Слуга ночи

Чем жить, как я живу, о нем тоскуя,

Наверное, уж лучше умереть!

Пусть лунной ночью среди гор безлюдных

Душа моя кукушкой обернется.

К вечеру ползавшие по небу грязноватые тучи опустились на хребет, окутав его вязким серым туманом и поглотив побагровевшее солнце. Скоро его лучи угасли совсем, и спуск с горы, и без того непростой, превратился в настоящее испытание, пройти которое возможно было лишь с изрядной долей выдержки — и отчаянности. Изрезавшие склон каменные глыбы то взмывали вверх острыми гребнями, то резко обрывались и исчезали внизу, в мглистом мраке пропасти; узкие выступы, на которых едва можно было уместить ногу, покрывали склизкий мох и не различимые в темноте островки льда — зазеваешься, оступишься, и сорвёшься в смертельную бездну, навеки упокоившись на её дне. Давно осталась позади тропинка, сбегавшая по холму, скрылись за угрожающе нависшими скалами крыши поместья. Двое мужчин медленно двигались по горе, казавшейся со стороны почти отвесной, и их крошечные силуэты мелькали среди камней и редких тощих деревцев, следуя незримому и лишь им известному пути. Наконец они достигли очередного выступа, более просторного, чем прежние. Возглавлявший необычную процессию Хонджун быстро распустил верёвки, которыми обвязал себя и своего господина для страховки, и опустился на корточки, изучая доверху заваленную щебнем и землёй расселину; Сонхва же, кашляя и тяжело дыша, отошёл подальше от края и прижался взмокшей спиной к скале, чувствуя, как мелко дрожат от напряжения ноги. — Ты будто бы всю жизнь только и делал, что занимался скалолазанием, — сказал он, переведя дыхание. — Не зря же я всю эту жизнь провёл в доме на горе, — отозвался Хонджун. Заметив выражение, с каким Сонхва смотрел на его тонкую фигурку, он усмехнулся. — Внешность бывает обманчива, мой господин. — Ну да, верно, — пробормотал Сонхва, продолжая изучать Хонджуна. Его скепсис и подозрения так никуда и не исчезли. Весь этот путь, занявший больше часа, он сумел пройти лишь благодаря Хонджуну, так удивительно хорошо знакомому с местным рельефом, — но откуда простому слуге знать, куда именно ведёт этот путь, как мог он догадаться о не заметных глазу уступах и полках, запрятанных в скалах? Сонхва поморщился, в который раз досадуя на необъяснимость разрывавших его противоречий — его, всегда такого благоразумного и до педантичности рассудительного. Он опасался Хонджуна, до сих пор не доверял ему вполне, однако именно его Сонхва просил о помощи, безропотно пошёл за ним в неизвестность, а днём ранее разделил со слугой постель, в которой до этого не побывало ни единой женщины. И если в первом случае всё можно было объяснить беспомощностью и отчаянием Сонхва, готового на всё ради спасения друга, то возникшее из ниоткуда влечение к полузнакомому мужчине не поддавалось никакой логике… и всё же это влечение было единственным, что не вызывало у Сонхва ни капли сомнений в своих естественности и правильности. Сонхва невольно вспомнились рассказы селян о поместье и его единственном загадочном обитателе, пугавшем местных до дрожи, вспомнились слова самого Хонджуна о его медицинских познаниях и снадобьях, которые он готовил из собранных в лесу трав и кореньев. Мог ли слуга опоить юношу приворотным зельем под видом безобидного лекарства? Нет, с раздражением остановил себя Сонхва, это уж совсем несусветная глупость. Но разве не была странной та сила, с какой его тянуло к Хонджуну, разве не было странным то, как легко он покорился этой животной первобытной тяге? На разрумяненную морозом щёку легло что-то тёплое. Вздрогнув, Сонхва поднял голову. Хонджун неслышно приблизился к нему вплотную и, глядя на Сонхва с мягкой полуулыбкой, погладил его по щеке — беглая невесомая ласка, подарившая юноше неожиданное умиротворение. — Вы, должно быть, сильно утомились, мой господин, но время не ждёт. Проход здесь, идёмте же. Не заметивший никакого прохода Сонхва растерянно взглянул туда, куда указывал Хонджун, и наконец увидел то, что можно было обнаружить лишь под определённым углом и с определённого места — выглядевшая глухой расселина в скале, изгибаясь, расширялась вдаль и образовывала нечто вроде пещеры с низким потолком и неровными тесными стенами. Изнутри тянуло сыростью и серой; на полу среди комьев грязи и камней угадывались изъеденные ржавчиной остатки узкоколейных рельс. Сонхва ухватился за зазубренный край расселины, и край его светлого рукава тут же покрылся безобразными чёрными пятнами. — Здесь была шахта по добыче графита? — Одна из первых, — согласно склонил голову Хонджун, зажигая карбидный фонарь. — Богатое месторождение, но очень неудачное расположение, поэтому проработала она всего несколько месяцев, после чего была заброшена. Сонхва кивнул, бросив взгляд на озарившиеся тёплым светом деревянные балки под потолком. Вырытая человеческими руками штольня располагалась точно в середине горы, просверлив её пополам. Юноша подумал о том, что будет, если сгнившая крепь надломится и рухнет под тяжестью горного давления, — а затем подумал о Сане, что, быть может, прямо сейчас шёл навстречу гибели по паутине шахтных выработок и ходов. «Ладно, — мысленно успокоил себя Сонхва, — если тотемы и в самом деле стоят там, внутри, то этим пещерам по меньшей мере пять сотен лет, и ничего страшного за всё это время не случилось». В конце концов, он с самого начала был готов к тому, что этот поход не закончится для него ничем хорошим — только бы ещё удалось уберечь Сана и Хонджуна от подобного исхода! Сонхва обернулся к Хонджуну, намереваясь приказать ему возвращаться домой в одиночку, но тот, обогнув господина, уже зашагал вперёд, отбрасывая на стены причудливые тени. Идти по разорённой штольне оказалось ничуть не легче, чем по обледенелым скалам, и выбившемуся из сил Сонхва приходилось собирать в кулак всю свою волю для того, чтоб не отстать от Хонджуна. Окружающая обстановка действовала на него самым угнетающим образом. В слабом свечении фонаря графитовая чернота пещеры казалась ещё темнее и гуще; вытекая из расщелин и закоулков, она обступала путников, охватывала их плотным коконом, и не способное разогнать её крошечное озерцо света трепетало и растворялось в этом безбрежном океане мрака. Бугристые стены то приглашающе расступались перед ними, то вдруг смыкались в узкий лаз, заставляя пригибаться и протискиваться, царапая кожу и пачкая пылью одежду. Изредка отблески фонаря вспыхивали зелёным и бурым, мерцали на ветвистых прожилках кварца и других не известных Сонхва пород. Преимущественно бледно-розовые, прожилки эти приобретали кое-где насыщенный багряный цвет, и Сонхва, отведя глаза, торопился нагнать Хонджуна: у него возникала неприятная ассоциация с кровеносными сосудами, пульсирующими в живой плоти горы. Слуга, как и прежде, двигался проворно и ловко. Без труда находя дорогу в путаных коридорах и тупичках, Хонджун переступал через рытвины и обрывки рельс, огибал каменистые холмики и останки брошенных вагонеток, неожиданно выраставших за очередным поворотом и заставлявших Сонхва неловко спотыкаться. Несколько раз они оказывались на развилке, и Хонджун, не сбавляя шага, нырял в новый туннель, ничем не отличавшийся от всех прочих. Сонхва, давно оставивший попытки разобраться в этом жутком лабиринте, чувствовал, как на сердце у него становится всё неспокойней — Хонджун вёл его с непоколебимой уверенностью человека, наизусть знающего каждый сантиметр многочисленных пещер. Но даже если всё это было хитроумной ловушкой, как вообще кто-то мог по-настоящему ориентироваться среди непроглядной темноты и холодной тишины, среди хаотичного плетения подземелий? Ведь и шахтёрам, похоже, это давалось не так-то просто: в некоторых проходах и залах, где гнили среди луж оставленные рабочими лопаты и битые керосинки, Сонхва замечал на стенах мазки охры — начертанные людьми метки, указывавшие когда-то направление, но ставшие совершенно неразборчивыми с течением времени. Хонджун резко остановился, и Сонхва пришлось ухватиться за острый зубец сталактита, чтобы не врезаться в замершую спину слуги. Через мгновение он с отвращением отдёрнул руку: пальцы покрывала мшистая слизь, походившая на зловонную слюну исполинской пасти. От тяжёлого запаха земли и ржавчины кружилась голова. — Здесь решётка, но этот путь самый короткий, — будничным тоном проговорил Хонджун, словно они беспечно прогуливались по парковым аллеям поместья. Сонхва кивнул, ничему уже не удивляясь. — Подержите фонарь, я попробую поддеть её киркой. — Неужели всё это вырыли люди, основавшие деревню Канджу? — спросил Сонхва, глядя, как Хонджун корпеет над увязшей в известняке решёткой. В действительности его не слишком интересовало происхождение пещер, как не интересовало сейчас всё, что не имело прямого отношения к делу, но мёртвое молчание, нарушавшееся лишь дробным стуком капель и шорохом шагов, действовало юноше на нервы. В следующую секунду он, впрочем, пожалел о своём решении завязать беседу: звук его голоса, усиленного и причудливо искажённого, отразился от каменистых сводов многократным эхом, превратившись в зловещий рёв. — Нет, конечно, — отозвался Хонджун. — Эти пещеры создала природа; люди же только расширяли и изменяли их под свои цели — сначала первые поселенцы для проведения своих ритуалов, а позже и основатели Канджу пятьдесят лет назад. Все эти преобразования значительно нарушили естественный рисунок пещер: многие ходы обвалились или сместились в сторону, возникли гроты и залы, которых не было прежде. Господин Пак Мёнсу исследовал это место, пытаясь найти следы первых поселенцев, — доброжелательно пояснил он, оглянувшись на Сонхва, — очевидно, некоторое удивление юноша сдержать всё же не сумел. — И составлял приблизительные карты, пользуясь уже имеющимися у шахтёров. — Выходит, сейчас мы находимся прямо под поместьем? — Сонхва взглянул на зубчатый потолок пещеры и мысленно продолжил: «а четыре века назад здесь же проводили свои ритуалы те, кто пробудил зло на полуострове Канджу». Он испустил смешок. — Хорошее же местечко выбрал мой отец для строительства дома. — В этом была его страсть и дело всей его жизни, — Хонджун пожал плечами. — Что изменилось бы, реши он обосноваться на любом другом острове со схожими историей и легендами? — Для моей семьи изменилось бы всё, — сказал Сонхва, не в силах сдержать рвущейся наружу горечи. — Не будь он так одержим бредовой идеей отыскать доказательства существования сверхъестественного, на нас не пало бы это проклятие, моя мать, быть может, осталась бы жива, Сан не совершил бы преступления, захотев продать душу лживым духам в обмен на возможность быть с тем, кто давно уже умер, а сам отец не стал бы связываться с фанатиками и убийцами и не… — И не спас бы невинное дитя, которое эти фанатики решили принести в жертву, — мягко закончил Хонджун. — Ведь так? — Я не… — Сонхва смешался. Он вспомнил, как горячо спорил накануне с безумной старухой, убеждая её в ценности жизней, отданных за благополучие целой деревни, — в ценности жизни Уёна, ради которого готов был расстаться с жизнью собственной лучший друг Сонхва. — Это не совсем то, что… — Не стоит корить себя за подобные мысли, господин — они вполне естественны для того, кто оказался перед столь жестоким выбором. И всё же, — Хонджун отбросил кирку и взялся за прутья решётки, гулко застонавшие под его руками, — господин Пак Мёнсу сделал этот выбор, как сделал его господин Чхве Сан, как сделали все связавшие свои судьбы с Канджу. Стоит ли вмешиваться в течение этих судеб, пытаясь изменить неизбежное? Благодаря тому, что ваш отец поселился на Канджу и выбрал остановить ритуал, ребёнок по имени Чон Уён смог выжить и вырасти в прекрасного мужчину, подарившего счастье вашему другу; благодаря тому, что поместье на Канджу перешло в вашу собственность, вы смогли вернуться туда, где скрываются ответы на вопросы, так долго мучившие вас и господина Чхве. Сейчас господин Чхве также принял решение о выборе, что, как он верит, сможет вернуть ему утраченную любовь, — стоит ли препятствовать этому выбору, сделанному по доброй воле и со смирением в душе? — Выбору, который будет стоить ему этой же самой души! — Сонхва всплеснул руками в бессильном потрясении. — Я не отказываю Сану в свободе воли и не пытаюсь решать за него — лишь хочу предостеречь о последствиях выбора, который он совершает под влиянием эмоций и который разрушит не только его жизнь, но и жизни ни в чём не повинных людей. Ты считаешь, я должен оставить его на произвол судьбы? Что мне следует безучастно наблюдать, как он продаёт свою душу злу в обмен на иллюзорную возможность воссоединиться с покойником? — Важно не то, что считаю я, а выбор, который собираетесь сделать вы. — С протяжным жалобным скрипом решётка медленно согнулась, открывая проход в заросший мхами и известняком лаз. Хонджун, отряхнув руки, повернулся к Сонхва и взглянул на него в упор. — Как именно вы планируете переубедить господина Чхве воссоединяться с покойником, которому он давно отдал и душу, и волю, и жизнь? Что хотите сказать тому, кто истово верит в скорое возвращение счастья? — Но ведь ритуал не даст ему этого! Я тот, кто больше всех желает Сану счастья и взаимной любви, пусть даже мне и не понять его чувства, — но не такой ценой! — Однако господин Чхве посчитал эту цену достаточной. — Хонджун забрал фонарь из дрожащих рук Сонхва, помедлил, глядя на него со смесью жалости и неизъяснимой тоски. — Чего стоит жизнь, если нет того, с кем можно её провести, чего стоит душа, которую некому отдать? Все мы — вы, господин Чхве, ваш отец, жители Канджу, — совершаем свой выбор и все мы приносим что-то в жертву в обмен на то единственное, к чему стремятся наши души… возможность не идти в одиночестве по пути, что ведёт нас из колыбели к могиле. Беззвучно вздохнув, Хонджун легонько коснулся щеки Сонхва. Юноша прикрыл глаза, вбирая в себя тепло прикосновения и подаренное им утешение — слепо мечась в лабиринте собственных мыслей, спутанных и рассеянных. Сан готов был убить, готов был продать душу за того, кого любил, но цена его стремлений была слишком высока… или же нет? Что мог отдать бы Сонхва за того, к кому его так глубоко, так неудержимо влекло всё это время? Тому, кто знал его с раннего детства, пусть даже сам Сонхва не помнил этого, тому, кто дарил ему самое острое наслаждение и самую тихую нежность… тому, кому он мог доверить свою жизнь, несмотря на все сомнения и страхи. — Идёмте. Осталось совсем недолго. Придерживая Сонхва под локоть, Хонджун помог ему перебраться через лаз и осторожно вернул на место искривившиеся прутья. Сонхва сделал несколько шагов вперёд, пригибаясь под царапающие наросты, протиснулся в небольшой грот, прячущийся за крутым поворотом, — и прерывисто выдохнул. Пещера, в которой он оказался, разительно отличалась от всех прочих, тёмных и захламленных. Это был просторный зал, стены которого вздымались высоко вверх, исчезая во тьме; здесь не было ни обломков шпал, ни обрывков грязной одежды, ни изломанных инструментов — открывшийся путникам грот сохранился в своём первозданном виде, не тронутый теми, кто безжалостно разрушал творение природы в попытке превратить Канджу в источник ресурсов. У западной стены, укрывшись за частоколом сталагмитов, безмолвно и грозно высились тотемы, наблюдая за гостями пустыми чёрными глазами, но Сонхва не смотрел в ответ. Его взгляд был прикован к тому, что простиралось вдаль, тому, чего не могло быть в подземной пещере, но что он видел воочию, ощущал запах, осязал цепенеющей кожей, — мерцающей во мраке поляне, полной пронзительно-алых пышных цветов. Ничего подобного Сонхва прежде видеть не приходилось. Приблизившись к невозможной диковинке, он склонился ниже, с опаской коснулся упругих лепестков. Плотно сомкнутые красные бутоны едва заметно вздрагивали, покачиваясь на высоких стеблях; из щелей в камнях и валунах к ним сбегали змеящиеся кварцевые жилки, сияя багрянцем, — теперь Сонхва явственно различал ритмичную пульсацию, словно жилки эти и впрямь были венами, питающими готовые распуститься цветы. Нос улавливал густой приторный аромат, тяжёлой волной растекавшийся по гроту, — нечто сладкое, хмельное, оттенённое ноткой металла и чего-то плотского; схожий запах Сонхва чувствовал, проходя мимо запертых комнат дома кисэн, откуда доносились приглушённые вздохи и всхлипывания. Где-то вдалеке переливисто журчала река. — Как же это… — Сонхва опустился на колени, загипнотизированный бьющимся под лепестками жарким свечением. Отчего-то ему нестерпимо захотелось, чтобы необыкновенные бутоны расцвели, распахнули створки лепестков, явив взору благоухающую сердцевину. — Ведь это же просто не… — Не смотрите слишком долго, — попросил Хонджун, вновь беря Сонхва под руку. Потерявшийся во времени и успевший забыть о присутствии слуги юноша растерянно заморгал, разгоняя колеблющуюся дымку; конечности казались мягкими и желейными, отказываясь повиноваться. — Взгляните сюда. Сонхва обернулся туда, куда указывал Хонджун, и сердце его упало. В бесцветной каменной пыли возле тотемов расплывались, поблескивая в алом свете, непросохшие лужицы чего-то бурого. Землю вокруг сплошь покрывали отпечатки чьих-то подошв — следы, принадлежавшие взрослому мужчине, что слонялся здесь, будто пьяный, бесцельно и беспорядочно кружа у безликих стражей. — Сан! — Сонхва сорвался было с места, готовый броситься в кровавые волны цветочного моря, но Хонджун с неожиданной силой сжал его локоть, заставив остановиться. — Пусти меня, я должен найти его! Сан! Сан, ты здесь? — Если господин Чхве и в самом деле всё еще здесь, в чём я сомневаюсь, неужто вы думаете, что он откликнется на ваш зов? — слегка остудил его пыл Хонджун. — Придите же в себя! Крики и паника ничему не помогут. — Отсюда есть другие выходы? — спросил Сонхва, судорожно бегая взглядом по стенам грота. — Кровь ещё не успела засохнуть, а значит, далеко Сан уйти не мог. — Кажется, есть, — кивнул Хонджун и осторожно разжал пальцы, — но не все из них открыты. Я осмотрюсь вокруг, если вы пообещаете оставаться тут и не делать глупостей. — Хорошо, — собиравшийся протестовать юноша почувствовал вдруг смертельную усталость, непосильным грузом давящую на плечи, и понял, что не сумеет пройти и метра. Пошатываясь, он отошёл к стене — подальше от внимательно следивших за ним тотемов и не менее внимательно следившего Хонджуна, — и привалился плечом к сырому камню. Удушливый аромат цветов заполнял лёгкие, заливал сознание тягучей тошнотворной патокой. Перед глазами плясали красные мушки. Поминутно оглядываясь на Сонхва, Хонджун двинулся к противоположной стороне грота. Он ступал неспешно, словно прогуливаясь — или же это только казалось сквозь мерцающую рябь загустевшего воздуха? — но Сонхва, что ещё минутой ранее был близок к нервному срыву, не находил в себе ни сил, ни желания торопить его. Долгая дорога и пережитое потрясение лишили его остатков самообладания; реальность всё дальше уходила от него, растворялась в болезненном мареве. Нащупав в рукаве бутылочку лауданума, Сонхва вытянул зубами пробку, опрокинул в себя остатки лекарства, спиртовой горечью обжёгшего язык. Он надеялся, что опиум поможет ему успокоиться, но стало лишь хуже. Тотемные столбы, маячившие на кромке взгляда длинными тёмными пятнами, закачались и потянулись к потолку, всё так же не сводя с юноши слепых пристальных глаз; замелькали среди цветов неясные силуэты — призрачные, бесплотные, но выглядящие самыми реальными в окружающем сюрреалистичном безумии, реальнее, чем был сейчас сам Сонхва, цепляющийся за камни и тщетно вглядывающийся в дикую пляску теней. Почему-то всё это казалось ему уже знакомым — и силуэты, проступавшие всё чётче, и алые отблески на сводах пещеры, и манящий свет в налитых бутонах… То же испытываешь порой, встретив давнего и некогда близкого приятеля из прошлого: новый облик, новый голос, новая жизнь, но — что-то внутри улавливает эхо прежней улыбки, отпечатавшиеся в памяти жесты и движения, оттенок привычного запаха; всё то, чего уже не помнишь в водовороте времени, но так и не забываешь насовсем, лишь задвигая в глубины подсознания в ожидании подходящего часа. Теперь Сонхва был уверен в том, что когда-то бывал уже в этом месте и бывал не один. Тогда его, как и сейчас, сопровождал Хонджун, золотистая поволока в прищуренных глазах и тёплый пряный аромат, вплетающийся в приторное цветочное зловоние; тогда где-то рядом, в бескрайности поляны, были его отец, мать, другие люди, чьих имён юноша не помнил, но хорошо однажды знал, — тянувшиеся к нему, простиравшие руки, звавшие его сквозь шум воды так же отчаянно, как звал недавно Сана Сонхва. Тогда же, как и сейчас, Сонхва снедал нестерпимый сухой жар, опалял горло и выжигал сердце, отсчитывавшее мгновения ускользающей жизни рваными стихающими толчками. Теперь он точно знал, что в глубине грота под трепетной сенью причудливых цветов скрывался водоём, слышал перезвон капель, осязал влажную прохладу, оставляющую на пересохших губах невесомые солёные поцелуи. Может быть, если он сумеет добраться до вожделенного источника, то избавится, наконец, от этой мучительной лихорадки? Сонхва сделал несколько неверных шагов вперёд и остановился. Нет, он должен оставаться на месте, как просил Хонджун, должен ждать чего-то — чего? Зачем они явились сюда, кого искали в дьявольском подземном лабиринте? Восстанавливая чёткость зрения, он заморгал, с трудом огляделся в надежде наткнуться на ответ. Его расфокусированный взгляд выхватил из облака мельтешащих точек белые лица тотемов: грубо обтёсанное дерево и подёрнутая известковой пылью, будто пудрой, краска, зияющие глазницы и распахнутые рты — нелепые примитивные идолы, творение давно сгинувших язычников, не имевшее никакого отношения к тому, к чему тянулось всё существо Сонхва. И всё же он заставил себя приблизиться и всмотреться в буквы, вертикально высеченные в трухлявой плоти; не буквы даже, а неряшливые насечки, древние непереводимые письмена, что не сохранились на деревенских тотемах. Сонхва вздрогнул, хватаясь за мысль, проскочившую в воспалённом сумрачном разуме — вот оно! Деревня, тотемы, Сан, заключивший сделку с духами Канджу, — вот для чего они пришли в пещеру! Вмиг вспомнив о припрятанном заранее кинжале, Сонхва выхватил его из ножен, упал на колени перед тотемами, стараясь сложить разрозненные линии букв воедино. У самого основания идолов переливался и рдел знакомый символ — «врата» в окружении четырёх диграмм. …как дверь, впускающую духов в наш мир, и как добровольное клеймо, подтверждение и завершение сделки этого человека с духами… Неизвестно, как скоро они смогут отыскать Сана и сможет ли вообще Хонджун напасть на его след; всё, чем мог пожертвовать Сонхва, что мог добровольно отдать за друга, готового расстаться с душой, — свою собственную душу. Лезвие легко рассекло кожу, вошло глубже, пропарывая плоть и выводя на ладони первую линию. Сонхва прикусил губу, заворожённо глядя, как мгновенно заполнившая порезы кровь потекла по запястью, пропитывая рукав, сжал слабые пальцы на рукояти кинжала, пытаясь придать твёрдости своим движениям. Ещё одна линия и ещё, краснота, затопившая нежную белизну его рук, скользкая влага на вновь и вновь поднимавшемся острие. Боль доносилась до него словно издалека, едва ощутимыми отголосками долетала через пелену спокойной решимости; спадал температурный жар, вытекая через порезы, что раскрылись на коже подобно окружавшим его цветам. Теперь внутри у Сонхва всё стихло и обратилось недвижным холодом, как если бы он разом проглотил гигантский кусок льда. Веки налились сонливой тяжестью, и он почти не различал уже выводимую кинжалом черту — последнюю черту, завершавшую символ сделки. — Что вы наделали? Высокий испуганный голос прозвучал совсем рядом. Почти распластавшийся на земле Сонхва не успел сориентироваться — его обдало воздухом от стремительного рывка кинувшегося к нему человека, дёрнуло вверх, вынуждая подняться. Держаться на ногах дольше двух секунд он, впрочем, не мог, а потому тут же повалился в раскрытые руки Хонджуна, рефлекторно хватаясь за него здоровой рукой. Вторая, изувеченная и окровавленная, безвольно покачивалась из стороны в сторону, орошая камни и подол накидки слуги горячими каплями. Зазвенел где-то неподалёку отброшенный прочь кинжал. — Что же вы наделали, — со стоном повторил Хонджун, бережно усаживая Сонхва на плоский валун и беря его ладонь в свои. — Зачем?.. — Обмен, — пробормотал Сонхва, балансируя на шатком краю сознания. — Если духи примут мою душу взамен души Сана… Если я добровольно подписал договор… — Искалечили себя из-за невесть кем выдуманных сказок?! Да что вам взбрело в голову? — Задыхаясь от гнева и потрясения, слуга достал из поясной сумки флягу, торопливо открутил крышку, толкая горлышко к губам Сонхва. — Я просил вас не делать глупостей, но и подумать не мог, что… Да пейте же, чёрт побери, и не вздумайте упасть в обморок — только этого сейчас не хватало! Лицо Хонджуна, даже в полумраке заметно побледневшее, вдруг опрокинулось и зарябило как озёрная гладь в дождливый день. Окончательно потеряв равновесие, Сонхва начал сползать на землю, по-прежнему не чувствуя боли в ладони и новых ссадинах на спине, оцарапанной камнями. Всем, что он теперь ощущал, была пустота — леденящая, необъятная, напрочь стёршая прошлое и настоящее, поглотившая всего Сонхва со всеми его эмоциями и мыслями; пустым казалось даже его тело, ставшее лёгким и вялым, — жалкая оболочка, сдувшийся воздушный шар, хрупкая ломкая скорлупка, откуда забрали ядро. Значило ли это, что духи ответили на его зов? Всегда ли подобное происходит с человеком, отказавшимся от души? Сквозь завесу тупого безразличия, сквозь шум воды и невыносимо удушливый запах цветов к Сонхва пришла вдруг острая раздирающая тоска, и он, сам не зная, почему, заплакал, закашлялся, давясь слезами и тем, чем Хонджун тщетно пытался его напоить. Тихо выругавшись, слуга отхлебнул из фляги и прижался ртом к искривившимся в рыданиях губам Сонхва, сдавил содрогающееся горло, заставляя проглотить безвкусную жидкость. — Вот так, — выдохнул Хонджун, делая ещё один глоток. Красные блики вспыхивали под его длинными ресницами, блестели на ярких полных губах. Сонхва показалось, что сжимавшая его сердце ледяная корка дала трещинку, и он — скорее машинально, нежели осознанно, — потянулся к этим губам, облизнул, позволяя неизвестному напитку вновь пролиться на язык. — Вот так, пейте, и всё пройдёт. Всё скоро закончится, обещаю. Отшвырнув опустевшую вскоре флягу, Хонджун крепко обнял юношу и прижал его голову к своей груди. Всхлипывавший Сонхва приник к нему, змейкой свернулся в объятиях, ища спасения от наплывов пустоты, — и пустота отступила, не сумев пробиться в клетку надёжных успокаивающих рук Хонджуна. Мало-помалу реальность начала приобретать краски и очертания, вырисовываясь в дурмане опия и боли; растаяли тени и смолкли шелестящие голоса, отражавшиеся от стен грота. Смаргивая слёзы, Сонхва поднял отяжелевшую голову и выглянул из-за плеча Хонджуна, боясь увидеть что-то, что подтвердит всё ещё колотившийся под сердцем тоскливый ужас — подобравшихся вплотную призраков прошлого, оживших тварей, готовых забрать обещанное, — но грот выглядел так же, как в тот самый момент, когда господин и его слуга пришли сюда. Те же высокие неровные стены, те же тотемы, обагрённые быстро сворачивавшейся кровью, те же пульсирующие на ножках-сосудах цветы, слегка будто бы померкшие, но по-прежнему притягивающие взгляд. Сонхва сглотнул и отвернулся от опасного мерцания. Выпростав из хватки Хонджуна правую руку — на левую он взглянуть не решался, — юноша отёр мокрые щёки и подбородок. С прозрачными каплями слёз на пальцах оставались красные вязковатые разводы — следы крови от кинжала, которым он подписал свой приговор на своём же теле? или же остатки того, что прежде было во фляге, а теперь пачкало губы, источая тонкий металлический запах? — Что… что ты мне дал? — хрипло спросил Сонхва. — Ваше лекарство, — ласково отозвался Хонджун, стирая пот с его лба, — и кое-что ещё, что усилит его действие и заставит вас почувствовать себя лучше. — Моё лекарство, — повторил Сонхва, глядя на откатившуюся к стене флягу. Рядом с горлышком расползалось, уходя в землю, тёмное пятно. Юношу замутило. Спустя несколько минут — а может быть, часов, — Сонхва смог, хоть и не без помощи Хонджуна, подняться на ноги. Уставший и разбитый, баюкающий перевязанную шарфом слуги руку, он был больше не способен на какое-либо усилие и безучастно следовал за своим поводырём, уводящим его прочь из грота по обнаружившемуся в противоположной стене туннелю. Несколько раз они останавливались для отдыха. Пещеры вокруг снова были самыми обычными, однообразно-серыми, затхлыми и тёмными; изредка по полу проходило дуновение зимней свежести, и Хонджун говорил, что они на верном пути и уже совсем близки к поверхности. Сонхва было всё равно. Он не знал, что именно оставил за спиной — свою душу, надежду спасти друга, веру в незыблемость и устойчивость мира, в котором жил до сегодняшнего дня, — и на это ему было всё равно тоже. Несмотря на близость выхода, мрак сгущался всё больше, и Хонджуну пришлось практически взвалить Сонхва на себя, чтобы тот не рухнул ничком, споткнувшись об камень или корягу. Дорога стала совсем скверной: узкий проход, явно не хоженый шахтёрами, засыпали обломки пород, пыль и — почему-то — осколки чего-то, похожего на ощупь на керамику. Сонхва подумал, что в этот лаз, возможно, сбрасывали когда-то с поверхности мусор и ненужные вещи, но эта мысль угасла, не успев оформиться. Когда стены расступились, а в воздухе повисла морозная стылость, Хонджун остановился. Только сейчас Сонхва понял, что еле теплившееся в фонаре пламя потухло окончательно. Пещера погрузилась в полную темноту. — Карбид прогорел, — пояснил Хонджун. Раздался тихий скрип и последовавший за ним шорох — должно быть, Хонджун поднял крышку фонаря, высыпая известь на землю. — Это ничего, мы уже почти что пришли. Постойте минутку, я найду выход. Сонхва кивнул, забыв, что Хонджун его не видел. Отступив в сторону, он неожиданно наткнулся на что-то объёмное и покатое, походившее на высокий круглый камень; неловко всплеснув руками, попытался ухватиться за стену — и перемотанную наспех ладонь прострелило болью. Юноша сдавленно вскрикнул и упал на колени. В ушах зашумело, и он уже не мог слышать шагов Хонджуна, как не мог различить хоть что-нибудь в чернильной тьме. К нему стремительно возвращался страх. — Хонджун? — морщась, Сонхва протянул наугад правую руку и зашарил перед собой. Пальцы нащупали что-то мягкое — мешок с рудой? одежда на чьём-то плече? — и на долю секунды он испытал облегчение. — Хонджун, это т… О боже. Господи боже, нет. Нет, нет. Онемевшие пальцы следовали дальше: обвели острый нос ботинка, прошлись по отсыревшей штанине, обтягивающей неподвижную ногу, задели пуговицу на обширном надутом животе и, наконец, нашли холодную податливость кожных складок, набрякших над тугим воротником. Лежавший перед Сонхва человек был по меньшей мере в полтора раза больше, чем при жизни, непомерно раздувшись от газов и гнилостных масс, — и был, очевидно, мёртв. На сей раз Сонхва не издал ни звука. Задержав дыхание, он вскочил на ноги и рванулся в никуда, сдерживая тошноту, от которой щипало в глазах, отчаянно желая выбраться из могилы неизвестного, что лежал в полуметре от него, глядя — Сонхва чувствовал это, — остановившимся взглядом в спину юноши. Под ногами захрустели новые осколки, упали с глухим стуком чаны и кадки, расплескивая содержимое. Вдруг стена перед ним разверзлась, и в лицо ударил порыв ветра. Сонхва снова упал, в диком ужасе пополз вперёд, не разбирая дороги. Кто это был? Как оказался в туннеле? Неважно, не имеет значения; лишь бы сбежать, лишь бы убраться отсюда подальше, стереть, содрать восковую липкость кожи мертвеца со своих пальцев… — Господин Пак? Подавив крик, Сонхва вскинул голову. Перед ним стоял комиссар Юн. — Что… Я не… Пряча глаза от слепящих лучей ламп, Сонхва приподнялся на здоровой руке и сел. Выбежавший следом Хонджун стоял рядом с комиссаром, в немом изумлении оглядывавшем странную пару; за ними толпились, неразборчиво переговариваясь, несколько мужчин и — юноша опешил, — живой, целый, но до икоты заплаканный Сан. Медленно моргая и убеждаясь, что увиденное не было галлюцинацией, Сонхва огляделся. Все они были во внутреннем дворике поместья рядом с кухней; замок кладовой лежал на пороге, и распахнутая настежь массивная дверь чуть заметно дрожала от удара об стену. За рядами расколотых чанов с кимчи лежал труп Такахара Рюдзи — отёкший, побагровевший, но не тронутый разложением. — Кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит? — к комиссару понемногу возвращался его обычный сухой профессионализм. — Я не хотел, — прошептал Сан, прежде чем Сонхва или Хонджун успели что-либо сказать. Его трясло, как истончившийся осенний лист; по бледным щекам градом текли крупные слёзы, которые он с бесплодным и бессмысленным усилием вытирал крепко сжатыми кулаками. Никаких порезов или ран на его руках не было. — Клянусь вам, это вышло случайно, я не хотел, не знал, что он погибнет… Я не хотел этого, не хотел! Последним, что увидел Сонхва перед тем, как потерять сознание, была капля талого снега, разбившаяся об остекленевший глаз господина Такахары.

***

— Прошу вас, позвольте мне поговорить с ним. Хотя бы пять минут, под вашим присмотром, как угодно — я должен увидеть его. — Господин Пак, при всём уважении — выдавать подобные разрешения не в моей компетенции. — Несколько смущённый, но не желавший сдавать позиций солдат развёл руками; взглянув на совершенно выцветшее и осунувшееся лицо Сонхва он, впрочем, смягчился и поднялся со стула. — Я попробую что-нибудь придумать. Подождите минутку. Отвесив быстрый поклон, японец скрылся за дверью приёмной. Сонхва привалился спиной к стене и глубоко вдохнул — несмотря на то, что в управе пахло свежими цветами и душистым деревом, в горле стоял комок. Причиной тому было вовсе не тяжкое похмелье, неудивительное после нескольких бутылок соджу; Сонхва мутило от безудержного страха, путающего мысли и заставляющего мышцы коченеть. Ночь после сцены у кладовой, прошла для него в горячечном невнятном бреду. Когда угасли огни на повозке, увозящей Сана в деревню, Сонхва вернулся в дом и, не сменив замаранной одежды, не вспомнив об израненной руке, вскрыл бутылку спиртного, после чего осушил её залпом, не обращая внимания на уговоры и предостережения Хонджуна. Он понимал, что горькие возлияния были последним, чем ему следовало заняться; он должен был поехать следом, потребовать встречи с управляющим, быть рядом с Саном, так и не прекратившим рыдать до самого ареста, но в пустой оболочке его тела не осталось ничего, что могло бы дать ему силы для нового рывка. Кажется, он не мог даже плакать, как не мог вымолвить хоть слово в ответ сидевшему рядом Хонджуну, — предрассветные часы полностью выпали из памяти Сонхва, оставив после себя лишь тошноту, боль и единственную картину, навеки отпечатавшуюся на сетчатке. Монотонно раскачивающийся Сан, рука комиссара, скользящая по листу с признанием господина Чхве, — и завёрнутое в простынь тучное тело, что с трудом вынесли из кладовой солдаты. Подробности того, в чём сознался Сан, Сонхва также вспоминал смутно. По словам друга, в ночь отъезда гостей из поместья всё вышло случайно и неожиданно: некто или нечто — и Сонхва догадывался, что именно, — вышло из леса, напав на повозку с ничего не подозревавшими людьми. Задыхаясь и кашляя, Сан рассказал, что в результате непродолжительной погони и последовавшей за ней схватки он с доктором Акиямой бросился в лес, в то время как Такахара с возницей убежали в другую сторону; что вскорости преследователи настигли их, и Сану пришлось оттолкнуть цеплявшегося за него Акияму, чтобы получить возможность спастись в одиночку; что когда он, переждав в лесу несколько часов, решился вернуться к оставленной на дороге повозке, то не сумел найти нужного места и обнаружил лишь Такахару, истекавшего кровью и молившего о помощи. Сонхва помнил, как нахмурился в тот момент комиссар и как сам он впился ногтями в свою ладонь, спрятанную под ладонью Хонджуна. После этого Сан, пребывавший в совсем уже сломленном состоянии, сбивчиво и бессвязно поведал, как тащил бесчувственного Такахару по горной тропе в поместье, и как обнаружил у ворот, что несчастный испустил дух, не дожив до прибытия всего какого-то получаса. На вопрос комиссара, отчего господин Чхве не сообщил о происшествии в деревню и не поставил в известность домочадцев, Сан не ответил ничего: его колотила истерика. Не рассказал он и об Акияме, мотая головой на все расспросы о судьбе доктора; не рассказал о нём и Сонхва, хранивший молчание на протяжении всего допроса и теперь ненавидевший себя за это. Впрочем, что бы изменили его россказни о тварях-кровопийцах, о превратившемся после укуса мужчине, на которого натолкнулся в лесу вдали от дороги? В свете обнажившейся истины ничто из этого не имело значения. Сан толкнул Акияму в объятия смерти, Сан почти неделю укрывал в доме труп Такахары — и Сан полностью признал вину, согласившись с любым возможным наказанием. Сонхва прижался лбом к шероховатому дереву стены, борясь с головокружением. Если всё произошедшее и вправду было трагической случайностью, почему Сан молчал, почему ни словом не обмолвился о гибели Такахары и о том, что его тело несколько дней лежало в кладовой поместья Паков? Побоялся, что его обвинят в убийстве высокопоставленного чиновника? Не похоже, что комиссар поверил рассказу о нападении, полном странностей и несостыковок. Даже поверхностного осмотра покойного было достаточно, чтобы понять: пусть в холода, пусть в вырытом под кладовой подземном лазу, труп не мог сохраниться настолько хорошо, и это означало одно — смерть Такахары наступила гораздо позже, чем утверждал Сан. Сонхва передёрнуло при мысли о том, что всего в нескольких метрах от его спальни на протяжении недели медленно и мучительно умирал под замком человек. Не потому ли он видел тот зловещий пророческий сон в ночь перед прибытием японцев в поместье? А пурпурные следы на запястьях и предплечьях Такахары? Сан сказал — ему пришлось обвязать руки грузного, а после смерти и вовсе неподъёмного мужчины, чтоб дотащить его до кладовой… Могли ли эти следы быть в действительности отметинами от пут, которыми удерживали Такахару в его посмертной темнице? Но зачем? Ради возможности провести ритуал? Однако никакого символа на ладонях Сана так и не появилось, а значит, всё было бессмысленно. Сонхва понял, что ещё несколько минут подобных размышлений — и его бедная голова попросту лопнет как перезрелый помидор, разорвавшись под гнётом вопросов без ответов. В сущности, бессмысленным сейчас было всё, кроме жестокого в своей безусловности факта: пребывания Сана в тюрьме деревни Канджу, где ему предстояло томиться в ожидании приговора. — Они не станут казнить его, — голос Хонджуна долетал до Сонхва будто через подземный туннель, прорываясь через завесу смазанных воспоминаний. — Не до получения распоряжений от вышестоящих властей. Чхве Чанмин — слишком влиятельная фигура для того, чтобы его наследника приговорили без суда и следствия. Сейчас на Канджу нет средств и людей, способных установить точную причину смерти Такахара Рюдзи, а потому им придётся ждать прибытия докторов с материка. К этому времени с телом произойдут изменения, что значительно повлияют на результат аутопсии, и господин Чхве непременно воспользуется этим для пересмотра обвинений, выдвигаемых против его сына. Но всё это — расследования, суды, разбирательства, — произойдёт нескоро, очень нескоро; а до тех пор… А до тех пор, мысленно закончил Сонхва, всем им придётся жить с мыслью о причастности Сана к чудовищному убийству, быть может, ритуальному, — и о наказании, которое он мог понести; понести не от рук японских властей, но от того, что веками дремало на Канджу в ожидании обещанной жертвы. Юноша с силой ударил кулаком по стене в беспомощной ярости. Нет, чёрт возьми, он должен понять то, что двигало Саном, должен увидеть картину целиком, и не было в ней детали, что не имела бы значения и смысла! — Господин Пак? — совсем позабыв о том, где находится, Сонхва дёрнулся от неожиданного оклика. Постаравшись нацепить на лицо выражение благожелательного спокойствия, он обернулся к мужчине в военной форме. — Вы можете встретиться с подозреваемым, но только на пять минут. Вам запрещено приближаться к нему и что-либо передавать; все вещи, изъятые у господина Чхве, вы сможете забрать у тюремной стражи на выходе. — Могу ли я увидеть управляющего Китано? — спросил Сонхва, идя за своим провожатым, — исходя из своих довольно ограниченных познаний о полицейской иерархии он заключил, что тот был старшим офицером. Они пересекли пустынный дворик, заметённый снегом, и поднялись к рядам небольших, наспех сколоченных бараков: отдельного здания тюрьмы на Канджу не было, и редким заключённым приходилось дожидаться приговора в этих продуваемых всеми ветрами клетушках. Стражи здесь было немного, от силы шесть человек, — но вполне достаточно для того, чтобы заметить и немедленно пресечь любой намёк на бегство. — Сожалею, но в ближайшее время у господина Китано нет возможности для личных встреч. Разумеется, в процессе будущего расследования у вас будут взяты все свидетельские показания, которые вы посчитаете необходимыми для дачи. Не слишком удивлённый Сонхва кивнул. Пожалуй, это было только к лучшему: едва ли сейчас он мог рассказать что-то, что не ухудшило бы и без того плачевное положение Сана. — Я оставлю вас наедине, — офицер, явно чувствовавший себя не в своей тарелке рядом с предполагаемым убийцей, неловко потоптался и отступил поодаль. — Помните: не более пяти минут, без физического контакта и попыток что-либо передать. Сонхва опустил взгляд и снова вздрогнул; его прошило чувством острой жалости — и потрясения. Человек, съёжившийся в углу тесной клетки, ничем не походил на лощёного утончённого франта, каким был всегда Чхве Сан. Измятая и порванная кое-где одежда, свалявшиеся пряди, закрывшие опухшее изжелта-бледное лицо; тонкие, будто спички, руки обнимают плечи в бесплодной попытке защититься от цепких взглядов стражников и жгучего холода, ползущего по обледенелым прутьям камеры. У противоположной решётки Сонхва заметил глиняную миску с успевшими уже замёрзнуть остатками скудной пищи. Ему хотелось закричать, разъяриться, потребовать для Сана иного обхождения, достойного обладателя знатной фамилии, — но когда он спустя невозможно долгую паузу открыл-таки рот, то сумел издать лишь жалкий робкий полустон. — Здравствуй, Сан-и, — справившись с собой, юноша подступил ближе, потянулся к поблескивающим в рассветном пламени прутьям, но тут же отвёл руку, вспомнив о предостережении офицера. Вторая рука, практически лишённая подвижности, скрывалась под плотной тканью перчатки, что с трудом налезла на несколько слоёв бинтов и ваты. — Как… как ты? Узник чуть заметно шевельнулся, сбрасывая оцепенение дремоты. Превратившиеся в сосульки пряди качнулись, и с Сонхва с замиранием сердца увидел взгляд Сана — потухший, безнадёжный, безмерно уставший. Такой же взгляд был у нищих стариков, побиравшихся на улицах Фудзана, доживавших свой век в обездоленности и всеобщем отвержении. — Сонхва, — шероховатый надтреснутый голос легко было спутать с постукиванием ледяных крупинок по металлическим крышам бараков. Подобравшись к прутьям, Сан прильнул к ним лбом, вцепился побуревшими от холода пальцами, не обращая внимания на предупреждающий окрик стражника. — Пожалуйста, прости меня. — Тебе не за что просить у меня прощения, — ласково сказал Сонхва, опускаясь на землю напротив. Кожу под толстой тканью штанов тут же закололо шипами мороза — а ведь Сан провёл здесь целую ночь! — Послушай, что бы там ни было, это подождёт; сейчас нужно вытащить тебя отсюда как можно скорее. Я попробую ещё раз добиться встречи с управляющим, может быть… Сан покачал головой. Его лицо исказилось, но глаза остались сухими — должно быть, на улице было слишком холодно, чтобы плакать; а может, в измученной опустошённой душе Сана попросту не осталось больше слёз. — Прости меня, — повторил он, умоляюще глядя на Сонхва. — Я знаю, что это было неправильно, но он сказал, что так нужно… что я должен сделать то, что он велит, даже если это покажется мне неправильным и странным. — Чтобы ты снова смог увидеть Уёна? — Сонхва решил не вдаваться в подробности того, кем был этот загадочный «он». Шестерёнки в его голове работали с невероятным напряжением: выходит, Сан действительно повстречал духов Канджу… и стал марионеткой тёмной воли, поверив их обещаниям. — Он сказал, что для этого тебе нужно принести человеческую жертву? — Я никого не убивал, клянусь! — Сан крупно задрожал, и Сонхва испугался, что тот снова может впасть в истерику. — Это вышло случайно! Тогда, на тропе… те монстры вышли из леса, погнались за нами, и мы пытались сбежать; повозка петляла по лесу, заходила всё дальше и, наконец, застряла, и эти твари… Они просто разорвали лошадей, а потом и возницу, я никогда такого… — Из горла Сана вырвался булькающий звук. — Когда я увидел их… их тела… то, что от них осталось… Акияма бежал за мной, хватал за руки, за одежду, он постоянно спотыкался, а твари шли за нами, я слышал их, видел, как они нагоняют нас по деревьям. Никогда раньше мне не приходилось… я не думал, что такое может… И когда одна из тварей догнала Акияму, и он уцепился за меня, я не… никогда не думал, что смогу… — Ты ни в чём не виноват, — быстро сказал Сонхва, прервав вновь становившийся сумбурным рассказ Сана. По его щекам стекали опаляющие слёзы, но он этого не чувствовал. — Вы просто погибли бы вдвоём. Любой был бы в ужасе, и любой поступил бы так, как поступил ты. — Я просто стоял и смотрел на это, — хрипло проговорил Сан, стискивая прутья решётки так сильно, что кожа на его пальцах приобрела уже синюшный оттенок. — Как они облепили его, будто черви, как утаскивали куда-то в чащу, забыв обо мне… Я отдал им Акияму, и они забрали его, а я остался в лесу один, потому что смерть была слишком милосердным наказанием за то, что мне пришлось сделать. — Но ведь потом ты вернулся к Такахаре, верно? Увидев всё это, зная, что можешь погибнуть после того, как чудом спасся, ты всё-таки попытался найти его и… Не дав Сонхва договорить, Сан снова качнул головой, и его заиндевевшие волосы снова тихонько застучали. — Я вернулся в поместье. Хотел рассказать тебе, собрать людей и оружие, найти останки тех, кто погиб на моих глазах… нет, на самом деле я хотел, чтобы всё это оказалось неправдоподобным кошмаром, который исчезнет без следа, как только мы покинем Канджу. Я вернулся в поместье, и тогда ко мне пришёл он и сказал, что я должен отыскать тела и принести их в дом. Он сказал, что монстры не появятся во второй раз, а кто-то из людей в лесу мог выжить, и поэтому нужно отправиться на их поиски, пока не стало слишком поздно… и когда я отправился, то нашёл на тропе Такахару с разорванным горлом. — И Такахара был действительно жив, так? — Сан кивнул, и Сонхва оглянулся на стражников. Те говорили о чём-то с офицером неподалёку, растирая озябшие ладони и отогревая их огоньками сигарет. — Но когда вы добрались до поместья, он… он погиб? От кровопотери? — Я не знаю, — коротко ответил Сан. — Не знаю, что произошло потом. Мы добрались до поместья, и Такахара был, кажется, без сознания, но… Он сказал, что мне нужно позаботиться о себе, и что он позаботится о Такахаре. Он пообещал, что теперь всё будет так, как должно, ведь я сделал всё, что было необходимо — ради Уёна… и ради тебя. — Ради… меня? — стройный ход мыслей Сонхва споткнулся и остановился. Он в растерянности нахмурился. — Я не понимаю, при чём… Кто это — «он»? — Твой слуга. Хонджун. Сонхва остолбенел. Снова покосившись на стражников, чья беседа уже подходила к концу, он перевёл глаза на Сана, ожидая увидеть на его лице признаки помешательства; потёр раненую ладонь, чувствуя, как пульсирует под бинтом вырезанный в коже диковинный цветок языческого символа. Хонджун никогда не представлялся ему наивным и невинным простаком, но ведь всё это время он так оберегал Сонхва, так защищал и помогал, осыпал ласками и утешениями… или же подталкивал юношу к пропасти, завлекая сладкими обещаниями, как завлёк и Сана? Ради Хонджуна Сонхва готов был остаться на проклятом Канджу, готов был отказаться от всех своих принципов и убеждений, разделил постель, последовал в глубины отмеченных злом и человеческой кровью пещер, безраздельно доверившись такому верному слуге… почему? Что он в действительности знал о Хонджуне, почему позволил приблизиться вплотную, допустил к своему запертому, никому и никогда не открывавшемуся сердцу? А сколько правды могло быть в словах Сана? Он напуган и измучен, за несколько дней пережил то, что иному человеку не вынести и за всю жизнь; едва ли сейчас в его разрозненных бормотаниях стоит искать что-то осмысленное. Сан просто что-то напутал, только и всего. — Господин Пак, время, — затушив сигарету, офицер приблизился к бараку Сана. — Ещё минуту, пожалуйста, — попросил Сонхва и, придвинувшись к Сану, торопливо зашептал: — Постой, объясни, я уже ничего не… Как Хонджун связан со всем этим? Это он обещал тебе встречу с Уёном? Почему? — Я понял, когда прочитал, — Сан закрыл глаза и сполз ниже, к забросанной соломой мёрзлой земле, словно остатки сил окончательно покинули его. — Дневники твоего отца. Когда Уён стал приходить ко мне по ночам, я искал ответы в записях в кабинете… понял, кем был Хонджун и что за сделку заключил с ним твой отец… и решил, что если он способен на подобное, то, наверное, сможет вернуть из мёртвых и Уёна. Я предложил ему заключить со мной новую сделку, но он отказался, сказав, что от меня ему понадобится лишь небольшая помощь в завершении сделки с Пак Мёнсу. Он сказал, что всё это — только ради тебя, что твой отец ошибался, пытаясь разорвать договор, что всё, что мне придётся сделать, не навредит тебе, а, напротив, лишь поможет… как поможет и мне выполнить обещание, которое мы с Уёном дали друг другу. И когда в следующую ночь Уён пришёл ко мне, то сказал то же самое, и мы пошли туда, в пещеру, и я увидел всё своими глазами и понял, что должен сделать выбор… потому что только при выполнении всех условий уговора Хонджуна и твоего отца мы с Уёном сможем воссоединиться по-настоящему. — Голос Сана истончался и угасал как трепетное пламечко на огарке свечи. — Условия были выполнены. Мне очень жаль, Сонхва, прости. Прости меня. — Господин Пак, прошу вас. Ваши пять минут закончились. Сонхва позволил своему одеревеневшему телу выпрямиться и последовать за офицером к выходу из барачных рядов. Он снова ощущал себя пустышкой, подвешенной на верёвочках тряпичной куклой, послушно повинующейся указаниям незримого кукловода, — ни эмоций, ни мыслей, ни понимания услышанного. Собственное отрешённое безразличие даже несколько пугало — разве он, так долго стремившийся к правде, мог быть столь спокоен, когда все карты наконец-то оказались на столе? Может быть, он тоже уже умер и сам того не заметил? Какая-то часть него и в самом деле умерла, расколовшись и рассыпавшись ледяной крошкой, это единственное Сонхва знал наверняка. Попрощавшись с офицером какими-то дежурными и ничего не значащими фразами, Сонхва незаметно для себя оказался у конюшни. Несколько минут он истуканом стоял у ограды, не слыша и не видя нетерпеливо фыркавшего коня; настырный ветер дёргал его за выбившиеся из косы пряди, остужал токающий огонь в изрезанной ладони. Опустив глаза, Сонхва увидел в своих руках медальон на длинной цепочке и тонкую стопку неряшливых затёртых листков. Двигаясь всё так же механически, он обернул цепочку вокруг правого запястья, пряча медальон в рукаве, пробежал рассеянным взглядом по прыгающим строчкам, что перемежались кляксами и прорехами от острия ручки: тот, кто писал их, явно находился в том же состоянии, в каком был Сан несколькими минутами ранее. »…совершил в тот вечер самую чудовищную ошибку в своей жизни; но разве мог я мыслить ясно, разве могло быть иначе, когда мой сын, моё единственное дитя и единственное, что осталось напоминанием о Джинсоль, умирал на моих руках? Я виноват и готов признать это перед любым судом, пусть даже то будет суд Всевышнего, я виноват и готов вечность расплачиваться за те страдания, что принесло моё безумие тем, кого я любил и кого не смог уберечь… но в чём вина семилетнего ребёнка? Трагедия, произошедшая тем вечером, лишила его матери и должна была лишить жизни, и я не мог позволить этому случиться — и потому, вконец потеряв рассудок, совершил чудовищную, непоправимую, немыслимую ошибку: согласился обменять душу Сонхва на спасение его жизни. О чём я думал? Как мог надеяться, что сумею обмануть создание Дьявола, отца всей лжи? Он ходит за ним неотступно, хоть сам мальчик ни о чём не подозревает, не оставляет его ни на минуту, и я чувствую это присутствие, вижу этот взгляд; я знаю, что он ждёт его — ждёт назначенного дня, когда душа Сонхва станет его собственностью, а сам Сонхва — вечным слугой его порочной извращённой воли. Так больше не может продолжаться. Мы покинем Канджу — прости меня, Джинсоль! — будем скитаться по миру, бежать от этого демона столько, сколько понадобится для того, чтобы я нашёл способ разорвать сделку и избавить сына от его ужасного недуга. Сейчас, через десять лет, через пятьдесят — Сонхва не станет платить душой за глупость своего отца». — Господин, вы кого-то ищете? Что вы хотели? — Нет, ничего, — пробормотал Сонхва, опустив листки и загипнотизировано вглядываясь в два далёких силуэта в конце дороги, огибавшей площадь перед управой. Маячившие перед глазами тотемы на площади заслоняли неизвестных мужчин, не давая рассмотреть в подробностях, но Сонхва был уверен, что когда-то уже видел эту пару, хоть и не знал из жителей Канджу почти никого. В памяти всплыл холм у поместья, залитый закатным снежно-алым заревом. — То есть, да, прошу прощения. Я хотел бы поговорить с комиссаром Юном или кем-то ещё насчёт господина Чхве Сана. — Насчёт кого, простите? — Сонхва наконец обернулся к собеседнику и изумился ничуть не меньше последнего. Перед ним стоял тот же офицер, что сопровождал юношу к тюремным баракам. — Насчёт Чхве Сана, подозреваемого, которого арестовали ночью и к которому вы проводили меня буквально только что, — ответил он, высматривая в недоумевающем лице офицера намёк на насмешку — довольно, впрочем, неправдоподобную для служителя закона. — Господин, я твёрдо убеждён, что вижу вас впервые, равно как впервые слышу имя некоего Чхве Сана, — недоумение мужчины сменилось настороженностью. — Вы пьяны? Боюсь, я должен настаивать на том, чтобы… Дикая догадка ударила Сонхва наотмашь. Оттолкнув плечом застывшего от неожиданности офицера, он бросился обратно к камерам. Первый ряд, второй… две цепочки следов, припорошенных снегом, затоптанные окурки у пустующего поста стражи… Вот она, та самая клетка с соломенной подстилкой и убогой миской в углу. Внутри — никого; ни единого следа того, кто сидел здесь совсем недавно, глядя вслед Сонхва тоскливым — прощающимся — взглядом. Сонхва схватился за запястье, панически ощупал рукав, пытаясь отыскать гладкую прохладу серебряной цепочки. Медальон исчез.