Разделение

Ганс

где-то на грани между вымыслом и реальностью      

             Ганс вновь и вновь отходит от стола, оставляя синопсис перед собой. Вскоре стихи и рифмы сами ложатся на бумагу. Он усложнял героев постепенно. Потом история начала закручиваться до степени одержимости. Стены дома превратились в доски для заметок. Он перечитывал свои стихи, додумывал героев, искал исторические факты, которые могли бы лечь в основу.       Работа не занимала ни капли его внимания. Он садился в машину, заходил внутрь здания, а потом выходил наружу, когда уже было поздно. В конце каждого месяца ему насчёт капала зарплата. Всё было просто. Это ли не то, о чем он всегда мечтал? Пить, писать стихи и ни о чем не думать? Не перед кем не отвечать? Ни пытаться угодить ни чьим ожиданиям?       И всё же счастье не могло длиться долго. Месяц назад на телефоне высветился номер дяди Гануша. Он весело поздравил его с обручением.       — Мы выбрали тебе невесту, дорогой племянник. О датах свадьбы будет известно после рождественских праздников, но я бы готовился к поздней весне.       — Что? Какая свадьба? Я не собираюсь жениться! — Ганс задыхался от злости и бессилия. — Вы не будете решать за меня!       — Если хочешь своё наследство, ты должен сделать хоть что-то. Ты сбежал из Пиркштейна, чтобы гнаться за своими глупыми мечтами, и куда тебя это привело? — Гануш смеется. — Поэтому не валяй дурака, ты прекрасно знаешь, что твои игры закончились, пора брать на себя ответственность.       — Знаешь что, Гануш? А не пошел бы ты… — в трубке звучат короткие гудки. — Нахуй!       Распечатанный листок с рыцарем без знамён смотрит на него в своём хундсгугеле с мягкой улыбкой.       — Не смотри на меня так, Генри. Ты не можешь меня спасти, — он опускает голову в ладони. — Не в этой истории.       Ян собирает в стопку все рании версии своей истории и складывает их в коробку. Он садится и пишет новую историю «Веселые приключения сира Яна Птачека из Пиркштейна и его верного оруженосца Генри». Он выписывает несколько пошлых юморесок и отправляет героев так далеко от Пиркштейна, насколько это возможно.       К концу ноября Ганс перестал писать, напиваясь он декларировал вслух реплики своих героев, и всё чаще оставлял реплики Генри пустоте дома, отвечая на них, словно он единственный их слышит.       Он мог сказать, что так выглядит порог безумия. Но все творческие люди алкоголики и безумцы, это часть профессии. Ему нечего стыдится. Шторы надежно скрывают его от внешнего мира, алкоголь греет грудь, и где-то там в его голове живёт образ честного и верного друга, которого у самого Ганса никогда не было в реальной жизни.       Поступить в Йель в свои шестнадцать лет и уже в двадцать два держать в руках диссертацию. Конечно, они все его ненавидели. Недостаточно богат для детишек из других влиятельных семей, слишком скучный для весельчаков, недостаточно умен для того, чтобы считаться исключительным, слишком избалован для тех, кто заработал стипендию, недостаточно искушен для тех, кто любят сыграть в теннис по субботам с ракетками стоимостью в ипотеку.       Он начал ходить в стрип-клубы и тайные бордели, танц-шоу, кабаре, кинк-вечеринки. Там он мог быть собой и никто ни черта не знал о нём. С ними шутили и общались, как с нормальным человеком. Он дышал и вдыхал. Наслаждался греховным и простым, и никакое адское пламя ни разу ни жгло ему пятки.       И теперь он тут. Снова дома. Один, как он и привык. Спасается собственными выдумками и выпивкой перед тем, как его загонят палками под венец. Жизнь прекрасна, мать твою. Аминь!

***

      Последние дни ноября даже не старались прикинуться осенними. Погода стояла такая, что недельные сугробы до сих пор не растаяли. Он уже замечал раньше странную привычку своего соседа ходить пешком, но никогда до этого он не придавал значения тому, что путь он держит по направлению к главному корпусу «Люмон».       А замечать он это начал ровно потому, что мужчина сбавил темп своей прогулки из-за холода и снега. Теперь их графики стали совпадать. После новости о свадьбе мысли Ганса так или иначе разбросаны вокруг да около, то почему бы не начать подмечать странности своего соседа? Он уже разговаривает со стенками в своем доме, и неплохо оправдывает свой алкоголизм, у этого списка есть масса потенциала найти своё продолжение. И продолжение нашло себя очень скоро. Работа, что не приносила ему до этого никаких неудобств, оставила его с новой загадкой, которую ему предстояло решить.       Ганс долго всматривался в зеркало, проводя пальцами по гладким раскрасневшимся губам. Они пекли слабо, но всё же пекли. Это показалось ему жутко странным, но он объяснил себе это тем, что наверно сухость из-за зимней погоды заставила его «интру» обкусывать губы весь рабочий день.       На следующий день он вышел из холла буквально замученный от усталости, каким-то образом его рука болела в запястье.       Потом стало хуже. Ночью в ванной он с трясущимися руками прикоснулся к себе между ягодиц, чтобы за секунду потерять дар речи и почувствовать, как всё внутри него холодеет от ужаса. Абсолютно тот тип ощущения, которому лучше не появляться в твоём теле после долгого рабочего дня. Когда он расправил рубашку перед зеркалом, прямо над сердцем был поставлен крепкий фиолетовый засос размером с Моргановский доллар.       Он тратит массу времени, моясь в душе. Единственное, о чем он может думать, что, скорее всего, это произошло с каким-нибудь другим «интрой» по обоюдному согласию, потому что у него ничего не болит и его тело не укрыто синяками, кроме одного единственного засоса, который невозможно поставить на груди незаметно или насилуя кого-то.       Но может и не нужно, чтобы его насиловали. Может быть ему угрожали и он согласился? Был это кто-то из сотрудников или же начальники? Он переборщил с тем, как одевался на работу? Это привлекло внимание? Господи, они обещали ему, что такие отношения между сотрудниками строго запрещены.       Черт, черт, черт!       И самое главное, что ему нужны эти деньги. Ему нужна эта работа. Он должен подать жалобу, должен уволиться. Но как только его семья узнает, о Кир, они узнают абсолютно… всё.       А если они уже знают? Что если идея с женитьбой Гануша связана с тем, что они видели в «Люмон», события, связанные с другой половиной Ганса.       Стыд сползает с него горячими и холодными волнами. Все проблемы, которые были у него до этого в жизни, не были проблемами. И всё бы было куда терпимее, но черт подери, Ганс даже не был геем. А если бы и был, что невозможно, то он никогда бы не оказался… на принимающей стороне процесса. Это просто глупость. И всё же это был факт. Он мог обманывать себя, успокаивать и утешать, но если он хочет разобраться с ситуацией, то нужно начать действовать.       Он мог бы записать видео своей «интре», но в таком случае Гануш будет сразу же сидеть у него на плече. Он мог бы передать записку с шифром, который бы понял только сам Ганс. Но насколько тот Ганс… вообще Ганс? Ему сказали, что «интры» не помнят, кто они в обычной жизни и что это часть процедуры.       Черт! Ч-е-р-т!       Когда он лег спать, то в голове крутилось слишком много мыслей, и когда он нечаянно задел синяк на груди и он заболел, ему захотелось забыть всё о своей жизни, как забывала его «интра».       Ночью ему снились два рыцаря, которые согласились склонить головы перед бюстом Кира в главном холле. Дядя Гануш отрубил голову Генри, а потом лезвие врезалось в его собственную шею.