Слуга ночи

Пою о грустном межсезонье, плачет флейта,

Ведь слез не избежать в подлунном мире,

Где тень иллюзии и жизнь — одно и то же.

Сонхва возвращался в поместье в почти что обморочном состоянии. Сердце глухо и тяжело билось где-то под ноющей рёберной клеткой; плыло и рябило перед глазами, словно он поднимался не на укрытый ночью и снегом холм, а к окружённому зноем жерлу вулкана. Правая рука едва удерживала поводья, и Сонхва надеялся отчасти, что сверзнется с седла, рухнет в ущелье, увидит в последнем лунном проблеске свечение хищных голодных глаз, позволив совершиться тому, что должно было случиться много лет назад и за что отец заплатил душой своего сына, — но конь ступал размеренно и осторожно, спокойной была дорога, вьющаяся меж сонных елей. Над крышами поместья, высившегося на вершине, растекалось зарево десятков фонарей — разгоревшееся пламя готово было принять мотылька в свои погибельные объятия. Никто в деревне Канджу не знал и не помнил Чхве Сана. Сан исчез, как если бы его никогда не существовало. Слуги по имени Хонджун никогда не существовало тоже. Спешившись у ворот, Сонхва бросился мимо ярко освещённых окон к единственной тёмной постройке поместья — домику для прислуги с наглухо запертыми ставнями и давно не чищенной от снега верандой. Задыхаясь, он рванул заскрипевшую и не сразу поддавшуюся дверь, пробежал сквозь захламленные комнатки и коридоры. Тишина давила на барабанные перепонки. Пустота — вот что увидел Сонхва, когда глаза привыкли к мраку. Ни мебели, ни вещей, ни единого признака того, что в последние десять лет здесь кто-то жил; лишь слой белёсой пыли на полу, испещрённой следами его суматошных шагов, и трещины в грубой штукатурке стен. Одна из досок, заколачивавших окна изнутри, повисла на гвозде и отрывисто постукивала под хлёсткими порывами сквозняка. Сонхва остановился напротив, глядя на пробивавшиеся сквозь выщербленное дерево лучи. Свет ламп в доме разгорелся сильнее, пронзительней — казалось, что поместье охвачено огнём, превратившим зимнюю ночь в ясное солнечное утро. Поместье ждало Сонхва — он ждал Сонхва, ждал назначенного дня, когда господин станет слугой, а слуга — господином выменянной на жизнь души. Пройдя через затаившийся в молчаливом ожидании двор, Сонхва взошёл на порог. Поместье, в котором он вырос и в котором провёл последний месяц, неуловимо преобразилось, вселяя теперь страх и заставляя колючие мурашки сбегать по помертвевшей от напряжения спине. В слепящем глаза освещении комнат тени стали резче и глубже, сгустились острой чернотой, лезвиями отсекавшей поместье от внешнего мира; отчётливей проступили жёлтые разводы на рисовой бумаге, царапины на досках пола, сколы и потёртости, обезобразившие изысканный рисунок настенных панелей, — трупные пятна на останках дома, готового разделить смерть с последним своим хозяином. Над всем здесь царила всё та же неестественная ватная тишина, глотавшая звуки шагов и частого надсадного дыхания юноши. Сонхва подумал, что ещё немного, и он не выдержит и закричит во всю силу лёгких, срывая горло, процарапывая обступившие его стены, продираясь через паутинный кокон безумия, что всё ближе подтягивал к себе затаившийся в дальней комнате паук. Внешне же он, оцепеневший и натянувшийся как струна, не мог шевельнуть ни одним мускулом на лице, и только молча шагал по коридору, ведущему к дальней спальне. Из приоткрытых дверей обители, принадлежавшей некогда Чхве Сану, струился по воздуху густой аромат пряностей. Сонхва опустил немеющие ладони на дверные ручки и, помедлив, рывком раздвинул створки. Он был готов к тому, что увидит, — и всё-таки вздрогнул от волны болезненного потрясения, прокатившейся по телу. Комната выглядела точно так же, как и в день их прибытия в поместье, так же, как выглядела, должно быть, все одиннадцать лет после того, как смолкли голоса её обитателей, захлопнулись ставни и лязгнул в последний раз ключ в замочной скважине. На полу и столешнице — лёгкая поволока пыли, тоньше, чем в домике для прислуги, но всё же заметная; мутное стекло проржавевшей керосиновой лампы пересекала крупная неровная трещина — очевидно было, что её давно уже не зажигали, да и вряд ли она ещё годилась к использованию. Свёрнутые валиками постели лежали в чехлах у стены подле шкафа. Дверцы самого шкафа, раздвинутые настежь, обнажали совершенно пустое нутро: ни вешалок, ни шляпных коробок на изрядно запылившихся полках; только несколько мешочков, источавших запах мяты и полыни, да закатившаяся под половицу нитка шляпных бус катккын — украшение благородного мужчины, не носившееся с конца прошлого века. Взгляд Сонхва, становившийся всё более диким и затравленным, продолжал скользить по комнате, бегал от стены к стене, пытаясь отыскать намёк на былое присутствие Сана, забытую вещицу, отпечатавшийся в многодневной пыли след — что угодно, способное доказать, что происходящее было лишь искусной мистификацией. Всё было тщетно. Чхве Сан не входил в эту запертую, много лет покинутую комнату, как не входил кто-либо ещё, — кто-либо, кроме сидевшего у окна мужчины, что наблюдал за Сонхва с такой привычной, выученной, въевшейся в сетчатку полуулыбкой хорошо воспитанного слуги. — Где Сан? — хрипло спросил Сонхва и не узнал собственный голос. Если весь мир перевернулся с ног на голову, если в этом мире больше не существовало Сана, то, быть может, и самого Сонхва не существовало тоже? Его затошнило, и он вцепился в дверную ручку позади, чтобы не сползти кулем на пол. Хонджун вежливо и чуть вопросительно улыбался юноше, сложив руки на коленях. Та же чёрная накидка с красной оторочкой и богатой вышивкой, в какой он был в день прогулки по парку, золотистый отлив глаз и гладкой кожи, ухоженные ладони без мозолей и изъянов. Сонхва захотелось отвесить себе затрещину. Какой, к чёрту, из Хонджуна слуга? Поверил, поддался, повёлся — не на хитрую ложь демона в человеческом обличье, но на свою же легкомысленную похоть. — Прошу прощения, господин. Боюсь, я не понимаю, о ком вы спрашиваете. Здесь бывало немало людей, но никакого Сана среди них я не припомню. В два шага добравшись до окна, Сонхва вцепился в отвороты накидки Хонджуна, рванув на себя, схватил его за шею, остервенело стискивая пальцы. Горло Хонджуна было горячим и податливым, трепетало под ладонью юноши, и это придавало уверенности: Хонджун не был сверхъестественной тварью, бесплотным призраком, иллюзией — Хонджун был человеком, живым и уязвимым. Пусть эта вспышка и не вернёт Сана, но, по крайней мере, позволит отомстить за него — с этой мыслью Сонхва сжал пальцы сильнее, чувствуя, как учащается и тяжелеет ток чужой крови, видя, как бледнеют спокойно улыбающиеся губы. Что-то тихо звякнуло, и он опустил глаза. Медальон на длинной цепочке, обвивавшей пальцы Хонджуна, мерно раскачивался из стороны в сторону в такт пульсу слуги. Разом растерявший весь пыл, словно ударенный под дых Сонхва разжал ладонь. Отступив назад, он смотрел, как Хонджун, кашляя и потирая потемневшую шею, выпрямляется и оправляет сбившийся воротник; как танцуют и перетекают лунные блики на крышечке медальона, скрывавшей портрет Уёна, ради которого Сан готов был отдать душу и жизнь. Последнее и единственное доказательство того, что эта жизнь и в самом деле существовала, что Сан ходил по этим комнатам, говорил с Сонхва, сидел здесь, опустив голову и стискивая в руках оставшийся от возлюбленного медальон. — Где Сан? — повторил Сонхва, не сводя глаз с медальона. — Что ты сделал? — Ничего, о чём он не просил бы меня сам. — Хонджун откинул крышечку, и Сонхва увидел закрытые стеклом створки, в которых покоились перевязанная ленточкой прядь и портретик молодого разноглазого мужчины. Почему-то сейчас, в неровном свете луны и свеч, ему показалось, что содержимое медальона выглядело куда хуже чем тогда, когда его показывал Сан: выцветшее изображение покрывали чёрные пятна, на стёклах и металле лежал толстый слой налёта, — а через мгновение изумлённый Сонхва понял, что медальон буквально гнил в руке Хонджуна, рассыпался серебристой пылью, в которой уже нельзя было угадать очертания некогда изящного украшения. — Не в моих силах вернуть чью-то душу из мира мёртвых, однако я, во всяком случае, могу открыть живым путь в этот мир. Говорят, что душа того, кто любит, принадлежит тому, кого он любит — трогательно и символично, не правда ли? Чон Уёна больше нет, и Чхве Сана теперь нет тоже, а их души, что принадлежат отныне мне, обрели возможность воссоединиться в вечности. Разве такая возможность не окупает всё остальное? — Хонджун бросил обезображенные останки медальона в угольную печку, и пышный сноп искр взвился к потолку, поглотив обратившийся трухой портрет Уёна. — Как я и говорил, господин Чхве посчитал цену достаточной — и потому каждый из нас сполна получил то, чего хотел. — Что значит — Сана теперь нет? — спросил Сонхва, пропустив мимо ушей прочие слова Хонджуна. — Даже если он умер, почему никто, кроме меня, не помнит его? — Не «не помнит», — ласково поправил Хонджун. — Его забыли — а забвение, мой милый господин, гораздо сильнее смерти. Полагаю, некие Чхве Чанмин и Чхве Юнджин сильно удивятся, услышав о наличии у них взрослого сына; и кто сможет усомниться в этих достойных, не замеченных во лжи и сумасбродных идеях людях, кто вспомнит юношу, с которым никто и никогда не был знаком? Тот, о ком забыли, очень быстро перестаёт существовать, ведь не осталось никого, кто мог бы заявить обратное. Никого, кроме вас, конечно же, — добавил он извиняющимся тоном. — Но вы — совсем иной случай… ведь и ваша душа была обещана мне в обмен на оказанную пятнадцать лет назад услугу. — Добровольно, — хрипло сказал Сонхва. Позади раздался хлопок, и он дёрнулся, только сейчас осознав, что всё это время продолжал пятиться, пока не упёрся спиной в дверцу шкафа. Чудовищность услышанного отказывалась укладываться в голове: Сан не погиб, не оставил после себя тела и могилы, к которой можно было прийти, — Сан был попросту вымаран с лица земли и из памяти всех, кто его знал. — Я прочитал всё, о чём писал отец, о том, что он просил у тебя, и об условиях, которые ты поставил. Сделка, заключённая между тобой и моим отцом, не имеет никакой силы до тех пор, пока я сам не соглашусь закрепить её и подтвердить готовность отдать свою душу. — Но ведь вы уже сделали это, — засмеялся Хонджун. Приблизившись вплотную, он огладил щёку Сонхва — ладонь у него была такой же нежной и тёплой, как и в ту ночь, когда ласкала распалённое желанием тело юноши, — коснулся левого запястья, потянув за край бинта. — Договор подписан вашей кровью, сознательно и добровольно, и подпись эта значится на вашей же коже. Видите ли, — подняв руку Сонхва, Хонджун принялся разматывать бинт, осторожно отрывая пропитанную запёкшейся кровью ткань, — ваш почтенный отец не совсем верно трактовал значение этого символа. Он полагал, что через него первые поселенцы могли общаться с духами Канджу, впуская их в наш мир, но эти суждения отражают лишь часть правды. В действительности данная метка применяется во множестве языческих обрядов и за пределами полуострова Канджу и служит лишь одной цели: утвердить согласие отмеченного продать свою душу… и отворить врата, через которые она перейдёт к новому хозяину. Способ, безусловно, варварский и жестокий; насколько мне известно, в некоторых культурах Европы подобные сделки, хоть и заключаются с помощью крови, всё же не требуют необходимости калечить себя… однако в конечном итоге всё, что имеет смысл, это намерение, которое вкладывает человек, ставя подпись — на бумаге или же на собственном теле. — С тихим шорохом бинт упал на пол, и в мигающем мерцании свеч проступили багряные линии на ладони Сонхва, успевшие затянуться тонкой прозрачной кожицей, словно с момента их нанесения минуло уже несколько недель. Хонджун обвёл их пальцем, легонько коснулся, склонившись, губами. — Вы высказали своё намерение предельно ясно. Конечно, ради этого мне пришлось пойти на небольшую хитрость, но можно ли винить меня в невинной лжи во благо? Всё, чего я хотел, — это как можно аккуратней подвести вас к неизбежному выбору, не испугав и не надавив. Я говорил, что всегда буду защищать вас, что никогда не сделаю больно, не предам и не оставлю, и готов повторить это снова. — Онрё, — прошептал Сонхва. Его знобило, как при лихорадке; накатившая слабость была столь сильна, что он не мог даже вырвать ладонь из рук Хонджуна — изувеченную, обманом заклеймённую ладонь. Он чувствовал себя животным, добровольно явившимся на скотобойню и склонившим шею под мясницкий нож. — Так это, выходит, — ты… Одержимый местью дух, приносящий несчастья, забирающий человеческие души, убийца… чудовище. Всё время это был ты. — Чудовище? — улыбка Хонджуна дрогнула и исказилась. — Люди сочиняют легенды про призраков онрё и вонгви, страшатся гнева духов, которых сами же и породили, проводят ритуалы очищения, пытаясь избежать расплаты за собственные преступления… но вовсе не гнев и не жажда мести заставляют призрака забирать чужие жизни. Причина тому — одиночество, так хорошо знакомое нам обоим, Сонхва. Можете ли вы представить, каково это? Быть одному — всегда, всю жизнь и после смерти, целую вечность; существовать в бесконечной пустоте, в которой нет ничего, кроме боли и ненависти, в пустоте, что останется и после того, как все, кого ты когда-либо знал, покинут этот мир, после того, как погаснут звёзды и горы станут пылью над скованной льдами землёй. Вечное одиночество, без начала и конца, без возможности прекратить эту пытку и упокоиться в реке душ — вы можете вообразить подобное? Ведь я жил в поместье гораздо меньше вашего, Сонхва, именно вы выпустили меня, позволив вновь увидеть луну и солнце, океанский простор и лесные чащи… позволив увидеть вас — человека, чья душа должна была принадлежать мне во что бы то ни стало. До этого вокруг была лишь пустота — десять лет? пятьдесят? сотни? Мне не узнать наверняка, ведь для таких, как я, не существует понятий времени и пространства. — Хонджун поднял полные страдания глаза, светившиеся золотом, и Сонхва со стоном ужаса вжался в хлипкую стену за спиной; пелена спокойствия спала, обнажив горящее на дне зрачков слуги горькое безумие. — Но ради вас я готов был провести вечность в пустоте и одиночестве, потому что награда за эту жертву окупила всё. Теперь вы мой, вы согласились отдать мне свою душу, и теперь мы всегда будем вместе — не к этому ли стремится любая душа, будь то человек или призрак? — Нет, нет, нет, — бормотал Сонхва, практически забравшись в распахнутый шкаф, прижимая ладони к ушам, но не находя в себе сил для того, чтобы отвести взгляд от пламени в глазах Хонджуна и его безумной судорожной улыбки. — Этого не может… Так не бывает, я не верю тебе, нет, не верю! Пожалуйста, я не… Пожалуйста, нет, этого не может быть, это всё не взаправду! — Всё так, как и должно быть, мой господин, так, как нужно, — шептал Хонджун, приникая к юноше и стирая влажные дорожки с его лица. — Вы читали дневники и знаете это. Вы знаете, кто я, знаете, что нуждаетесь во мне так же, как я нуждаюсь в вас; вы знаете, что вам не суждено было здесь оказаться, что должны были умереть ребёнком, — но сейчас вы наконец-то рядом, вы выжили, чтобы стать моим. Теперь всё будет хорошо, я обещаю. Вам не будет больно — вас просто забудут, и мы оба покинем мир, где есть лишь страх и одиночество. Наши души будут принадлежать друг другу, и мы будем счастливы — ведь вы знаете это, правда? Вы помните, что однажды уже испытали счастье принадлежать кому-то, и теперь мы наконец-то сможем отправиться туда, где время не станет преградой этому счастью. — Нет, — Сонхва зажмурился, смаргивая едкие слёзы — и вставшие перед глазами картины давно потерянного прошлого. Он ничего не знал, не помнил, не верил ни единому слову Хонджуна, ничто из этого не могло происходить взаправду… но он видел и осязал как наяву: тепло маленькой руки в своей, сияющую улыбку на смуглом детском личике — единственное солнце, которого Сонхва мог не бояться, — пряный аромат, убаюкивавший его во время ночных кошмаров, крепкие объятия, в которых он оплакивал смерть матери и горькую обиду, нанесённую чужими насмешками. Поцелуй, оставленный желтоглазым мальчиком на его лбу перед тем, как захлопнулись двери повозки, что увезла Сонхва с Канджу на долгие одиннадцать лет. — Пожалуйста, нет. — Вам нечего бояться, клянусь, — Хонджун нежно обвёл точёным кончиком носа мокрую и опухшую щёку Сонхва, поцеловал уголок трясущихся губ. — Почему же вы плачете? Все страхи и печали остались позади. Я так долго ждал вас, мой господин, мой Сонхва, так боялся, что ничего не выйдет и вы откажетесь закрепить сделку, — но вы здесь, и вы согласились. О чём же лить слёзы тогда, когда для них исчезли все причины? — Прекрати! — крик рвался из груди, сведённой ужасом, но когда Сонхва всё-таки разомкнул губы, отмеченные ядовитой нежностью поцелуя, то услышал лишь свой жалкий сипящий шёпот. Оттолкнув Хонджуна — или же, скорее, вытолкнув собственное обмякшее тело из-под него, — перебирая руками по стенам, оскальзываясь и больно ударяясь коленями, он почти что ползком устремился к полосе света между комнатными дверями. Никогда прежде за свои двадцать два года Сонхва не ощущал так отчётливо близость смерти; ни в болезненной лихорадке, ни на горной тропе в окружении потусторонних тварей он не сознавал с такой холодной пронзительной ясностью: совсем скоро он перестанет существовать, исчезнет по-настоящему, насовсем, не оставив после себя даже воспоминания — не оставив души, что могла бы воплотиться вновь. Под золотым пламенем глаз мужчины, чей молящий зов продолжал звенеть в висках Сонхва, разверзалась вечная пустота. Разлившаяся за стенами поместья ночь встретила Сонхва свирепым ветром и вихрем снежной пыли. Тихая вечерняя сумрачность, зревшая над головой закатной тяжестью туч, превратилась в настоящую вьюгу; вихри, срывавшие с гор ледяные шапки, задули наружные фонари, и двор наполнился призрачным свечением сугробов, что вырастали перед юношей неприступным заслоном. Снег трясиной вяз под ногами, лип к штанинам. Кашляя и быстро дыша, Сонхва скатился с лестницы. Его подгонял инстинктивный первобытный страх. Он бежал, не разбирая дороги, не вспоминая об оставленных в поместье деньгах и документах, без которых едва ли сумеет убраться с Канджу, не думая о том, что могло ждать его в объятом метелью лесу за оградой; вся окружавшая его реальность сузилась до смутного силуэта ворот, ведущих к горной дороге. Несколько мучительных, захлёбывающихся, нестерпимо долгих секунд ему казалось, что ворота так и останутся недостижимым силуэтом за плотной снежной завесой, что холод неотвратимости всё-таки поглотит его, — но проваливавшиеся в рыхлую мягкость ноги наконец-то ступили на твёрдый камень дорожки, и Сонхва в зверином порыве отчаяния бросился вперёд. Бежать, бежать изо всех сил, из последнего дыхания, не обращая внимание на жжение в лёгких и вгрызающуюся в рёбра боль; стаптывая в кровь замёрзшие ступни, глотая слёзы и студёный воздух, — бежать прочь от смерти, следовавшей за ним по пятам. Когда ворота остались позади, Сонхва остановился у спуска, согнувшись пополам. Пережидая разнузданную пляску сердца, он оглянулся. Хонджун стоял в воротах — крошечная тёмная фигурка на фоне выбеленных вьюгой массивных дверей. — Ты не можешь покинуть поместье, — Сонхва знал, что Хонджун не услышит его через расстояние и глухой вой ветра, но произнёс это, сипя и откашливаясь, облёк в звук и жизнь свою последнюю надежду на спасение. — Не можешь достать меня здесь. — Сонхва, прошу тебя, — голос Хонджуна доносился до него так явственно, словно они стояли в просторной зале, — голос, полный острой безнадёжной тоски. — Я так долго тебя ждал. Пожалуйста, не оставляй меня снова. Прошу, не убегай. Развернувшись спиной к всхлипам, эхом разносившимся над хребтом, Сонхва упрямо зашагал сквозь влажную ледяную марь. Лес расступался перед ним, распахивал врата сосен, погнутых ветром; занесённая дорога проваливалась в черноту. Ты ведь не убежишь, правда?

***

Тонкий визгливый свист метели заглушал треск ломающихся веток и хриплое дыхание Сонхва, пробиравшегося через валежник вслепую. Он не знал, куда идёт; ветер швырял ему в лицо горсти снега, трепал насквозь вымокшую накидку и спутанные волосы. Кажется, здесь дорога сворачивала влево — а может, он уже миновал поворот, не увидев во мраке ненастья приметной скалы у излучины тропы? Кругом одни только камни, коряги, еловые ветви, цепляющиеся за рукава, пытающиеся остановить беглеца, что так глупо хотел бороться с неизбежностью; неясные бледные очертания деревьев и его собственных рук, прорывавших путь вперёд, а дальше, куда ни кинь взгляд, — лишь темнота и холод. Нет, неважно; бежать, главное — продолжать бежать прочь, пусть даже он и сгинет в этом лесу, уснёт в изнеможении под ледяным надгробием ночи. …бежать от этого демона столько, сколько понадобится… — Но ты не убежал, — сказал Сонхва. Откуда-то из чащи донёсся отрывистый скрежещущий звук. Какой-то зверь, что, как и Сонхва, пытался отыскать дорогу и пристанище в обуянной бураном глуши? Хонджун говорил, что в здешних лесах полно всякой дичи. — Ты увёз меня с Канджу, чтобы избежать проклятия и не дать Хонджуну забрать мою душу… а потом завещал мне поместье, чтобы я вернулся обратно. Негнущиеся колени нещадно ныли. Остановившись перед буреломом, Сонхва опустился на землю, закрыл глаза, отирая с лица снег и кровь из оставленных ветками царапин. Может быть, Хонджун прав, и всё так и должно было случиться? Может быть, и отец в конечном счёте пришёл к этому выводу? У Сонхва почти нет шансов пережить эту ночь; мороз, снежная буря, смертельная усталость и таящиеся во мраке твари — он погибнет так или иначе, тщетно мечась в безвыходной ловушке леса. Не лучше ли избавить себя от мучений и предпочесть забвение долгой агонии смерти? Отец забрал то, что было обещано духам Канджу, но рано или поздно проклятие настигнет всех, кто осмелился вызвать гнев древнего зла, проклятие заберёт свою жертву — и жертва добровольно явилась, готовая встретить неизбежный конец. Скр-р-рт. Дробный царапающий звук, похожий на треск крошащейся скорлупки или влажный хрип утопленника; зловонное дыхание, касающееся иссохших связок в горле мертвеца. Скрежет окоченевших суставов челюстей, разомкнувшихся для того, чтобы рвать жилы и дробить кости. Скр-р-рт, скр-р-рт. Не сводя глаз с груды бурелома, Сонхва пополз назад, зашарил ладонями по земле, нащупывая опору. Темнота зашевелилась, стекая по линиям длинного змееподобного туловища, выбиравшегося из-за завала; опалово блеснули глаза — пустые, бессмысленные, голодные. Гул метели затих, уступив место поскрипыванию снега и сухих веточек, придавленных бледными конечностями приближавшейся твари. Скр-р-рт. Я так долго ждал тебя, Сонхва. — Нет! — сорвав с плеча накидку, зацепившуюся за корягу, Сонхва вскочил на ноги и ринулся прочь, выставив вперёд руки, сорвался в глубокую впадину, кубарем прокатившись по мягкому снежному покрывалу, что спасло его от неотвратимого перелома шеи. Нет, он не погибнет вот так, без боя, покорным и сдавшимся; он будет бежать, пока есть силы, пока смерть ещё не забрала последние крупицы надежды в задыхающемся сердце и суматошно бьющейся в висках крови. Он будет бежать, пока жив, и будет жив, пока продолжает бежать, — эта мысль осталась единственным существенным в глубоком всепоглощающем страхе Сонхва. Он не знал, сколько времени прошло, пока он петлял и метался в засыпанной бураном тьме. Сонхва замер у исполинской ели, прислушиваясь, зачерпнул пригоршню снега, прикладывая к горящим пересохшим губам. Жажда колола горло, сплетаясь с болью в натруженных мышцах и изрезанной обмороженной коже. Снова вой и свист, протяжные стоны деревьев, бумажно сгибающихся под порывами: даже если тварь подберётся к Сонхва вплотную, он не услышит, пока оскаленные зубы не сомкнутся на его шее. Насколько же они быстрые, насколько привычны к ночной охоте в глухих непроходимых лесах Канджу? Сан сумел уйти от них на единственной лошади… или же твари позволили ему уйти, потому что уже забрали Акияму, сделав его подобным себе. Потому что так захотел Хонджун, использовавший Сана как марионетку, как приманку в сетях, расставленных для Сонхва. Условия сделки были выполнены; Сан сыграл назначенную Хонджуном роль, отдал свою душу — и вернулся к Уёну, сдержав обещание и разделив вечность с любимым. Не к этому ли стремится любая душа? — Нет, — выдохнул Сонхва, резко оборачиваясь. Голос Хонджуна прозвучал так явно, что он почти разглядел в темноте гипнотический отблеск жёлтых ящерьих глаз. Нет, никого; ни Хонджуна, ни хищных тварей — хотя откуда ему знать наверняка? Не видно ни зги, не видно даже облачков пара, срывавшихся с покрытых воспалёнными струпьями губ, — Сонхва словно обратился в каменное изваяние, высеченную изо льда скульптуру, недвижную, незрячую и бесчувственную. Он заплакал без слёз: заиндевевшие ресницы слиплись, не давая тёплой влаге потечь по щекам. Задубевшая одежда льнула к спине, груди и животу, скребла и царапала кожу; холод пробирался в самую глубину его тела, разъедал нутро и сковывал внутренности. Сонхва попробовал дохнуть на негнущиеся пальцы — бесполезно: выходивший из лёгких воздух был стылым и совсем слабым, а может быть, он просто окончательно утратил способность к осязанию. Он хотел застонать, крикнуть, только для того лишь, чтобы услышать собственный голос и убедиться в том, что ещё жив, но единственным различимым звуком был шершавый отрывистый клёкот. Принадлежал ли этот звук Сонхва, или же его издавало то, что спускалось по лапчатым еловым ветвям? Нет. Нет. Нет. Снова бежать — ковылять, хромая и спотыкаясь, неловко переставляя облепленные снегом отёкшие ноги; ползти, пробираясь через валежник, ломая ногти об камни и ледышки, рассекая зарубцевавшиеся порезы на ладони и оставляя кровавую дорожку на сугробах. Снова вперёд — в вихрь снега и мрака, в никуда, в небытие и неизвестность. Может быть, он ходит кругами. Может быть, он идёт обратно к поместью. Может быть, там, где он оказался, нет никакого поместья, нет леса и дороги. И его самого тоже нет — только холод и снующие в пустоте твари. Снова ускоряться, бросаться в заросли, обезумевшим мотыльком биться в лесной сети, — и сбавлять шаг несколько мгновений спустя, беззвучно скуля от заживо испепелявшего ледяного огня. Сизиф, пытавшийся обмануть смерть и обречённый вечно нести бесплодное и бессмысленное бремя. Вспышка боли ослепила Сонхва. Ахнув, он упал на землю, прижимая руки к ушибленному лбу; голова гудела, не давая мыслям собраться воедино. Врезался на бегу в дерево, не заметил выросший перед ним валун? Нет, это что-то иное, хоть и столь же твёрдое и холодное. Сонхва поднял глаза. Скр-р-рт. Одна тварь, три, ещё несколько позади… Сколько же их здесь? Тощие человекоподобные фигуры крались по корягам и камням, спускались, мелко перебирая паучьими конечностями, с деревьев, выползали, изгибаясь, из расселин и рытвин; множество глаз, затянутых опалово-розовой плёнкой, вспыхивало в темноте, отыскивая застывшего на земле юношу. Сонхва казалось, что он смотрит в сердцевину змеиного гнезда, где ворочаются и извиваются, поблескивая склизкими гибкими кольцами тел, сотни смертоносных рептилий. Он понимал, что не сможет больше бежать. Ухватившись за ветвь, он заставил себя подняться, выпрямился, насколько позволяли одеревеневшие мускулы. В безотчётной попытке найти путь к отступлению Сонхва обвёл глазами лес, искоса глянул через плечо — позади него бледнела в окружении сосен широкая светлая прогалина. В самой середине поляны стояло то, что Сонхва поначалу принял за несколько сухих деревьев, разбитых молнией; лишь в следующее мгновение он понял, что это были идолы — многолетние стражники леса, молчаливо приветствовавшие гостя. «Всё это время они вели меня сюда, — подумал он с равнодушием обречённости. — Это я — дичь, которую они загоняли к этому месту». Этому же месту, вероятно, и предстояло стать его могилой; что ж, пускай. Он умрёт как мужчина, не склонив головы и не показав своего страха. Отвернувшись от подступавших всё ближе тварей, Сонхва шагнул на поляну. Очертания одного из идолов покачнулись и будто разделились надвое. Отделившись от тотема, по нетронутому снежному покрову прогалины двинулась навстречу Сонхва невысокая фигура, двигавшаяся так бесшумно и плавно, что казалось, будто она плывёт по воздуху, не касаясь земли. Это была не тварь, но и человеком существо определённо не являлось — невесомая тень, призрачное видение… отражение в воде, более реальное и осязаемое, чем сама реальность. — Господин Акияма? — неуверенно спросил Сонхва наугад, вспоминая, как выглядел несчастный доктор в их последнюю встречу. Нет, тогда он точно не был призраком, скорее, одной из проклятых тварей, — Сонхва видел их краем глаза, замерших, затаившихся вокруг в необъяснимом ожидании. Почему они не нападают? Зачем привели его к поляне? Всем, что испытывал сейчас Сонхва, было спокойное усталое недоумение — в истёрзанной груди не осталось места для нового страха. С трудом сохраняя равновесие, он сделал несколько шагов вперёд, опустил взгляд, отрешённо отмечая, что неспешно плывшая фигура не оставляла на снегу следов, — и вдруг понял. — Нет… Уён. Чон Уён, верно? Вы знаете, что вам не суждено было здесь оказаться, знаете, что должны были умереть ребёнком. — Но вот мы оба здесь, — сказал Уён. Он остановился в полуметре от Сонхва, чуть склонив голову вбок; снежные переливы мерцали в его внимательных глазах — один широко распахнутый, доверчиво открытый, второй — лукаво и вкрадчиво прищуренный под припухшим монгольским веком. Сонхва не был уверен, слышит ли он его в действительности, или же голос Уёна звучит лишь в его голове. — Что ты… кто ты? — Вопрос в том, кто ты, — отозвался Уён. Он указал на Сонхва, почти касаясь его груди, и тот понял, что имел в виду Сан: линии протянутой ладони рябили, колебались и таяли, словно он смотрел на зыбкий пустынный мираж, однако сам Уён на кромке зрения выглядел живым и плотным, гораздо живее, чем на неподвижном чёрно-белом портрете в медальоне. — Идём. Подняв руку, Сонхва попробовал взяться за ладонь Уёна. На секунду он почти ощутил мягкость кожи, почти коснулся чужих пальцев, но наваждение тут же рассеялось — он осязал лишь пустоту. Коротко и печально улыбнувшись, Уён развернулся и направился к противоположному краю поляны, где зиял в стене леса чёрный провал. Сонхва помедлил и последовал за ним. Проходя мимо тварей, провожавших двоих спутников взглядами, он непроизвольно подбирался, ждал броска или протяжного гортанного воя, отпечатавшегося в памяти, но жуткие создания не шевелились и не издавали ни единого звука — белокожие до прозрачности, с впавшими щеками и безгубыми ртами; облачённые в полуистлевшие обрывки того, что когда-то было одеждой, и совсем нагие. Некоторые были совсем маленькими, жались к хвойным стволам, втянув большие головы в узкие угловатые плечики. Впервые Сонхва мог рассмотреть их так внимательно и подробно. Ему слегка подурнело. Не в моих силах вернуть чью-то душу из мира мёртвых… Пурга унялась. Они шли по затихшему лесу, и эхо скрипучих шагов — единственных шагов — отражалось от низкого свода небес и бахромчатых от изморози ветвей. Темнота, и прежде кромешная, стала ещё плотнее и глубже, не позволяя разглядеть что-либо на расстоянии дальше вытянутой руки, но Сонхва не удалось бы потерять Уёна из виду, даже если бы он захотел: бесплотная фигура как магнитом тянула его за собой, источала слабое мерцание, уловимое не взглядом, но иным, более тонким и чутким восприятием за гранью сознания. Вместе с метелью отступил и холод, истязавший Сонхва; полностью отрешившись от окружающей действительности, он ступал по сугробам, всё дальше уходя в чащу и свои рассеянные размышления. То, что случилось с Уёном, не было чудом воскрешения, ни у Хонджуна, ни у кого-то ещё не было силы возвращать жизнь умершим, а значит, Сонхва не мог видеть Уёна, не мог говорить с ним… и всё же видел, послушно следовал за человеком, которого больше не существовало под луной. Слова Уёна вились в голове подобно невесомой снежной пыли: коснёшься, и она растает, стечёт влагой по ладони, падая в пустоту. Как и прежде, Сонхва силился понять, что именно он упускает; раз за разом прокручивал мысли, одолевавшие его во время дикой гонки по лесу, последний свой разговор с Хонджуном, выцветшие строчки отцовских дневников и такие же выцветшие блёклые воспоминания, осколками впивающиеся в измученный разум. А затем к нему пришёл ответ, жестокий в своей очевидности. …однако я, во всяком случае, могу открыть живым путь в этот мир. — Почему я могу тебя видеть? Оба они остановились, глядя друг на друга в прозрачном снежном свечении, — двое юношей, чьи судьбы оборвались, не успев начаться. Двое юношей, вернувшихся, чтобы обрести возможность спастись от пустоты и одиночества смерти. Скуластое лицо Уёна не выражало ничего, кроме сожаления — и понимания. — Ты знаешь, что должен был умереть ребёнком, — повторил Уён, — как и я. Знаешь, что произошло пятнадцать лет назад и чем пришлось расплатиться твоему отцу, чтобы спасти меня от проклятия. — Однако проклятие всегда найдёт свою жертву, — тихо проговорил Сонхва. — Оно нашло нас раньше, чем оба мы успели осознать… в сущности, оно никогда нас и не отпускало — и поэтому ты вернулся на Канджу спустя столько времени, хоть и не понимал, что именно звало тебя, как позже не понимал и я. Но ты встретил Сана, ты полюбил его, и проклятие, забравшее твою жизнь, не могло отнять твою душу; а я… я получил отсрочку в пятнадцать лет, которую выторговал для меня призрак-онрё — но не задаром. — Нам всем приходится чем-то жертвовать… и всем приходится платить по долгам. Пятнадцать лет жизни стоят немало. — Уён чуть заметно качнул головой и снова отвернулся. — Идём, Пак Сонхва. Мы почти дошли. Сонхва кивнул и двинулся за Уёном. Он шёл медленно, не разбирая дороги: взгляд затягивала мутная пелена слёз, сквозь которую мерцал путеводным лучом маячивший впереди силуэт. Какое-то время вокруг была только чернота, хруст веток и скрип снега под ногами; ночь близилась к рассвету, и беззвёздное небо, обтёртое ушедшими тучами, пролилось наземь, окутало лес бархатным вязким мраком. А затем среди бесконечного частокола стволов показался просвет, забрезжила в паутине веток горная синь, и Сонхва, подняв глаза, увидел, что стоит на холме у опушки леса. Впереди, покачиваясь на волнах сизого утреннего тумана, дремал разбитый у поместья парк: посеребрённые дорожки и покатая крыша пагоды, гвоздиком вбитая в блюдце пруда. Он вернулся домой. Сонхва оглянулся. Уён — бледное видение, сотканное из теней и лунного света, — стоял под сенью леса, и линии его фигуры таяли, дрожа, всё быстрее, рассыпались по ветру искрящейся позёмкой снежинок. Теперь уже и вовсе нельзя было с уверенностью сказать, что на холме был кто-то, помимо Сонхва; лишь витало в воздухе ощущение чьего-то незримого присутствия, трепетал на кромке зрения гаснущий дымный морок. — Постой! — Сонхва испугался, что сейчас Уён исчезнет бесследно и безвозвратно, спешно подался к нему — ведь он о стольком ещё не узнал, о стольком не спросил! — но открыв рот, понял вдруг, что спрашивать ему больше не о чем. Сонхва вернулся домой, нашёл его в холодной пустоте среди боли и страха — и нашёл ответы, что всё это время были совсем рядом. — Подожди, я должен… Пожалуйста, скажи — Сан сдержал своё обещание? Теперь вы всегда будете вместе? Тень Уёна согласно склонила голову, растворяясь в тишине. По холму с одинокой цепочкой следов побежали алые рассветные лучи, вспыхнули в мириадах хрустальных снежинок, пышной шалью убравших лес и раскинувшееся под холмом поместье. Чернота отступала под приливом кровавого пламени утра. Сонхва повернулся и начал спускаться, хватаясь за скалы и сухие кустарники. Хонджун ждал его — так долго ждал.

***

Он не помнил, как перебрался через ограду, не помнил, как пересёк парк, над которым всё ярче и пронзительней занималась заря. Сам Сонхва казался себе призраком, пришельцем из иного мира, что потревожил покой дремлющего полуострова Канджу: длинные серебристые пряди, спутанные и заиндевевшие, спадали на плечи и спину в тонкой промёрзшей белой рубашке; таяла снежная опушка на светлых ресницах, обрамлявших алые в рассветном зареве глаза. Какая ирония, горько усмехнулся он, опуская ладонь на каменные перила лестницы, — даже отсроченная смерть не избавила его от необходимости сражаться с зимним морозом и утомлением. Шагнув на нижнюю ступеньку, он поднял голову, и улыбка сошла с его лица. Наверху стоял человек, облачённый в строгую форму цвета хаки, столь чуждого и неестественного в окружавшем его пейзаже красных и белых тонов. Само появление кого-то живого и настоящего представлялось Сонхва самым неправдоподобным среди всего, что пришлось ему увидеть и пережить за минувшую ночь. — Господин Пак Сонхва? — молодой и едва только начавший бриться мужчина надвинул фуражку на глаза, спасаясь от пронизывающего горного ветра и пристально глядя на поднявшегося по лестнице юношу. Он говорил с лёгким японским акцентом и произносил корейские слова чересчур правильно и чётко, словно читал по учебнику. — Согласно распоряжению господина Китано Ясуо, вы арестованы по подозрению в умышленном убийстве Такахара Рюдзи и Акияма Горо. Всё, что вы скажете, будет использовано… — О господи, — пробормотал Сонхва, потирая переносицу обмороженными пальцами. Ну да, всё верно: Сана больше не существовало, а вот дело об исчезнувшем докторе, как и дело об обнаруженном в кладовой трупе Такахары, так никуда и не девалось — но как же это всё не своевременно!.. — Я… простите, господин, могу ли я… Могу ли я узнать ваше имя? — Офицер Курода Хикару, — заметно волнуясь, юный полицейский извлёк из нагрудного кармана корочку и протянул её Сонхва. — Я выражаю надежду на содействие и обязан уведомить вас о том, что… Нет, не так… Вы имеете право на адвоката, и… — Послушайте, господин Курода, — Сонхва прикрыл глаза, борясь с раздражением от нелепости происходящего, — я охотно проследую за вами туда, куда вам будет угодно меня отвести, но… может быть, вы дадите мне время… скажем, пару суток, чтобы… — Прошу прощения, но я вынужден настаивать, — офицер Курода шагнул навстречу Сонхва. Поначалу юноша не понял, что произошло. Неуклюже и карикатурно взмахнув руками, мужчина повалился вниз; сверкнул в отблеске зари металлический отблеск наручников, отразилось багряное пламя в сузившихся зрачках, — оскользнувшись на ледяной корочке ступени, Курода Хикару рухнул к подножию лестницы, и его тощая юношеская шея сложилась пополам подобно сломленной ветром тоненькой веточке. Ярко рдела, расползаясь по каменной ступени, лужа остывающей крови. Горячей, дымящейся, благоухающей крови умирающего человека — крупицы жизни, отнятой у Сонхва. — Сонхва?.. Сонхва не слышал. Тепло разливалось по его телу, наполняя каждую клетку, напитывая энергией оцепеневшие мышцы и нервы; скользил по языку терпкий вкус, жарко прокатываясь по глотке, опускаясь в желудок приятной тяжестью. Податливая плоть, тугие упругие жилки, сочащиеся металлической остротой. Горячая сладость, что распустилась под его прикосновениями и сомкнувшимися на остывавшей коже зубами, что вытекала из-под стиснутых пальцев, опущенных век и безудержной жажды, мучившей его всё это время. Красная лужица ширилась, растекалась по дорожке, пачкая камни, строгий воротничок цвета хаки и змейками струившиеся белые пряди. Тепло. Наконец-то ему тепло. — Сонхва! Чьи-то руки потянули его за шиворот. Сонхва не обращал внимания, склоняясь ниже к вожделенной добыче; он глотал, кусал, и снова глотал, впиваясь ногтями и зубами, вгрызаясь глубже, урча от удовольствия как изголодавшийся кот. Такое мягкое, тёплое, ароматное мясо, такой невероятный вкус, ласкающий нёбо и вскипающий в животе, — ничего общего с тем жалким пресным подобием, которое он принимал с детства всякий раз, когда в горле кололо песком, а тело охватывала изнурительная знобкая слабость… Как вышло, что он прожил столько лет, не узнав этого наслаждения, с каким могло сравниться лишь наслаждение от рук желтоглазого демона? Вот оно — его истинное лекарство, чудодейственное снадобье, прогоняющее прочь все недуги; сила чужой жизни, что принадлежала ему по праву. Гораздо слаще, гораздо нежнее — гораздо лучше того, что готовил ему Хонджун, вскрыв трепещущую вену на пухлой шее старика Такахары… — Пожалуйста, Сонхва, он уже остывает. Оставьте его. Юноша открыл зажмуренные в удовольствии глаза. На мгновение он почти поверил в то, что это был сон, чудовищный кошмар — о залитом багрянцем снегу, о мертвеце с растерзанным горлом, о тёплой влаге с металлическим сладким привкусом, что стекала по его собственному подбородку, — но морок не исчез, даже когда он моргнул снова и снова, когда впился ногтями в ладонь, раздирая зажившую кожу. Тот, кто ещё минуту назад был Куродой Хикару, лежал под ним, устремив в тлеющее небо невидящий остекленевший взгляд, и кровь толчками вытекала из его сломанной шеи, пятная колени приникшего к мёртвому телу Сонхва. По неровным краям разорванной кожи разливалась синева. — Я… Нет, — Сонхва отпрянул, с силой потёр глаза скользкими от крови руками. Стоявший позади чуть слышно вздохнул, но он не услышал этого, потрясённый открывшимся ему омерзительным зрелищем — и собственным омерзительным, невозможным преступлением, доказательства которого капали с его лица и пальцев. Ногти окрасились бурой каймой человеческой плоти. — Нет… нет. Это сон, так ведь? Я сплю, и мне снится кошмар, как тогда, когда я поднялся среди ночи со сломанной ногой. Нужно просто немного подождать, и я проснусь, правда? — Сонхва затрясло; горло сдавило рыданиями — сладко-солёными от восхитительного вкуса, осевшего на губах и всё ещё дразнившего аппетит. — Сейчас я проснусь, правда же? Почему я не могу проснуться? Хонджун, почему?.. — Не смотрите, — попросил слуга, с глубоким состраданием глядя на Сонхва, сжавшегося у неподвижного тела. Он протянул руки, и юноша с рваным всхлипом потянулся к нему, спрятал лицо на широкой груди, словно мог в объятиях Хонджуна спрятаться от себя самого — поражённого проклятием уродливого, чудовищного себя, каким он был все эти пятнадцать лет; спрятаться от монстра, каким он стал, променяв душу на подобие жизни. Я знаю, что он ждёт его — ждёт назначенного дня, когда душа Сонхва станет его собственностью, а сам Сонхва — вечным слугой его порочной извращённой воли. — Забери её, — прошептал Сонхва в алый отворот накидки Хонджуна, терпко и сильно пахнущей им — острой пряностью благовоний, что должны были изгнать зло из этого мира. — Душу, жизнь, всё, что захочешь, всё, что обещал тебе мой отец… Пожалуйста, избавь меня от этого. Пожалуйста. Пожалуйста. — Идёмте, — Хонджун выпрямился, легко подхватывая Сонхва на руки; запачканный кровью и страданием, съёжившийся белокожий юноша казался таким же бесплотным и невесомым, как и призрак, что привёл его к поместью. — Я приберу здесь, и всё будет так, будто ничего и не было, обещаю. Идёмте. Баюкая Сонхва как ребёнка, Хонджун поднялся во двор и вошёл в распахнутые двери дома. Лампы погасли, и тягучий утренний сумрак, что полз по длинным доскам пола, знаменовал начало нового дня. Для Сонхва всё закончилось там, на парковой дорожке, где лежал, коченея, обескровленный им труп Куроды Хикару — мальчишки не старше его самого; юного неуклюжего японца, воодушевлённого возможностью послужить на благо общества; обезображенных останков, ничем не отличавшихся от воловьих туш, найденных Саном у обочины горной тропы. И пусть причиной смерти офицера Куроды стала трагическая случайность, непредвиденное несчастье, нечаянное падение с обледеневшей ступеньки, — Сонхва сознавал: именно он был тварью, вонзившей зубы в человеческую плоть, и именно он был настоящим убийцей. Ничто иное теперь не имело значения. Хонджун усадил его на постель и, коснувшись поцелуем замаранного кровью уголка рта, отступил назад. Хлопнули двери спальни; Сонхва остался сидеть, застыв, глядя остановившимся взглядом в ровную белизну стены. Драпировка, скрывавшая зеркало на комоде, лежала на полу, и он мог увидеть себя, если бы захотел: худого согбенного юношу, вцепившегося в матрац длинными багровыми пальцами, — но он не смотрел. Сонхва не шевелился, почти не дышал, надеясь отчасти — хоть в нём и не осталось больше ни толики надежды, — что всё-таки пробудится от пятнадцатилетнего кошмара или, по крайней мере, станет одним из тотемов, высеченных из дерева, коротающих века в блаженных бесстрастности и безразличии к окружающей действительности. Горячие руки дотронулись до его собственных, заледеневших и неподвижных, обтёрли мокрой тканью щёки, что уже стягивала и пощипывала корка засохшей крови. Сонхва не двигался, но сковавший его сердце лёд дал небольшую трещинку, уступив настойчивой согревающей нежности прикосновений — прикосновений того, кто наизусть знал его тело и душу. — Вам лучше? — Хонджун, сев на пол у его ног, провёл полотенцем по лбу Сонхва. Юноша медленно опустил глаза, глядя в его смуглое встревоженное лицо с тонкими изящными чертами. К запаху Хонджуна, привычному и уже родному, прибавились металлические нотки, напомнившие Сонхва о диковинных цветах в подземных шахтах. — Знаю, вам нужно отдохнуть и прийти в себя, но мне придётся просить вас о небольшой прогулке. — Прогулке? — Сонхва разлепил сухие губы, но сорвавшийся с них голос принадлежал кому-то другому. — Нам не нужно будет идти далеко, — Хонджун выпрямился и протянул ему руку. Сонхва принял её, сжимая успокаивающую мягкую плотность чужих пальцев. — Просто визит к прошлому… ведь всё, что я хочу вам показать, всё, что сыграло роль в судьбе Канджу и вашей собственной судьбе, — всё происходило здесь, в этом поместье.