По воле дракона.

После того утра, когда густой, сладкий аромат впервые наполнил пещеру, между ними установилось хрупкое, молчаливое перемирие. Оно витало в воздухе, смешиваясь с запахом дыма, и теперь уже постоянным, приглушенным ароматом зеленого яблока, который Изуку уже не мог полностью скрыть. Кацуки больше не рычал при каждом его движении. Он по-прежнему игнорировал его, но его игнор стал… терпимым. Почти привычным. Как будто Изуку превратился в непрошеного, но уже не особо раздражающего домового. Изуку, в свою очередь, постепенно осмелевал. Он начал осваивать пещеру, конечно, не выходя за ее пределы. Он обнаружил небольшой ручеек, пробивавшийся в дальнем углу и уходящий в расщелину — источник чистой воды. Он нашел груду относительно чистых шкур и даже смастерил себе подобие постели, отличное от голого камня. Однажды, когда Кацуки вернулся с охоты, сбрасывая с плеча тушу оленя, Изуку, к своему собственному удивлению, произнес: —Мясо… если его подвесить там, у прохода, где дует ветер, оно провялится и продержится дольше. Кацуки остановился как вкопанный и медленно повернулся к нему. На его лице читалось чистейшее изумление, быстро сменившееся привычной гримасой раздражения. —Я и сам знаю, как хранить мясо, человек.— проворчал он, но через несколько минут все же перетащил тушу в указанное Изуку место. Маленькая победа. Изуку сдерживал улыбку, пряча лицо в складках накидки Кацуки, которую он теперь носил постоянно, как панцирь. Запах альфы стал для него не просто успокоением; он стал щитом. Он говорил всем инстинктам Кацуки и, возможно, любым другим альфам, что этот омега уже под защитой. Под защитой самого свирепого хищника в этих горах. Прошла неделя. Кацуки вел себя странно. Он был более замкнут, чем обычно, меньше летал, больше времени проводил у огня, перебирая оружие или просто уставившись в пламя. Его движения, обычно резкие и точные, стали чуть более скованными. Изуку заметил, что он старается не поднимать левую руку высоко и при резких поворотах чуть задерживает дыхание. Однажды вечером Изуку рискнул. —Ты… ранен? Кацуки вздрогнул, словно пойманный на чем-то. Его алые глаза сузились. —Не твое дело. — Это может быть заражено, — настаивал Изуку, уже чуть смелее. Его профессиональный интерес травника брал верх над страхом. — Я видел, как раны от когтей ваших сородичей… гниют изнутри. Магия не всегда справляется. — Я сказал, отъебись! — рявкнул Кацуки и резко встал, чтобы уйти в свою часть пещеры, закрытую от глаз Мидории. Но движение было слишком резким. Он схватился за левый плечевой сустав, и по его лицу промелькнула быстрая гримаса боли. Из-под пластин чешуи на груди, чуть ниже ключицы, проступила тонкая струйка темной, почти черной крови. Он был серьезно ранен. И скрывал это. В ту ночь Изуку не мог уснуть. Он слушал, как за каменной дверью комнаты Кацуки раздаются приглушенные, сдавленные звуки — стоны, скрежет когтей по камню, прерывистое, хриплое дыхание. Его драконья гордость не позволяла ему показать слабость даже здесь, в собственном логове, перед пленником. Но он страдал. К утру звуки стихли, сменившись зловещей тишиной. Изуку не выдержал. Он подошел к тяжелой каменной двери и тихо постучал. —Бакуго? Ты… жив там? В ответ донесся низкий, болезненный стон. Сердце Изуку упало. Он толкнул дверь. Она не была заперта. Он лежал на шкурах, сбросивший с себя часть одежды. Его торс был покрыт испариной, могучее тело напряжено в лихорадочной дрожи. Лицо, обычно искаженное гримасой гнева, теперь было бледным, с лихорадочным румянцем на скулах. Из раны ниже ключицы сочился гной, а кожа вокруг была воспаленной и горячей на вид. Воздух в комнате был тяжелым от запаха болезни и перегретого металла. Страх Изуку мгновенно улетучился, сменившись холодной, профессиональной решимостью. Он подбежал к ручью в главной пещере, намочил тряпку и вернулся, прихватив свою старую, изодранную сумку с тем немногим, что у него осталось. Он опустился на колени рядом с ложем. Кацуки заворчал, пытаясь оттолкнуть его, но его рука дрожала и не имела сил. —Не… прикасайся ко мне… человек… — Замолчи, — отрезал Изуку, и в его голосе впервые прозвучала steel, заставившая красные глаза приоткрыться от изумления. — Ты умираешь от сепсиса, а твоя магия с ним не справляется. Это нужно очистить. Сейчас. Он не стал ждать разрешения. Влажной тряпкой он осторожно прошелся по краю раны, смывая запекшуюся кровь и гной. Кацуки вздрогнул, издав сдавленный, болезненный звук, но не сопротивлялся. Его глаза, мутные от жара, были прикованы к лицу Изуку, к его сосредоточенному, хмурому взгляду. Рана была глубокой. Когти или, возможно, магическое оружие прошли сквозь чешую, оставив рваные, обугленные края. Пахло гнилью и чем-то кислым, чуждым — след чужой магии. — Нужно вытянуть порчу, — пробормотал Изуку, больше для себя. Он лихорадочно рылся в своей сумке. Травы, которые он собирал для подавления своей динамики, могли пригодиться и здесь. Его пальцы наткнулись на несколько сморщенных, темных корешков. «Чертополох глубин». Редкое растение, растущее в тенистых ущельях. В свитках о драконьей медицине упоминалось, что его используют для очищения ран от огненной скверны. Не думая о последствиях, он сунул один из корешков в рот и начал разжевывать. Горький, вяжущий вкус заполнил рот, заставив его скривиться. Превратив корень в кашицу, он снова наклонился над раной. Кацуки следил за ним, его дыхание стало чуть более ровным, а взгляд — более осознанным. —Что… ты делаешь? — просипел он. —Пытаюсь спасти тебя от твоей же глупости, — отозвался Изуку, не отрываясь от работы. Его пальцы, обычно дрожащие, сейчас были удивительно твердыми и точными. Он нанес горькую пасту прямо на воспаленную плоть. Реакция была мгновенной. Кацуки издал низкий, гортанный крик, выгнувшись дугой. Из раны потянулся легкий сероватый дымок, и запах гнили стал резко слабеть, вытесняемый горьким ароматом травы. Казалось, сама плоть шипела под действием сока. Боль должна была быть адской, но через несколько секунд напряжение в теле Кацуки начало спадать, смениваясь глубоким вздохом облегчения. Лихорадочный блеск в его глазах помутнел, уступая место истощению. Изуку быстро промыл рану снова и разорвал относительно чистую тряпицу на полоски, чтобы сделать повязку. Он работал молча, полностью погрузившись в дело. Только когда последний узел был затянут, он позволил себе выдохнуть и откинуться назад на пятки, вытирая лоб тыльной стороной руки. Он встретился взглядом с Кацуки. Тот не сводил с него своих алых глаз. В них не было ни ярости, ни презрения. Было тяжелое, неотрывное, почти недоуменное изучение. Они молча смотрели друг на друга в течение долгой минуты, и только треск дров в соседней пещере нарушал тишину. — Зачем? — наконец хрипло спросил Кацуки. Его голос был слабым, но ясным. — Я твой похититель. Я отнял у тебя свободу. Я мог убить тебя. Почему? Вопрос повис в воздухе. Изуку опустил взгляд на свои дрожащие теперь руки. Почему? Потому что это было правильно? Потому что он не мог вынести вида страданий любого живого существа? Или потому, что образ этого могущественного, гордого существа, сломленного болью и уязвимостью, вызывал в нем что-то острое и щемящее, чего он не мог понять? Он вспомнил ту ночь. Свой страх. Свой позор. И грубую накидку, швырнутую в него с рыком, но спасшую его от него самого. —Ты… не дал мне умереть тогда, — тихо сказал он, все еще не поднимая глаз. — Ты мог бы… ты должен был воспользоваться моментом. Обесчестить меня. Убить. Сделать что угодно. Но ты этого не сделал. Ты… помог. По-своему. Странно, жестоко, но помог. Он посмел взглянуть на него. — Кажется, мы квиты. Кацуки ничего не ответил. Он просто смотрел, и в его взгляде было что-то новое, что-то, что заставляло сердце Изуку биться чаще. Наконец он медленно, с видимым усилием, кивнул и откинулся головой на шкуры, закрыв глаза. Его дыхание стало глубоким и ровным — дыханием исцеляющего сна. — Иди… проспись, травник, — пробормотал он почти неразборчиво, и в его голосе не было привычной колючей грубости. Это было почти… мягко. Почти по-домашнему. Изуку не стал противиться. Он вернулся в главную залу, рухнул на свою подстилку и утонул лицом в накидке, все еще пахнущей серой и дикой пряностью Кацуки. Он ожидал, что его будут терзать страх, сомнения, но вместо этого его охватила странная, глубокая усталость и… спокойствие. Он уснул под звуки ровного, тяжелого дыхания, доносящиеся из-за каменной двери. Граница между тюремщиком и пленником, между драконом и человеком, начала не просто потрескалась. Она начала рушиться, уступая место чему-то новому, хрупкому и пугающему. Чему-то, что пахло зеленым яблоком, дымом и взаимным долгом.