустело под ногами стекло разбитых ламп. Сонхва наклонился и попытался разглядеть среди развалин тела других пассажиров или волов, тянувших повозку, — тщетно; зашарил руками по остаткам сидений, не зная, что хочет найти. Ладонь укололо осколком, обожгло занозой, впившейся в кожу, — а затем Сонхва почувствовал холод металлической коробочки. — Кажется, я нашёл зажигалку, — обрадованно сказал он, царапая ногтем заледеневшую крышечку. Мокрые пальцы оскальзывались, отказывались слушаться. — Попробую разжечь… Что произошло? Кто-то напал на вас? Акияма молчал. Сидевший на корточках у повозки Сонхва не смотрел на него, корпея над зажигалкой; тяжёлое надсадное дыхание срывалось с его пересохших губ белёсыми облачками. Наконец колёсико лязгнуло под его пальцем, раздался тихий хлопок — и через секунду, за которую Сонхва успел подумать о том, что ничего не выйдет, в темноте расцвёл тёплый лепесток пламени. Он поднял его повыше: как и ожидалось, перед ним не было ничего, кроме обломков и мусора. Это вселяло некоторое облегчение — по крайней мере, ему не пришлось лицезреть обезображенные трупы и лужи крови. — Ладно, давайте-ка пойдём отсюда. Поместье недалеко, там вам… Над ухом раздался утробный клёкот. Сонхва оглянулся — и шарахнулся в сторону. Акияма стоял прямо за его спиной, опустив неестественно удлинившиеся руки; отблески огня плясали на его бледном лице с провалившимися щеками, отражались в глазах, затянутых розоватой плёнкой. Очень медленно челюсть доктора поползла вниз, так низко, как не могла опуститься ни у одного человека, и изо рта снова вырвался тот самый звук — смешанное с хрипами бульканье, походившее на предсмертное сипение утопленника. Пара не было. Распахнув вытянутую пасть, то, что раньше было доктором Акиямой, протяжно завыло в безлунное небо. Раскалившееся колёсико опалило пальцы Сонхва, и лес снова погрузился во тьму.

***

— Темно, что в яме, как бы с тропы не сойти, — сидевший у окна повозки мужчина одёрнул занавеску, выглядывая в ночь, едва разгоняемую озерцом света ламп. — Раньше я полагал, что поместье расположено весьма удачно, но сейчас думаю, что уже староват для подобных ежедневных поездок. Сидевший напротив мужчина лишь неопределённо повёл плечом, зная, что его спутник не ждёт ответа. Известный своей эксцентричностью и страстью к непознанному хозяин поместья имел привычку размышлять вслух, и его нередко можно было увидеть невнятно и торопливо бормочущим себе под нос; любые же попытки вмешаться в этот монолог вызывали у него недоумённое раздражение, словно случайный собеседник оторвал его от чего-то невероятно важного. Вот и сейчас он беспрестанно рассуждал — о поместье, о полуострове, о том, что ждало их в конце пути, — и ни на миг не останавливался, крутился, как на иголках, то выглядывая наружу, то принимаясь в очередной раз перебирать связки бумаги под сиденьем. — Тэюн, ты взял достаточно спичек? А чернила? Чернила не забыл? — Всё в порядке, господин Пак, — Сон Тэюн давно привык к чудачествам своего господина, чей блестящий ум несколько помутился после всех путешествий, которые он проделал в бесконечной погоне за сверхъестественным. За пределами кабинета Пак Мёнсу оставался, тем не менее, всё тем же добропорядочным и уважаемым человеком, заботившимся о семье и должным образом обращавшимся со слугами, и потому легко было закрыть глаза на все эти странности, свойственные множеству учёных. — Однако, прошу простить меня за грубость — вы уверены, что эта затея разумна? На улице пасмурно, луны не видать, а дороги размыло недавними дождями. Стоит ли так рисковать ради деревенского сборища? — Перестань, — Пак досадливо отмахнулся. — Нам приходилось сталкиваться и с худшими опасностями. Это уникальная возможность, и я не собираюсь её упускать из-за небольшой непогодицы. Тэюн вздохнул — если уж Пак Мёнсу, ступившего на излюбленную стезю, не смогла переубедить даже жена, что была уже на сносях, ему и подавно нечего было соваться. Они — именитый этнограф и его верный помощник — и в самом деле не раз попадали в передряги, вызванные неуёмным желанием Пака отыскать сенсацию в захолустных деревушках и полуразрушенных поселениях, и Тэюн уже не пытался разобраться в устремлениях своего господина, остававшихся для него необъяснимой блажью. Убеждённый прагматик и материалист, за годы путешествий он удостоверился лишь в том, что все когда-либо придуманные человечеством легенды о духах и призраках происходят из обыкновенного невежества, и решительно не понимал, чего добивался Пак, обосновавшийся на очередном «аномальном» островке вдали от материка; впрочем, его мнения никто никогда не спрашивал. Тэюн умолк, и повозка снова заполнилась тихим бормотанием, шелестом бумаги и скрипом дерева. Вскоре топот лошадиных копыт зазвучал звонче — повозка спустилась с горы и выехала на свежевымощенную дорогу, что вела к деревне. Выросла на обочинах кирпичная ограда, сырая от дождя, замелькали за окнами поросшие травой холмы с голубыми звёздочками цикория. Доезжать до деревенских ворот они, к облегчению Тэюна, не стали: несмотря на весь свой прагматизм, он не мог сдержать невольной дрожи при взгляде в пустые глазницы идолов, стоявших прямо на площади подобно вечным безмолвным стражам. Миновав лесопилку, повозка свернула на боковую дорогу и сбавила ход. Вдалеке, на опушке под горой, мигали им навстречу размытые туманом огни. — И вправду вся деревня собралась, — сказал Тэюн, помогая господину Паку выбраться из остановившейся повозки. — И детей приволокли, не постыдились. На небольшой поляне, где днём отдыхали рабочие, ночью негде было яблоку упасть. Здесь были мужчины и женщины, старики и дети, лесорубы, шахтёры и господа в богатых одеждах; все они стояли по краям широкого круга, и на освещённых ярким пламенем лицах было написано одно и то же — смесь волнения и серьёзной собранности, словно они были зрителями, ждущими у сцены развязки остросюжетного представления. Круглая «сцена» являла собой пятачок земли, очерченный линией пепла с вкраплениями каких-то трав: господин Пак рассказывал как-то, что таким способом селяне защищаются от злых духов, родившихся из принесённой жертвы. В центре возвышался плоский камень с высеченными на неизвестном языке символами на гранях и бурыми потёками на вершине. Поодаль него стояли два медных чана с вселявшим трепет увесистым мясницким ножом в одном из них. — Кого именно нужно будет принести в жертву? — спросил, доставая блокнот, Пак Мёнсу у немолодого мужчины, исполнявшего, по всей видимости, роль жреца. Тот знаком попросил ждать молча. Смолкли разговоры селян, и на поляну опустилась пронизанная напряжённым ожиданием тишина. Ритуал жертвоприношения начался. Приблизившись к импровизированному алтарю, жрец прочистил горло и начал негромко читать что-то нараспев — кажущиеся отдалённо знакомыми, но совершенно непонятные слова молитвы, похожей на старый диалект корейского. Обступившие круг жители подхватывали их окончания, повторяя стройным хором, и от этих слившихся воедино голосов, от воздетых в небо рук и искажённых тенями лиц становилось не по себе. Они сгрудились плотной стеной, едва не сталкивая примостившегося на пне Пак Мёнсу, что быстро строчил в своём блокноте; цепляясь за руки матерей, испуганно жались внизу дети, которым здесь было совсем не место. Один из них стоял почти в самом кругу, переступая ножками в не по погоде тонких туфлях. В осоловелых глазах — сонная поволока, на плечах — простая белая рубашка, будто его вытащили сюда прямо из постели. Вероятно, так оно и было на самом деле. По виду ему было не больше двух лет, и слегка загипнотизированный монотонными песнопениями Тэюн покачал головой, испытав прилив раздражения от разворачивавшегося перед ним фарса. Однажды эти дети унаследуют землю, на которой строилась деревня Канджу, а их, едва вышедших из младенчества, таскают по ночным псевдоязыческим сборищам. — Мы возносим вам этот зов, и молим — примите его! — крикнул жрец, и десятки голосов вторили ему. — Мы возносим вам нашу веру и наше почтение, и молим — примите их! — Двое мужчин, ухватившись за края чана, поволокли его к алтарю. — Мы возносим вам надежду сердца, жар крови, силу и молодость плоти, и молим — примите их! — Примите их! — грянуло эхо над кругом, куда теперь вели малыша в белой рубашке. Руки поводырей крепко стискивали тонкие детские запястья, но ребёнок не высказывал никаких признаков страха или боли, послушно ступая к алтарю. Упавшая на грудь головка безвольно покачивалась в такт неловким шагам. — Что происходит? — громко спросил Тэюн, но его голос потонул в тянущемся на одной ноте вое жителей Канджу. — Мы молим вас принять эту жертву, принесённую по доброй воле и со смирением в душе! Сверкнуло острие возложенного на алтарь ножа, и Тэюн, ахнув, обернулся к своему господину, намереваясь убедить его в ненормальности происходящего, но того на месте уже не оказалось. С гневным окриком Пак Мёнсу бросился в центр круга, расталкивая засуетившихся селян, и оборвавший молитву жрец пятился прочь, стискивая клинок в омытых маслами ладонях. Возница и второй слуга оттесняли народ к краям поляны, высоко подняв над головой револьверы. Тэюн поспешно достал своё оружие и кинулся на подмогу. — Что вы делаете? Что творите?! В воздухе загрохотали выстрелы, и смолкшая на миг толпа пришла в движение. В поднявшемся шуме, рыданиях и криках нельзя было различить уже ничего, и потому Тэюн не сразу понял, что произошло, — а увидев кровь, струящуюся по руке Пака, выстрелил без прицела. Поднявший нож для нового удара палач упал, как подкошенный, на землю. Тэюн остановился позади, тяжело дыша. Часть факелов погасла, и поляна превратилась в неразборчивое абстрактное полотно, где мельтешили обезумевшие лица и колеблющиеся силуэты, алые пятна крови и белизна рубашки ничком лежавшего у круга ребёнка. К горлу мужчины подступила дурнота. — Со мной всё в порядке, — сказал Пак Мёнсу, прижимая к груди рассечённую ладонь. — Подними ребёнка, его чем-то опоили. Нужно послать Минхёка за нашими, они ждут у ворот. С трудом кивнув, Тэюн присел над обмякшим тельцем. Глаза мальчика были плотно сомкнуты, холодную кожу покрывала синюшная бледность, однако на шее явственно чувствовался частый прерывистый пульс. Они вернулись в поместье уже к утру. Успокоившийся, но полностью вымотанный Тэюн машинально понукал лошадей, почти не видя дороги; Пак Мёнсу сидел в повозке, баюкая на коленях спящего ребёнка. Второй слуга Минхёк и возница остались вместе со всей стражей Пака в деревне. Глядя на госпожу Пак, бежавшую через передний двор поместья и придерживавшую руками выступавший под юбкой живот, Тэюн думал о том, что случилось минувшим вечером, — и о женщине, что так легко согласилась отдать двухлетнего младенца на заклание. Им приходилось попадать в передряги и раньше, но впервые он стал свидетелем настолько чудовищной жестокости. Тэюн думал о том, что сказал напоследок очнувшийся от пулевого ранения жрец — проклятие Канджу так или иначе заберёт свою жертву. — Хвала небесам, ты цел, — бормотала госпожа Пак, хлопоча над мужем и мальчиком на его руках. — Ужасно, просто ужасно, а вдруг они захотят завершить этот ритуал? — Наши люди в деревне оцепили управу и дом старосты, хотя деваться им всем в любом случае некуда, — ответил Пак Мёнсу, позволяя подбежавшим девушкам забрать ребёнка и приложить к ране кулёк со льдом. — Утром придёт паром, мы пошлём кого-нибудь надёжного на материк. Нужны солдаты, кто-то, кто призовёт преступников к ответу, и нужны доктора — ребёнок до сих пор так и не проснулся. — Это ужасно, — тихо повторила женщина. — Как на заре двадцатого века люди могут верить в подобное? — Да, — согласился Пак Мёнсу, помрачнев. — Ведь то, во что мы верим, однажды может стать правдой.

***

Цепляясь за стены и оскальзываяясь на начищенном полу, прихрамывавший Сонхва сделал несколько шагов по коридору и остановился, согнувшись пополам. Грудь горела огнём. Он открыл рот, попытался позвать хоть кого-нибудь, хоть никого и не было в этой сонной ночной тишине, но тут же зашёлся кашлем. Сонхва не помнил, как бежал через лес, не видя дороги, как падал несколько раз, сшибая колени и обдирая кожу на руках, как рвал цеплявшуюся за ветки одежду и стирал пот и кровь с расцарапанного лица, — лишь эхом звучавший в ушах вопль твари и собственный ужас, гнавший юношу к родным стенам. Хонджун был первым, о ком он подумал, вскарабкавшись на порог. Слуга был подозрительным, опасным, именно он стоял за исчезновением Сана, но обратиться Сонхва было больше не к кому. Он заставит Хонджуна объясниться, заставит пойти в лес вместе с ним, и тогда Сан, оставшийся там в окружении нечеловеческих созданий, обязательно будет спасён. Тихо застонав, Сонхва сполз по стене вниз. — Господин Пак? Вам нехорошо? Отняв ладони от лица, Сонхва поднял голову. Хонджун стоял в дверях, и его освещённое лампой лицо выражало только вежливое недоумение и беспокойство. Открывшийся ему вид, вероятно, и впрямь был крайне необычным, но об этом Сонхва не думал. — Ты, — выдавил он, борясь с желанием наброситься на Хонджуна, оставляя на красивом лживом лице такие же царапины. — Где… где Сан? Ты знаешь, кто его увёл? — Кто и куда меня увёл? — донёсся с противоположной стороны коридора знакомый голос, и Сонхва, рывком обернувшись, увидел Сана — заспанного, растрёпанного и столь же удивлённого, сколь и Хонджун. — Что с тобой? Кошмар прис… погоди, почему ты так выглядишь? — Сан, — выдохнул Сонхва, подползая к другу и хватая его за протянутые в испуге руки — тёплые, мягкие, без ссадины или пятнышка. — Это правда ты? Ты вернулся? — Я никуда и не уходил, — ответил Сан, глядя на Сонхва с всё возраставшей тревогой. — Скажи лучше, где был сам. Сонхва уткнулся лбом в плечо Сана и расплакался — пережитое за вечер оборвало и без того истончившуюся ниточку самообладания. Переглянувшись с Хонджуном, Сан подхватил Сонхва под руку и поднял с пола; сквозь икоту и всхлипы юноша слышал его успокаивающее бессвязное бормотание. Вдвоём они довели его до спальни и уложили в постель. Выныривая из забытья, Сонхва чувствовал, как чужие руки стягивают с него изорванную одежду и стирают грязь, как пощипывают обработанные спиртом царапины и отогреваются промокшие озябшие ступни. В висках ломило, веки слипались под подступавшей тяжестью, но он не мог позволить себе уснуть — не до того, как разберётся в произошедшем. Не до того, как окончательно убедится в том, что рядом с ним был именно Сан, живой и настоящий, а не вернувшаяся из леса проклятая тварь. — Чего тебя вообще в лес понесло на ночь глядя? — тихо спросил друг, выпутывая из волос Сонхва прутики и хвоинки. — Только оправился, и снова в могилу захотел? — Я видел там… — Сонхва умолк, не зная, чему и кому верить. — Там был Акияма, я видел его. И их повозка — то, что от неё осталось. — Живой? — Сан нахмурился. — А остальные? — Живой ли, — пробормотал Сонхва, медленно проваливаясь в небытие. В губы толкнулся край чашки, и он послушно сделал глоток обжигающей жидкости, не зная, кто и чем его поит. — Там был только он, больше никого. И он… С ним что-то… Он двигался, ходил, привёл меня к повозке, но… Он больше не был человеком. Из последних сил удерживая глаза открытыми, Сонхва взглянул на Сана, надеясь увидеть на его лице понимание сказанного, страх, что угодно, что подтвердит догадки юноши — но увидел лишь искреннее удивление и растерянность. — Что значит — не был человеком? — После двух ночей в лесу зимой едва ли можно ожидать, что господин Акияма будет выглядеть хорошо, — заметил Хонджун — привыкший к его неосязаемому присутствию Сонхва вздрогнул, только сейчас заметив слугу по другую сторону постели. — Чудо, что он вообще ещё жив. Утро вечера мудренее, господин; вы устали, замёрзли, и, может… — Он обратился, — сказал Сонхва, по-прежнему глядя только на Сана. — Стал таким же, как эти чудовища. Должно быть, на них напали, и они пытались сбежать, потому-то повозка и оказалась так далеко от дороги… и Акияма, наверное, смог уйти дальше всех и поэтому избежал смерти — но не проклятия. Повисла тишина. Обескураженно смотревший на Сонхва Сан неловко кашлянул, снова покосился на Хонджуна и быстро отвернулся, без особой необходимости переставляя чашки и склянки со спиртом. Его лицо скрылось в тени, но Сонхва был уверен: на мгновение его выражение всё же неуловимо изменилось, мелькнуло что-то, чему он не мог дать определения, — замешательство? задумчивость? облегчение? — Что ж, это… — Сан снова прочистил горло. — Хонджун прав, сейчас тебе нужен отдых. Соваться в лес ночью и в снегопад — самоубийство, подождём до утра, тогда и станем разбираться. Постарайся уснуть, хорошо? Сонхва согласно что-то пробормотал, всё глубже падая в спасительную темноту забвения. Занозами саднившие в голове мысли стихали, таяли, расплываясь нечёткими фантомами; слабел тугой обруч, сдавивший виски. Сан не поверил ему, посчитал вконец спятившим? Или, напротив, знал о происходящем и потому не удивился словам друга?.. Чудо, что им обоим удалось вернуться в поместье невредимыми… или Сан всё же не покидал дома? Нет, Сонхва не привиделся спускавшийся по холму друг, как не привиделись следы на снегу, хруст веток и мелькавшие меж стволов тени, отражавшийся от ночного неба леденящий душу вой… одичавшая хищная тварь в лесу, куда Сонхва привело видение в лучах заката. Что именно заманивало его? Почему, несмотря ни на что, он сумел избежать смерти уже во второй раз? Сонхва засыпал и не видел, как гаснут в спальне лампы, не слышал, как стучат, запираясь, ставни и позвякивают чашки на подносе; не чувствовал приникшего к плечу тепла и мерного дыхания возле уха. Открыв глаза, Сонхва увидел брезживший сквозь ставни свет. Было утро, похоже, уже позднее; всю ночь сыпавший снег унялся и теперь лежал на подоконниках и скатах крыш сверкающим пухом. В одевшихся белым деревьях несмело щебетали птицы. Всё как обычно, как должно быть, мирная пастораль безмятежного зимнего утра — странное и дикое зрелище после всего, что довелось увидеть и пережить Сонхва на Канджу. Он потянулся и тут же поморщился от ломоты в ничуть не отдохнувшем теле. За всё это время юноша так и не смог уснуть по-настоящему, скользя по грани между безумной явью и болезненным сном, порой вздрагивая, выныривая из топкой дремоты и снова падая вниз. Несколько раз он открывал глаза, уворачиваясь от тянущихся из мрака длиннопалых бледных рук, и цепенел, рассмотрев в тени комнаты нагоняющий жуть силуэт; лишь спустя несколько секунд Сонхва удавалось узнать в нём ширму или шкаф, и тогда он снова отворачивался, плотно смыкал веки, зная, что ему некуда бежать от собственных страхов. В поместье стояла тишина, но Сонхва то и дело казалось, что в свист ветра за окнами вплетаются отдалённый вой и неразборчивый шёпот. Лишь перед рассветом он и в самом деле явственно услышал поблизости разговор двоих, что, впрочем, вполне могло быть плодом его растревоженного воображения. — …ты же сказал, что он погиб, разве нет? — Откуда мне было знать наверняка? И чего ты так всполошился? Он всё равно что мёртв, а покойники не слишком-то болтливы. — А если остались какие-то следы? Если он спустится к деревне и кто-то… Когда Сонхва, отбросив подушку, приподнялся на локте, чтобы прислушаться к тихим голосам, те уже смолкли, и безмолвие ночи вновь нарушала лишь мелкая снежная дробь по окнам. Так и не обнаружив рядом следов чьего-либо присутствия, юноша отмахнулся от очередной причуды усталого разума и снова забылся сном. Сейчас, в прогнавшем страх и сонливость утреннем свете, Сонхва был не один. Хонджун лежал у его постели, подтянув колени к груди и обняв их руками; его волосы разметались по полу, почти задевая подушку юноши, и редкие солнечные зайчики перемигивались в тёмных растрёпанных прядках. Провёл ли он здесь всю ночь незамеченным, или же прикорнул утром, дожидаясь пробуждения господина? Сонхва сел, изучая спокойное лицо спящего. Хрупкая тонкость черт, беззащитная умиротворённость, по-детски доверчиво приоткрытые губы — глядя на него, нелепо и стыдно было вспоминать о своих вчерашних подозрениях… однако неприятный осадок так никуда не и исчез. Именно слова Хонджуна заставили Сонхва усомниться в лучшем друге, именно после этих слов он бросился на поиски Сана в лес, где обитало зло, — именно поцелуй, до сих пор будораживший кровь, взволновал и спутал мысли Сонхва, отравил рассудок, заставляя чувствовать себя порочным и больным. Протянув руку, Сонхва легко коснулся губ Хонджуна — мягкие, нежные, будто их не терзали каждый день злой горный ветер и пот тяжёлой работы. Он тихо вздохнул. Что с ним творится на Канджу? Скажи кто Сонхва ещё месяц назад, что он станет вожделеть своего слугу и верить в легенды о проклятых чудовищах, он поднял бы безумца на смех, а между тем с самого первого дня на полуострове всё, что он знал и чему верил, рассыпалось прахом. — Проснулся? Сонхва обернулся — в дверях стоял Сан. Крепко спавший, казалось, Хонджун открыл глаза, мгновенно выпрямился, привычно складывая руки на коленях и почтительно склоняясь. Сонхва покачал головой, в который раз поражаясь умению слуги с мгновенной лёгкостью менять свои маски. — Куда-то выходил? — ответил Сонхва вопросом на вопрос, переведя взгляд на Сана и заметив на висках друга тающую проседь снежинок. Тот улыбнулся и зачесал волосы назад, смахивая ледяные капли. — Просто обошёл поместье, проверял, всё ли тихо. То, что ты наговорил тут вчера, вызвало у меня некоторое, гм… замешательство. — Нашёл что-нибудь? — поинтересовался юноша, продолжая вглядываться в совершенно спокойное лицо Сана. — Если то, что вы сказали, правда, вряд ли несчастный господин Акияма пережил эту ночь, — безмятежно заметил Хонджун. — Вашей вины в том, конечно же, нет. Такой холод, да ещё и снегопад всю ночь валил — думаю, даже наши дотошные друзья из стражи не отважатся сейчас рыскать по лесу в поисках останков. Да и стоит ли огорошивать их этим трагическим и ненужным известием? Сонхва опешил настолько, что так и застыл с полуоткрытым ртом, тщетно подбирая слова и не находя их в изумлении, смешанном с гневом. Умолчать о произошедшем? Скрыть ото всех, что видел пропавшего без вести доктора, видел то, что не должно было существовать под луной, что несло опасность для всех живых на Канджу? К чёрту Хонджуна со всеми его улыбочками, оговорками и недомолвками, но отчего хранит молчание Сан, отчего он не сознаёт всего ужаса того, с чем столкнулся в лесу Сонхва? Вчера он видел то, что сокрушало основы мироздания, материальное воплощение древних преданий, видел так же явно и чётко, как и уходившего в лесную тьму Сана и не касавшегося земли незнакомца. Это не было сном или помутнением рассудка, теперь Сонхва знал это наверняка; теперь он точно знал обо всём, что происходило на Канджу и с чем когда-то столкнулся его отец, и плевать, какой новой ложью Хонджун и другие станут пытаться сбить его с толку. Сонхва не станет больше молчать и сомневаться, он заставит увидеть и остальных, вырвется из смертоносной хватки древнего зла и убедит всех бежать, пока не стало слишком поздно, — вот только… Сонхва взглянул в распахнутый дверной проём за плечом Сана — отсюда видно было край гостевой залы, сумрачные блики на вощёном узоре пола, чернильная вязь букв на пожелтевших подвесных свитках. Из вчерашнего тревожного утра на Сонхва смотрел комиссар Юн: козырёк фуражки над цепким взглядом, едкая полуулыбка, жёсткие, привычные к оружию пальцы, выстукивающие дробь по столу… — Оставь нас, — приказал Сонхва. Говорить удавалось с трудом: бессильная злость сдавливала грудь, причудливо сплетаясь с глубинным, первородным ужасом. Так чувствовал себя отец? Заглянуть за дверь в иной мир, лицом к лицу столкнуться с тем, что не должно видеть людям, но быть не в силах рассказать об этом другим, наблюдать, как петля затягивается на шеях любимых, пока твои собственные руки скованы страхом и неверием окружающих? Коротко поклонившись, Хонджун вышел из комнаты. Сан опустился на его место у постели. — Сонхва… — Что произошло в ту ночь, когда ты поехал в деревню провожать Такахару? — прямо спросил Сонхва. Сан был старше на год и гораздо, значительно умнее и образованнее; всю жизнь он оберегал и защищал младшего друга, всю жизнь Сонхва провёл под крышей его дома — говорить с ним в таком тоне было оскорблением немыслимой грубости. Что ж, пускай. Если иного способа нет, если спасти больного можно лишь вскрыв нутро скальпелем грубой прямоты и оскорбительного недоверия — пускай. — Что ты хочешь услышать, если я всё рассказал? — по лицу Сана пробежала тень, будто зарябила на миг от хлёсткого порыва спокойная гладь воды. — Чего добиваешься? Бросился вчера невесть куда, в ночь, зимой, только с постели, а как вернулся… — Я видел одежду в твоём шкафу, — оборвал его Сонхва. Немыслимо, невозможно было, чтоб он, всегда тихий и деликатный, так бесстыдно бросал обвинения в лицо тому, кто был ему братом, но — пускай, всё равно; стыд заменяла Сонхва злость, тлевшая где-то в горле, выталкивавшая наружу хлёсткие отчаянные слова. — Слышал, как ты вернулся на рассвете, пробыв всю ночь в лесу, и Хонджун слышал тоже. Чего добиваешься ты, Сан, что скрываешь от меня? Почему не хочешь довериться? Обломки повозки лежат в километре от дороги в деревню, Акияма стал плотоядным чудовищем, Такахара и остальные исчезли без следа, а полиция приходит в мой дом и задаёт вопросы, на которые у меня нет ответов. Что будет, когда они начнут обыскивать лес и найдут то же, что и я? Как мне защитить тебя, если ты не говоришь мне правды? — Защитить — кого? меня? — тень на лице Сана сгустилась и исказила губы в странной надломленной усмешке. — Как же ты собрался защищать меня, господин Пак Сонхва, если не можешь защитить себя самого? Кто вообще может найти защиту и спасение в этом чёртовом месте? — Он рывком поднялся на ноги и принялся мерить шагами комнату в болезненном возбуждении, блуждал горящим взглядом по тусклому серебру снега на ставнях, подрагивавшей от печного жара ширме, виноградным завиткам настенных панелей — блуждал, не глядя на следившего за ним Сонхва. — Снести б здесь всё, весь этот проклятый полуостров, спалить дотла, тогда, может… ладно. Сан махнул рукой и остановился у окна. Сонхва молча смотрел ему в спину — тонкую, нервную, как трепещущее полотно ширмы. — Кто это был? — спросил он после паузы. — Тот, с кем ты вчера в лесу?.. — Никто, — глухо ответил Сан, не поворачиваясь. — Ни в какой лес я не ходил и никого там не было. И быть не могло, потому что он давно мёртв. — Кто? — не понял Сонхва. Сан не ответил. Его силуэт неподвижно вырисовывался на фоне блеклого прямоугольника меж распахнутых ставней, и видно было, как напряжённо поднятые плечи мало-помалу опускаются, поникают и ссутуливаются. Наконец он развернулся и приблизился к постели. Разомкнув спрятанную под воротником цепочку, Сан стянул медальон и бросил его на колени Сонхва. — Он. Сонхва раскрыл медальон. В правой створке под стеклом змейкой свернулся чёрный локон, перетянутый лентой, тот самый, что так долго будоражил скучающие умы фудзанских вестоплёток; в левой — портретик молодого мужчины, почти бурый от времени и налёта. Похоже, медальон открывался довольно часто: тонкое стекло испещряли мелкие царапины, сколы и потёртости, но даже за ними можно было разглядеть яркую, почти вызывающую красоту натурщика. Сонхва поднёс медальон ближе. Выцветшие зернистые линии складывались в полные тёмные губы, крупный нос с горбинкой, изгиб высокой скулы чуть отвёрнутого лица, но более всего взгляд Сонхва зацепился за глаза мужчины. Один — распахнутый, открытый, доверчиво и прямо глядящий из-за стеклянной преграды; второй — прищуренный, с мягкой вкрадчивой поволокой, прикрытый припухшим веком. Пьеро и Арлекин, прячущийся в тени двуликий трикстер, мелькнуло в голове у Сонхва. Он снова подумал о Хонджуне. — Кто это? — Чон Уён. Не помнишь? — и, видя растерянность Сонхва, Сан сам же ответил, — нет, конечно, не помнишь. Он постарше и дома у нас бывал редко, наши семьи… как бы сказать… из разных кругов. Но ты видел его, хотя вас, наверное, не представляли друг другу. Господин Пак Мёнсу протежировал ему, часто писал моему отцу, поддерживал семью Чон как мог — до того, как исчез в очередном путешествии. После экзаменов Уён должен был стать моим компаньоном. — Мой отец? Почему? — Сонхва невольно ощутил укол ревности: с одиннадцати лет он рос в чужом доме, жил на деньги и милости господина Чхве, повзрослев, едва сводил концы с концами — а отец, выходит, всё это время пёкся о благосостоянии совершенно постороннего человека, лишь изредка удостаивая родного сына короткой весточкой. Внутри шевельнулось неприятное подозрение. Но ведь отец так глубоко, так отчаянно горевал о покойной супруге… — Они были земляками, — ответил Сан. — Уён родился на Канджу, но осиротел в совсем раннем возрасте. Твой отец устроил так, чтобы его увезли в Фудзан и отдали на воспитание хорошим надёжным людям, — тогда же, спустя несколько месяцев, появился ты… Думаю, господин Пак просто не мог оставить на произвол судьбы ребёнка, родившегося на той же земле, что и его сын. А Уён, — взгляд Сана смягчился и потеплел, — Уён был очень способным, он заслуживал гораздо большего, чем прозябать в сиротском приюте. Пусть у него не было высокого положения и состояния знатной семьи, но он был по-настоящему умён, разбирался в том, чего никогда не смогут узнать и понять белоручки с громкими фамилиями. Поэтому он и привлёк моё внимание, заинтересовал с первой же встречи, поэтому мы и сошлись, хоть нашим жизням и не суждено было пересечься. — Сан посмотрел на Сонхва и тоскливо улыбнулся. — Я любил его. Люблю до сих пор. — Любил — значит?.. — смутился юноша. — Да, всё так. — Сан забрал медальон и поднялся на ноги, снова отошёл к окну, подставляя бледному свету двуликий портрет Уёна. — Я знаю, о чём ты думаешь, о чём подумали бы все, если бы узнали. Никто не знал, конечно. Отец любит меня, но даже он наверняка отрёкся бы от сына, что никогда не сможет подарить ему внука и наследника, а остальные… Я предлагал Уёну бежать — в Японию, Россию, Маньчжурию, куда угодно, где никто не знал бы нас, где можно было бы начать всё с чистого листа. Он был согласен, но хотел сначала получить образование, заработать денег, чтобы обеспечить нам жизнь на первое время. — Голос Сана упал, стал ровным и отрывистым, словно срывавшиеся с крыш горсти хрусткого твёрдого снега. — Мне было восемнадцать, ему — девятнадцать. Я собирался ехать в Японию. Он собирался сдавать малые экзамены. Я приготовил всё для нашего будущего побега, спрятал деньги, которые должны были пойти на моё университетское обучение. Он исчез. — Как? Почему? Сан угрюмо крутил цепочку, и медальон тяжело покачивался, медленно кружил вокруг своей оси — крошечный реликварий, хранящий память о запретном чувстве, хранящий потерю, которую не дозволено было оплакать. — Он хотел вернуться на Канджу до того, как покинет Корею. Нечто вроде дани прошлому — попытаться узнать о настоящих родителях, возможно, найти их могилы… Это не должно было занять много времени, и потому мы не стали прощаться — я знал, что увижу его снова совсем скоро, увижу вновь и вновь, потому что мы обещали друг другу остаться вместе навсегда. — Лицо Сана снова потемнело, резче проступили скулы, выточенная линия сжатых челюстей. — Он обещал мне — и исчез. — Поэтому ты поехал со мной, — тихо догадался Сонхва. — Хотел найти следы, хоть что-нибудь… — Хоть что-нибудь, — глухо повторил Сан и глянул на Сонхва через плечо. — Он не бросал меня, — сказал он с упрямым вызовом, словно Сонхва убеждал его в обратном. — Если бы что-то и случилось, нашёл бы способ сообщить. Я расспросил всех, кого мог, обошёл всю деревню, говорил с паромщиком, со стражей на воротах. Он был здесь, но с полуострова уже не уехал, и никто его больше не видел, не нашли даже тела… он просто исчез. Снова повисла горькая тишина. Сан стоял, машинально крутя цепь, глядя в окно на облепившие небо грязноватые пласты снежных туч, и Сонхва испытывал трусливое облегчение от того, что не видит сейчас его лица. Его друг носил тайну, которую не мог поверить никому, скрывал утраченную любовь за исцарапанным стеклом медальона, за истерзанными стенками сердца, обещал себя мужчине, о существовании которого Сонхва даже не подозревал, — и этот мужчина исчез бесследно, был мёртв, как верил Сан… Сонхва хотелось спросить, отчего он решил именно так, хотелось, чтобы слабая робкая надежда разогнала, наконец, эту тень на лице друга, но тут он вспомнил Акияму — гнилостные струпья на сизой коже, оскал в предсмертной судороге, затянутые плёнкой невидящие глаза, — и желание расспрашивать дальше угасло. «Он всё равно что мёртв» — что ж, пожалуй, всё так… — Я видел его. — Упавший до хриплого шёпота голос Сана походил на дуновение жёсткого ветра, и Сонхва поначалу вовсе не разобрал слов, занятый раздумьями. — Здесь. Не единожды. — Как это? — растерянно спросил Сонхва почему-то тоже шёпотом. Сан оттолкнулся от стены, опустился на колени перед постелью, подаваясь вперёд осунувшимся опрокинутым лицом. В карих глазах с тонкими веточками красных сосудов тлело, разгораясь, что-то дикое, безудержное, слепое жадное бешенство хищника перед добычей, и Сонхва испугался по-настоящему. — Он пришёл впервые в ту ночь, когда ты увидел тварь за окном, — Сан говорил торопливо, слова наскакивали друг на друга, обгоняли и путались, будто он наконец-то дал волю так долго мучившей его боли. — Стоял у ограды и смотрел. Живой и не живой, реальный и нет; глянешь прямо — и видишь сквозь него, а если отвести взгляд, то всё становится явным и кажется, что он вот-вот заговорит, подойдёт, коснётся… Как сон, как твоя тень, которую ты видишь, но которую не можешь догнать, как бы ни старался. — И всё же Сан не лгал о своей болезни: на щеках рдели пятна, на пересохших губах поблескивала слюна и кровь из лопнувших трещинок. Останавливать его сбивчивый дёрганый шёпот Сонхва не пытался — боялся. — Я думал — сгинет, рассеется, но он не исчезал. Я почти подошёл к нему, был уже во дворе, но тут ты закричал, и я… и мне пришлось уйти, мне — от него. Я ненавидел себя тогда, и тебя, Сонхва, я тоже тогда почти ненавидел. К утру я выпил всю бутылку вина, надеялся, он явится опять, но — ничего. До следующей ночи. — На следующую ночь ты увидел его снова? — осторожно спросил Сонхва, не зная, как следовало говорить с Саном в таком состоянии. Впрочем, так ли уж сильно они, два безумца, различались? — Он был как… как человек? — Не как человек, — Сан качнул головой, — но и не как мертвец, не одна из тех лесных тварей. Как… отражение в воде. Как воспоминание — счастливое, укоренившееся в подсознании, более реальное и осязаемое, чем сама реальность. Он пришёл на следующую ночь — и заговорил, и действительно коснулся, и я понял, что это был он, потому что никто другой не говорил со мной и не касался меня так. Это был Уён, и с тех пор я видел его каждую ночь, видел вновь и вновь, потому что мы обещали друг другу, и он презрел смерть, чтобы исполнить обещание. И я слушал его, касался в ответ, выходил к нему каждую ночь, хоть и понимал, что его тело давно лежит где-то в этих лесах — понимал и забывал в ту же секунду, как видел его у ограды. Я забывал обо всём, как забываешься, проваливаясь в сон; вернувшись утром в дом и отойдя, я хватался за голову — как можно было ничего не спросить, не узнать, что с ним стало, не допытаться, откуда он приходит и куда отправляется с рассветом! — но наступала новая ночь, и я снова шёл за ним, как беспомощное дитя за флейтой Крысолова. Да и какое, в сущности, значение имели все эти вопросы? Он преодолел течение реки душ, чтобы вернуться ко мне, чтобы сдержать слово, и я готов был сделать всё, чтобы сдержать своё. Я делал всё, что он просил, исполнял все желания; ради него я… ради… — воздух иссяк, и Сан осёкся на высокой сиплой ноте, смолк, лихорадочно облизывая губы. — Ради него — что? Сан медленно поднял голову. Дикое пламя на дне зрачков угасло, затянуло взгляд дымной холодной тусклостью; бледнел румянец на щеках — впавших и покрытых тонкой испариной. Звякнула цепочка, и Сонхва, опустив глаза, увидел на пальцах Сана багряные вмятины. — Уезжай, Сонхва. — Сан поднялся и сделал несколько пьяных неверных шагов к дверям. — Никто ни в чём тебя не обвинит, поэтому уезжай отсюда как сможешь. Я останусь. Я обещал. — Сан, — позвал Сонхва чуть дрожащим тенором, и друг обернулся. — Ты ведь понимаешь… Если это в самом деле Уён, настоящий Уён — он ведь не просил бы тебя делать что-то плохое, верно? Сан молча смотрел на Сонхва, и в его погасших глазах зажглась колючая искра — смесь страдания и ненависти. — Верно. Дверь закрылась с негромким хлопком. Со скатов крыш падал, разбиваясь льдистой крошкой, таявший снег.