Жаль, ты не узнаешь, какой ты вкусный

Глава 1. Добро пожаловать

      Биофак – факультет, на котором вы сможете не только расширить свой кругозор и приобрести знания, необходимые для работы во многих направлениях биологии, ботаники, научно-исследовательской работы и антропологии, но и познакомиться с новыми и интересными людьми, разделяющими ваши интересы и стремление к науке!       Такими словами приветствовала первокурсников растяжка между колоннами в главном учебном корпусе. Тогда Картер, как и многие молодые студенты, отнёсся к этому со скептицизмом, но так оно и вышло. Транспорант не обманул – несмотря на страх перед неизвестностью и незнакомыми людьми, вскоре он смог найти человека, который помог освоиться на новом месте. Симон был третьекурсником и, по непонятным для Картера причинам, взялся курировать его. Точнее, он не курировал его официально, он не был ни куратором, ни тьютором. Но помогал Симон Картеру часто. Так, в первый месяц обучения он по доброте душевной делился с первокурсником готовыми материалами к занятиям, помогал найти кабинеты, а однажды даже остался с ним после занятий в свободном кабинете, чтобы закрепить тему «пищеварительная система человека» по анатомии, которая давалась ему с трудом. В целом-то Картер понимал что и как там устроено, но вот все эти тонкости по типу ворот печени и строения каудальной части желудка… «Зачем нам вообще это изучать, если мы учимся на биофаке? Я хочу ботаникой заниматься, а не анатомией» - раздраженно спрашивал он, снова и снова крутя макет печени в руке в попытках найти серповидную связку. «А человек по-твоему к биологии не относится?» - с усталым вздохом парировал второкурсник.       Симону человеческая анатомия и физиология давались проще всего. Многие интересовались тем, почему он в таком случае не поступил в медицинский, но он чёткого ответа никогда не давал. На этот счёт у его однокурсников сформировалось три мнения: не хватило баллов для поступления; боится крови и грязи, не хочет пачкать руки; не любит работать с людьми. Отчасти все эти гипотезы были правдивы. Но только отчасти.              Если в первом семестре можно было назвать отношения двух студентов приятельскими или даже дружескими, то с началом второго семестра Картер понял – он влип. Оставаясь со своим «куратором» наедине, парень всё чаще ловил себя на том, что смотрит на него, а не на макеты и конспекты. Пропуская слова третьекурсника мимо ушей, его подопечный лишь кивал. Глупо выглядело, конечно, но он надеялся, что Симон этого не замечает. Симон замечал. К счастью их обоих, замечал только Симон, а не весь институт. Ему нравилась эта странная игра в тайную влюбленность (потому что какая же она тайная, если Картер всем своим видом её показывает?). Симон любил видеть то, как этот 18-летний парнишка смотрит на него глазами, полными этого странного огня, хотя сам не понимал природу этих чувств. Сам он никогда не влюблялся, и уж тем более не восхищался так слепо никем.       Нужно сказать, что чувства Картера очень приятно щекотали самолюбие Симона. Он был крайне самолюбив, хотя в стенах института этого можно было с легкостью не заметить. Или пропустить мимо, не желая акцентировать на этом внимание.       Перед выходом третьекурсник всегда подолгу стоял у большого зеркала в прихожей, вглядываясь в отражение. Но причиной не всегда было самолюбование, вовсе нет. Точнее, почти всегда это было самолюбованием. Симон любил видеть в зеркале то, к чему он стремился. Он любил смотреть на себя и думать о том, что он красив. Он любил ловить на себе заинтересованные взгляды, хоть никогда не признался бы в этом никому. Он был довольно закрыт, непопулярен, мнителен, отчасти циничен. Но он обладал тем, что могло бы помочь ему добиться успеха – милой мордашкой.       Однако бывало и так, что парень собирался пройти мимо зеркала, но в итоге просто замирал. Он поворачивал голову медленно, будто боясь увидеть в зеркале что-то, чего там быть не должно. Каждое движение было осторожным и чётким, до невозможного выверенным, как движение руки, рассекающей скальпелем фасции ноги кролика. Не увидев в зеркале ничего кроме себя, Симон обычно подходил к нему ближе, всё так же медленно и с опаской, будто боясь спугнуть своё отражение. Возможно, ему было бы легче, если бы он, наконец, увидел в нём что-то кроме себя. Может, он и не хотел видеть там себя. Может, это его по-настоящему пугало. Симон смотрел в собственные глаза подолгу, иногда застывая у зеркала на такой срок, что опаздывал на занятия. Когда долго смотришь в зрачки собственного отражения, они начинают казаться бездонными, слишком тёмными, неестественно пустыми и глубокими. Они начинают жить. Они начинают дышать.       Резкий вдох сквозь зубы.       Ничего приятного в этом нет.       Как нет ничего приятного в том, чтобы перебирать пальцами петли тонкой кишки, когда твою кожу и уже начинающий подгнивать влажный препарат разделяет один тонкий слой нитрила.       Ничего приятного в этом действительно не было, но именно это так привлекало Симона. Он всегда стремился к этому – запретно-сладкому, пугающему, до дрожи. Он хотел заглянуть страху в глаза. Прикоснуться к смерти. Ощутить её вкус.       Бывало и так, что третьекурсник слишком долго смотрел на своё тело в отражении зеркала в ванной. Он осматривал себя, но не с желанием или придирчивостью. Хотя нет, придирчивость всё же была. Но не как у человека к собственному несовершенству. А как у покупателя в мясной лавке к товару.       Он хотел почувствовать.       Что бы чувствовали препарируемые им трупы, если бы были живы?       И как звучали бы крики и мольбы подопытных морских свинок, извивающихся под его ножом, если бы они могли кричать?       А как бы кричал он сам?       А как бы кричал Картер?              Если в первый год своего обучения Картер мог скрывать свою влюбленность в товарища, то на втором курсе это стало проблемой. Симон, будучи студентом последнего года обучения, не мог общаться с парнем так, как раньше. Он был занят. Или старательно изображал занятость.       Как известно, действие всегда находит противодействие.       Так и отстраненность Симона нашла ответ в Картере.       Влюбленность переросла в одержимость.       Картер всё ещё хотел стать ученым, изучать ботанику, приносить пользу обществу и вносить вклад в современную научную картину мира. Он любил институт, любил своих друзей, семью, своего кота. Но не так сильно, как он любил Симона. Со временем, когда их разговоры свелись к минимуму, а затем совсем прекратились, Картер начал представлять их. Сидя на занятиях, он создавал в своей голове целые картины. То, как он подходит к Симону, здоровается с ним и вежливо интересуется как у него дела. Вежливо, но не навязчиво, чтобы не показаться назойливым или, того хуже, ненормальным. То, как Симон доброжелательно отвечает ему и даже улыбается, а потом зовёт после пар в свободный лабораторный кабинет, чтобы обсудить один из экспериментов. То, как он приходит в назначенный кабинет в назначенное время. То, как инструмент из рук Симона падает на металлический поддон со звонким, оглушающим лязгом. То, как в этой комнатушке, воздух в которой пахнет формалином, разлагающейся плотью, свежей кровью животных и чистящими средствами, Симон прижимает его к одному из стеллажей с инструментами. То, как он целует его, несмотря на слабое сопротивление…       Картер думал об этом, каждый раз утыкаясь носом в ладонь и мысленно презирая себя за такие отвратительные мысли в сторону хорошего человека, который просто помогал ему с учебой. Он ненавидел себя за эти непотребные желания, но не мог перестать думать о Симоне, опасном и резком, впивающегося в его губы как нож впивается в ещё живую, горячую плоть агонизирующего существа.       Он не мог позволить себе воплотить эти сладко-тошнотворные мечты в жизнь, нет, он не мог даже заставить себя заговорить с предметом своего вожделения в коридоре. Проходя мимо, он всегда опускал глаза, потому что иначе не был бы в силах оторвать взгляд от правильных черт лица Симона.       Симон. Симон. Симон.       Это имя было словно выжжено в сознании парня. Мысли о нём, таком недостижимом и желанном, были так же болезненны, как было бы прикосновение раскаленного металла к языку. Мысли о нём заставляли разум Картера метаться в агонии, словно десяток игл пронзал насквозь само его существо. Моральные принципы трескались в сознании второкурсника, усиливая боль. Но эта боль была такой притягательной.       Он хотел бы, чтобы Симон причинил ему такую же боль.              Пересекаясь с Картером в коридоре, Симон всегда рассматривал его. Его потрёпанная одежда, вечно покрытая кошачьей шерстью, его неопрятный внешний вид, его забавно-неловкое выражение лица, появляющееся каждый раз, когда их взгляды встречались. Да даже запах, исходивший от него – кофе, затхлость и немного аммиака (вероятно, кошачья моча). Всё это заставляло «механическое» сердце парня учащать ритм вращения проржавевших шестерёнок. Он не хотел быть с ним. И он точно не любил его. Но он хотел узнать каково это – быть тем, кто сможет завладеть им. Несовершенство Картера привлекало Симона, ведь сам он никогда не мог достичь желаемого идеала. Видеть кого-то более несовершенного и понимать, что имеешь над ним влияние… Вот что заставляло четверокурсника так отчаянно хотеть стать со своим «подопечным» ближе.       Если бы Картер был внимательнее и увереннее в себе, он бы наверняка заметил, как Симон то и дело останавливает на нём взгляд. Иногда он даже замечал его внимание к своей персоне, но не мог понять, что это было не насмешкой, а желанием сблизиться. Он считал четверокурсника слишком умным, слишком идеальным и слишком спокойным, едва ли человеком. Нет, Симон совершенно точно не был человеком в глазах своего обожателя. Со временем Картер стал обожествлять его. Теперь Симон был не просто предметом воздыхания.       Он стал культом.       Картер всё ещё хотел изучать ботанику, стать ученым, приносить пользу обществу. Конечно, он хотел. Он всеми силами старался думать о парне меньше, но это было невозможно. К началу второго семестра Симон стал занимать все мысли Картера. В голове не осталось места ни для чего, кроме него. Его расписание. Его поведение. Его любимая еда. Его друзья. Его увлечения. Его путь до дома. Его адрес. Его семья. Пижама, которую он надевает перед сном, стоя спиной к окну, в которое Картер смотрит из-за забора, почти не моргая. Почти не дыша.       Кажется, что дышать даже не нужно, когда рядом Симон.       Он заменяет ему кислород.       Он заменяет ему семью.       Он заменяет ему его собственную личность.       Симон Симон Симон Симон Симон Симон Симон Симон Симон Симон Симон Симон Симон Симон…       Симон, конечно, замечал, что Картер следит за ним, пока он идёт до дома. Третьекурсник старался быть скрытным, но делал это настолько неумело, что выпускник не мог сдержать усмешки, когда краем глаза видел, как тот прячется за деревом. Это тешило его самолюбие. А ещё заставляло желать разрушить его ещё больше. Картер был жалким в глазах Симона, едва ли человеком. Он хотел посмотреть до какой степени этот червяк восхищается им, на что он готов ради его общества. На что он готов ради его удовольствия. Готов ли он служить ему? Готов ли он умереть для него?              Тяжелое, частое дыхание и лихорадочный шёпот. Грязные салфетки на полу, которые лежат там уже не первый день, наполняя комнату душащим, тяжелым мускусным запахом. Так пахли фантазии Картера, заполняющие его голову так же, как засохшая сперма заполняла собой комнату. Мерзко и похабно. Но так прекрасно.       Желание Картера пахло спермой, смешанной с кровью, лязгом металлических цепей, чужими руками на его горле, сжимающими так, что ещё немного – и он потеряет сознание. Или умрёт. Эти мысли были ему отвратительны, иногда настолько, что он засовывал себе пальцы в рот, проталкивая так глубоко, что начинал блевать прямо на пол, туда, где лежали салфетки, напоминающие ему о собственном омерзении. Теперь комната пахла не только хлорно-аммиачным мускусом, но и тошнотворной сладостью.       Он сидел в компьютерном кресле, быстро и грубо надрачивая, иногда до тех пор, пока не станет больно, пока из глаз не потекут слёзы, пока ладонь не сотрётся до мозолей. Он плакал и кончал. Иногда в салфетку, иногда на пол, иногда на кресло. Он заслужил это. Он заслужил страдать, ведь его чувства к Симону были так омерзительны. Это было неправильно. Неправильно было так страстно желать того, чтобы его «куратор» прижал его лицом к холодной плитке лабораторного пола, так сильно, практически ломая зубы, и силой взял его, разрывая и не обращая внимания на его слабое сопротивление. Это было мерзко, отвратительно, неправильно. Но он хотел этого так отчаянно, что не мог перестать трогать себя. Пальцы снова и снова тёрли покрасневшую от грубой стимуляции головку. Ладонь была скользкой от предэякулянта, а член ныл от назойливых прикосновений.              Желание Симона пахло свежей кровью, сырым мясом, страхом, последними ударами ещё живого сердца, медленно вынимаемого из груди партнёра. Оно пахло болью и слезами. Он хотел слизывать слёзы Картера, пока его рука погружается всё глубже в прорезь в его животе. Он хотел узнать насколько долго сможет прожить человек, если его органы один за другим будут подвергаться нежным и полным любви истязаниям. Любовь для четверокурчника не являлась любовью в привычном понимании. Его любовью было полное воссоединение с объектом его вожделения.       А разве можно воссоединиться с кем-то, не разрушив его изнутри, собственноручно?       Фантазируя, Симон не трогал себя. Он хотел оставить это напоследок, когда его жалкий возлюбленный будет напрасно молить о пощаде. А может, и о продолжении. На самом деле садист надеялся на то, что Картер сам захочет завершить их игру и будет рад отдаться своему мучителю целиком и полностью. В конце концов, Симон не хотел насиловать Картера. Он мечтал о добровольном слиянии, об абсолютном доверии.       Убийство – самая возвышенная форма любви.              В мае, незадолго до выпуска из института, Симон решил, что пора, наконец, пригласить Картера на разговор. Номер его телефона он получил ещё год назад, однако чат был пустым. Теперь там было одно единственное сообщение:              «Приходи в кабинет №105 после занятий. Буду ждать тебя к 19:30.       

- Симон»