Дневник тов. Буркевица

…Дневник тов. Буркевица. Арестован в 31-м. Сослан в Севвостлаг. Там скончался. Посмертно реабилитирован в 51-м.

***

19.12.XX

      Не видел Его много лет. Сначала даже не понял, что это Он. В час дня ввалилось в кабинет тело. Тощее, кости одни, как у всех сейчас в Москве. Часто приходили к нам такие, одного, правда, просили — хлеба. Помню разозлился, прямо-таки взвинтился. Работы полно. Хотел наругаться на секретаршу, Людку, мол пускает кого попало. Но туловище, я даже не понял женское или мужское, подало голос. Тогда меня будто кипятком окатило.       Я хорошо знал этот голос. Может к стыду, может от стыда, не знаю. Этот голос несколько лет назад я узнал бы в каждом коридоре гимназии. От того что был глубоко впечатлен когда услышал его впервые: чистый, чистый тенор. Почти фальцет. Было что-то истерическое в том как он говорил и когда он говорил. Смеялся громко — всегда было слышно. Но смеяться глазами не умел. Когда и смеялся, то было в этом что-то надрывное, будто наживую свинью резать.       Лицо у него было при этом ровно той бледности, чтобы заметен был задорный румянец. В жестах тогда был широк, раскрывался всей грудью, трясся плечами. Стоило обратить на него внимание, так он себя резонил, будто прятался. Сардонизм и сардоника. Говорил-говорил, да все пусто, чтобы поскорее от него отстали. Если к нему было сзади подойти или сбоку, то сразу напрягался — переставал смеяться, хмурел. Чувств своих стеснялся. Бегал от них, прятался. Все равно одно — заметно все было. Я часто, от того что ни с кем не общался, за ним наблюдал.       А сейчас, когда я его поднял, чтобы усадить на стул, лицо, лицо несомненно принадлежащее тому мальчишке, которого знал и юноше, которого однажды видел, лицо было будто совсем чужим. Там где были у него щеки виднелись острые, заточенные скулы. Под глазами, синими-синими, ямы. Губы поджатые, обкусанные. Он будто и увидеть меня не мог. Как у слепого не двигалось ничего во взгляде. Я когда дал ему воды видел, что его чуть не стошнило, как он с отвращением проглотил.       Горько было на это смотреть. Горько. Мне никогда может не было так горько, как тогда. Сердце заколотило, хотелось отвернуться, отказаться, начать отнекиваться, отрицать, что вовсе его не знал. Не мог этого видеть. Вот не мог. Даже сейчас вспоминая не могу. Будто выжгло все из него — и жизнь, и разум, и его самого. Был Вадим. Не только помнил я его, а иногда целенаправленно вспоминал. Вадим был глупым и надменным, а этот, этот никем не был. Он не двигался, как Вадим, не ходил как Вадим, не дышал как Вадим, ничего не делал как Вадим. А голос был тот же. Я ничего ему не сказал. Может минут десять мы так и смотрели друг на друга.       В волосах его, таких пшенно-русых, видел я первые две седины. Видел, что там, на висках, волос пореже — будто либо лысеет, либо вырвано. Ресницы у него слиплись, сами глаза покраснели, пересохли.       Приди ко мне кто еще, как это бывало, из знакомых, просить о протекции, я б обозлился. Да и приди ко мне Вадим, которого я знал, я бы также сделал. Ненавидел византийство. А этот… Этого я даже не понимал, как звать. Я даже представить себе не мог никогда что этот кто-то существует, а он существовал и пришел со мной разговаривать! Этот ли мальчик, этот ли юноша, мужчина обнял меня тогда на лестнице? Защищать вылез от попа, хотя кто его просил? Этот ли? Ну что он был. Труп. Труп. Нет, он точно выглядел, как мертвый. И руки, какие у него были холодные руки.       — Госп… Товарищ… Вася. — Заговорил он. Я опешил. Пальцами впился в ладони так сильно, что потом следы остались. — Вася, мне сказали, что ты мне можешь помочь.       Меня давно не называли Васей. Вроде бы я даже возмутился по тому поводу. Да как мне уж помнить? Я тогда не о том совсем думал. Не помню даже как к нему обратился. Должно «Вадим» и обратился.       — Вадим, зачем ты пришел? — спросил его что-то подобное по содержанию. Хотя прежде чем попытаться изложить это письменно я минут пятнадцать думал, как я мог тогда сказать. Зная мою манеру говорить много, я мог тогда ему и начитать большой монолог о том, что он должен соблюдать революционную этику, обращаться ко мне «товарищ». Черт его знает, что я там сказал. Вроде и хочу сейчас знать, а тогда не хотел даже присутствовать при таком разговоре.       — Вася, мне сказали ты можешь мне помочь. — Зашептал он. Я видел, как он сжал пальцами ткань своих синеньких брюк. Треугольное все, что колени, что костяшки. — Вася, бо… всего ради. Мне… Мне нужно… Мне, мне посоветовали, что ты можешь помочь мне отправиться в хорошую, ну, лечебницу. Санаторий. Ну мне все одно, Вася. Если ты не поможешь, должно и умру я. Кокаинист я, Вася.       Когда он себя обозначил, в голове моей все встало на места. Кокаинист, конечно! Хотя чем больше я об этом думаю, тем больше пугаюсь того, как быстро отбросил остальное, не давая значения ни умоляющим, стыдливым интонациям, которых никогда от него не слышал, ни тому, как он чуть не упал с места от внезапно напавшей на него слабости. Я так рад был тому, что все понял. Кокаин, декаданс, буржуазный паразитизм и далее.       — Это будет сложно, товарищ Масленников. — Заважничал я. — У Вас происхождение не располагающее.       И помню важничал, важничал, а он все смотрел и смотрел. И как-то я отверг его просьбу. Мне было так легко это сделать. Во-первых, человек передо мной на того Вадима был не похож. Во-вторых, кокаинист! Ну кому нужен в гражданскую войну кокаинист? Чего он может? Выйдет отлеченный, возьмется ли за ум? Калека, калека. Я счел по социальной справедливости его предложение не рациональным. Пошел к столу своему, хотел сесть за него. У меня там тогда так красиво все было — стопочками. Я уже давно такого порядка не имел. Так вот.       Вадим бросился мне в ноги. С такой силой схватил меня, пропала вся его напускная тщедушность.       — Васечка, ну помоги. Ну будь человеком! — Запросил он. — Куда мне умирать? Не хочу, не хочу, Васечка. Я б вздернулся уж, если б хотел.       — Что ты! Что ты! Сейчас же пусти меня, черт тебя побрал! — Зарычал я. Я его и отпнуть пытался, а потом гляжу он то ли плачет, то ли что. Трясло его. Подламывало может уже. Сил я никогда больших не имел, сам мало ел. Все тогда мало ели. Сейчас того меньше едят.       — Вася, ну я же помог тебе тогда! Я же за тебя просил. Ну помоги. Ну выбирал ли я такую судьбу? Ну знал бы если, разве взялся бы?       — Да что там знать то? — Заругал его. А он все ныл, ныл. Я его все же за волосы так схватил, по-грубому, и отшвырнул. Он лицо руками закрыл, закачался, поднялся. И мне жалко его стало, что до сих пор жалко. Разве такой мир я хотел строить, где человека в недуге своем виновного так отшвыривать? И обнял его. Вот. За плечи обнял, так крепко, что у него затрещали кости.       Мы так стояли сколько-то. Он успокоился. Я поступился с принципом, сказал, что попробую написать чего. Может примут. Потребовал его, чтобы вечером сегодня он явился по адресу (__) в общежитие. Что его там мол заберут. Что все ему сделаю. Тогда я почему-то этого так захотел. Совесть замучала. Я ее чем только не усыплял тогда, как только от нее не отнекивался, когда видел ужасы, которые вокруг творились — и расстрелы, и террор, и убийства, и смерти. Очерствел я. И очерствение это свое так живо понимал, что спать не мог иной раз. А тут Вадим. Вот ценой одного Вадима я мог тогда по своему рассуждению пощадить. Доказать себе, что индивидуально, будь проклят индивидуум, я все же еще человек. И какой человек! Но зачем, зачем? Такой риск был. Странно, что тогда не повязали. А я решил помочь.       И он так обрадовался. Вадим. Он рассмеялся, он схватил меня за щеки — я тогда не брился пару дней — и поцеловал меня. Помню вкус нечищенных зубов, затхлой воды, чего-то совсем гнилого. Но как я тогда обрадовался. Как тогда внутри меня затрепетал тот глупый, идиотический в своих желаниях и вере Васечка. Как он этого, наверное, хотел бы. И я тогда захотел. Хотя мне тогда сразу же стало противно, я от него снова отпихнулся, снова сел за стол.       Спираль.       Он побежал к двери. Прямо побежал. Хотя до этого даже стоять не мог. Он либо крикнул, либо прошептал, либо как-то еще, мне так плевать было. Важнее был смысл слов, фраза, которую он сказал.       — Я любил тебя, Вася!       И все. Исчез. Так убежал, так завинтился. Я в коридор выскочил, а его там нет. Все. Сбежал-сбежал. Я решил, что ему идти некуда и хорошо, что ушел. Что дальше дело то не мое, что вот он придет на адрес, его там заловят, потом залечат, выпустят и все хорошо. Не мое это дело.       Через дня два иду. Вот иду-иду. Долго шел. На мне были кирзачи. Снег скрипел. Потом смотрю — сбоку. Ну. А там труп его тащат. Синий-синий. Я когда спрашивал, узнал, что передозировка. Хотя тогда я, тогда я сбежал. Не выдержал. Ушел.       Все никак не могу я перестать думать о том, что мог тогда его удержать, что мог тогда как-то это предотвратить. Но тот я, которым я когда-то был, с лицом тем же, но всем другим, ничего бы сделать не смог. Я верил, я любил революцию. А его, его я только сейчас может и полюбил. За то что он просто со мной тогда поговорил, что дал мне тогда, среди всего ужаса который я чинил, почувствовать, оправдать себя, назвать человеком. Что сейчас вспоминая это я хотя бы могу назваться таковым. Хотя бы как-то понять зачем все оно было.       Все равно он умер. И не сказать ему уже ничего. Самому себе не сказать. Красиво говорить я разучился. Как и писать. Чую недолго мне уже. Руки холодные, знобит, потряхивает…