30 дней до прощания, 30 дней для любви

POV Бум:

Говорят, комнаты помнят людей, которые в них живут. Но я не думаю, что эта помнит. Здесь нет эха — только тишина, клиническая и постоянная. Та, что просачивается в кости, пока не забываешь, как звучит смех; пока не начинаешь шептать сам себе — не потому что боишься, что услышат, а потому что боишься больше никогда ничего не услышать. Это мой мир: четыре стены. Одна кровать. Один кислородный аппарат. Одна стойка с капельницей. И одно окно с занавесками в подсолнухах — единственное в этой комнате, что выбрал не врач. Мне позволили выбрать узор, когда мне исполнилось пятнадцать. Я выбрал подсолнухи, потому что где-то прочитал, что они всегда тянутся лицом к солнцу. Я подумал: может быть, если окружу себя ими, то тоже начну поворачиваться к свету. Но свет никогда не задерживался надолго. Сегодня мой 8395-й день жизни. И доктор говорит, что у меня, может быть, осталось ещё 365. Я медленно поворачиваю голову, позволяя подушке поймать мою щёку. Снаружи небо цвета грязной воды. Серое и усталое. Такое, которое будто забыло, что имеет право быть голубым. Я не помню, как пахнет улица. Не помню звук машин или то, как летнее тепло ощущается на коже, если ты не горишь в жару от высокой температуры. Всю жизнь я прожил за стеклом, как в одном из тех снежных шаров, которые раньше продавали внизу, в больничном магазине подарков, — только мой никогда не встряхивают. Он просто стоит. Неподвижный. Ждёт. Как и я. — Бум, — зовёт медсестра Мали из дверей. Её голос тёплый, как солнце сквозь мои занавески. Она единственная, кто до сих пор называет меня этим прозвищем. — Ты снова рано проснулся. — Я вообще никогда толком не сплю, — отвечаю я тихо, сухо. Она заходит со своей обычной тележкой с таблетками и мягкой улыбкой. Она со мной с семи лет. Думаю, она единственная, кто видел все мои версии — мальчика, подростка, умирающего мужчину — и ни разу не отвёл взгляд. — Нужно что-то особенное сегодня? — спрашивает, ставя поднос рядом. — Что-то на вкус как сожаление, — шучу я. — И, может, что-то, чтобы забыть, какой сегодня день, — она замирает. А потом мягко убирает прядь волос с моего лба. — Ты слишком молод, чтобы так говорить. — Я слишком молод, чтобы умирать, — тихо отвечаю я. — Но это ведь ничего не остановило. — Она не отвечает. Никогда не отвечает, когда я начинаю такое. Вместо этого ставит маленький подсолнух в стакан с водой у моей кровати. Лепестки слегка поникли. Прямо как я. Я долго смотрю на него после того, как она уходит. Цветок в стекле. Мальчик в комнате. Оба увядают. Иногда я думаю, каким человеком я стал бы, если бы жил за пределами этих стен. Был бы я смешнее? Громче? Умел бы флиртовать? Влюбился бы когда-нибудь? Боже, любовь. Это слово настолько чужое для меня, что кажется выдумкой. Иногда мне разрешают смотреть фильмы — обычно те, где всё заканчивается хорошо, или с нелепыми встречами в цветочных лавках или книжных магазинах. Те, где люди находят друг друга под дождём и целуются так, будто мир не рушится. Я смотрю их, потому что хочу почувствовать хоть что-то. Но чувствую только зависть. Каково это — держать чью-то руку без проводов, переплетённых между пальцами? Каково это — слышать, как кто-то произносит твоё имя не потому, что проверяет пульс, а потому что хочет прошептать его тебе на шею? Я переворачиваюсь, закапывая лицо в подушку, чтобы приглушить собственное дыхание. Меня никогда не целовали. Никто никогда не держал меня так, как пишут в стихах. Никто никогда не говорил, что я — их причина жить. Я просто Бум. Бум с редким генетическим заболеванием. Бум, который умрёт, не дожив до двадцати четырёх. Бум, который два десятилетия делает вид, что он ещё не наполовину мёртв. На стене над изголовьем висит выцветший список, который я написал в шестнадцать лет. Десять вещей, которые я хотел сделать до смерти. Я назвал его «Бум до Рока». Медсестра тогда так громко фыркнула от смеха, что чуть не выронила мои лекарства. Но я не дописал список. Остановился на семи. • Увидеть океан. • Съесть на завтрак что-то вредное, но вкусное. • Влюбиться — даже если будет больно. • Потанцевать под дождём. • Поцеловать кого-то под фейерверками. • Прокатиться сквозь поле подсолнухов. • Побывать в месте без больничного браслета. Остальное? Я перестал писать, потому что это показалось глупым. Потому что знал: ничего не сбудется. Потому что надежда опасна, и я научился относиться к ней как к инфекции — сдерживать, контролировать, вырезать, пока не распространилась. Но иногда — по тихим утрам, как это, когда небо мягкое, а собственное сердце не гремит в ушах — я позволяю себе притвориться. Закрываю глаза и воображаю другую жизнь. Я бегу. Я целую кого-то под небом, настолько широким, что больно смотреть. Я доживаю до 24, потом до 25, потом до 30 и не знаю, когда придёт конец — только то, что он не обязательно сегодня. Но когда открываю глаза, я всё ещё здесь. Всё ещё в четырёх стенах. Всё ещё Бум. Всё ещё жду. И худшее то, что я даже не знаю, чего именно жду. Конца? Чуда? Повода? Или, может быть... кого-то. Кого-то, кто увидит меня. Кто-то, кто останется. Кто-то, ради кого эти стены всё же запомнят.