Язык
17 октября 2025 г., 13:36
Глава 3.
20:05. Через 1 час и 55 минут охранник должен будет закрыть двери института и отправиться патрулировать здание, если вдруг в нём остались незваные гости. Так что двум студентам, сейчас ласкающим друг друга на столе для аутопсии, стоило бы поторопиться. Но Симон торопиться не хотел. Он хотел наслаждаться телом и разумом Картера мучительно долго, терзая его ожиданием. Он хотел довести его до края, заставить молить. — Ты не против переночевать тут? – как бы шутку спрашивает он у второкурсника, отрываясь от его губ. На что Картер несколько заторможено мотает головой и отвечает виновато: — Не могу, у меня дома кот. Симон не в силах сдержать смешка. Он подцепляет подбородок своей милой жертвы пальцами, немного сжимая его, приподнимая голову вверх, к своему лицу. Не так, чтобы причинить дискомфорт, но так, чтобы Картер понял кто сегодня главный. Чтобы они оба возбудились ещё больше. — Ты считаешь, что я настолько хочу секса с тобой, что останусь ночевать в кабинете? – интересуется Симон, с хитрым прищуром наклоняя голову вбок. Треск. — Н-ну да? Ты ведь тоже хочешь… Второкурсник мямлит растерянно, а его лицо теперь принимает совсем жалобный вид. Как глупо, он был уверен в том, что выпускник любит его. Хоть немного, хотя бы в какой-то степени. Несмотря на то, что он сказал, что не ищет отношений. Ну не может же он заниматься сексом, а тем более в первый раз, с кем-то, к кому не испытывает чувств? — Это ты хочешь, а я – развлекаюсь. Треск. Ледяная искра в смеющихся глазах парализует. - Я уже сказал, мне не нужны отношения. Прекрати надумывать. Лёд под ногами трещал снова и снова, грозя совсем проломиться. Картер балансировал, с ужасом глядя в бездну. В глубину, в которой он точно утонет. — Нет, нет, я просто подумал!.. — Тебе думать не идёт, мы это выяснили ещё год назад. С оглушающим грохотом Картер проваливается в ледяную воду. Дыхание становится быстрым и сбивчивым, лихорадочным. Всё тело – напряженная струна, судорога, отчаянные попытки всплыть. Чтобы выжить? Или чтобы суметь снова пройтись по тонкому льду в тошнотворно-сладостной надежде на падение? Он не любил его. Совершенно понятно, что Симон не мог любить Картера, и, конечно же, Картер понимал это с самого начала. Но хотелось ведь попытаться себя убедить, хотя бы на минуту, что объект его обожания испытывает к нему хотя бы толику той любви, которой окутан сам. Парня невыносимо тянуло к тому, кто не мог разделить его чувств, словно замёрзшего до полусмерти человека тянет к себе недавно разведённый костёр. Обмороженные конечности не чувствуют тепла. И боли они тоже не чувствуют. Запуская руки в пламя, Картер не может согреться, но так хочет. Он так хочет этого тепла, что зайти в огонь приходится поглубже. И ещё глубже, пока он не окажется в самом центре. Вот тогда-то он наконец поймёт, что натворил. Под воздействием жара мышцы тут же сокращаются, сжимаются мягкие ткани, так что кожа лопается быстро, с приятным трещащим звуком. Как курица в духовке на рождество. И пахнет так же приятно – немного подгоревшим, но всё ещё аппетитным жареным мясом. Крики агонизирующего человека смешиваются с этим приятным потрескиванием. Тело уже не чувствует боли – ведь как можно чувствовать, если нервы уже сгорели? – но продолжает стремиться к выживанию. Он хочет жить, конечно, хочет. Но ещё сильнее он хочет прикоснуться к огню, обещающему согреть. — Тебя это не устраивает? Можем остановиться. Теперь Симон говорит, кажется, искренне. Он заботливо интересуется, опуская руку на грубоватое плечо. Он смотрит так, что хочется верить – «может, все-таки любит?». Участливый взгляд и нервное напряжение позы. А ещё до ужаса красивая шея, которую так и хочется целовать. Поэтому второкурсник отвечает с улыбкой: — Нет, всё хорошо. Выпускник не ответил, лишь обманчиво ласково улыбнулся, глядя на Картера с очаровательным прищуром, который делал парня совершенно беспомощным перед своей жаждой близости. «Теперь точно никуда не денется». Мысль, потом – усмешка. Симон знал – он может делать всё, что пожелает. Поцелуи становились всё более развратными, теряя хоть какую-то нежность и подобие любви. Только желание, дикое и чрезвычайно сильное. Языки касались друг друга, поочередно проникая в рот партнера. Их рты не отлипали друг от друга, превратившись в одну чавкающую, мокрую полость. Глаза второкурсника закатывались, когда любимый притягивал его ближе. Эти прикосновения, эта близость разгоряченных тел сводила с ума. Ноги Симона то и дело пробивала мелкая дрожь. Он никогда не думал, что такие мерзкие поцелуи могут творить с его телом такое. Слюна парней смешивалась, заставляя каждого из них глотать густую слизь. Иногда это становилось настолько противным, что к горлу Картера подкатывал ком. Он старался отогнать тошноту, с мыслями о том, что не может позволить себе блевануть при Симоне или, того хуже, сделать это прямо ему в рот. В голове промелькнула мысль о том, как ему повезло, что он давно не ел. Но, несмотря на всё это, целоваться с Симоном вот так было до одури приятно. В его рот проникает слюна, и это омерзительно само по себе. Но ведь это не просто слюна. Это – слюна Симона. Когда Симон говорил с кем-то о поцелуях, он всегда слышал о том, что в этот момент вкус партнера кажется приятным или не ощущается вовсе. Но сейчас парень не мог согласиться с этим утверждением. Рот Картера был кисловато-гнилостным. Гадость – кариес настолько распространился по его зубам, что в слюне было в несколько раз больше лактобацилл, чем должно быть в норме. Каждый глоток слюны – жуткая, но от этого не менее приятная мысль о том, как десятки тысяч бактерий проникают в пищеварительный тракт, спускаясь всё глубже к желудку. В желудке они непременно погибнут, неприспособленные к кислой среде. Но пока что они ползли по пищеводу, вызывая нервный трепет от того, что микробиоты двух людей сливаются в одну, временную, погибающую невероятно быстро, но одну. Слюна второкурсника отдавала железом, но этого было недостаточно. Симону нужно больше. Укус, прямо в центр языка, в очередной раз проникшего в рот четверокурсника. Крепкий капкан резцов зажал чужой язык туго, не давая высвободиться. Зажмурив глаза от резкой боли и промычав в чужой рот, рефлекторно стараясь отстраниться, Картер лишь ухудшил свое положение. Резкий рывок углубил рану. Язык пульсировал тупой, тянущей болью, от которой немела половина рта. Симон удовлетворенно застонал, когда сладковатая кровь хлынула в его рот. Вот он – настоящий вкус его партнера. Слюна – не показатель, слёзы – не показатель, пот – не показатель. Всё это было лишь тенью настоящего человеческого вкуса, привкусом многократно отфильтрованной крови. В этом нет жизни, в этом нет любви. Настоящая страсть, настоящая, сильнейшая любовь – знать вкус крови своего человека. Так, чтобы суметь за две секунды отличить его вкус от вкуса незнакомца. Но, чтобы сравнить, нужен ещё и незнакомец. Такой возможностью любознательный студент пока не располагал. Сжав челюсти чуть сильнее, четверокурсник с упоением смотрел в то и дело закатывающиеся и жмурящиеся глаза своей жертвы, стонущей от сладостной боли. Любви тут нет места. Но есть место крови. Мгновения тянулись как смесь крови и слюны, медленно стекающая по горлу. Насладившись настоящим вкусом своего щенка, Симон выпустил его язык. Но Картер не отстранился. Со слезами на глазах он снова лизнул язык любимого, неловко, извиняясь за то, что пытался вырваться в первые секунды. Такой покорный, такой зависимый, такой возбужденный… Огладив язык парня своим, выпускник разомкнул их губы с тихим хлюпаньем. Нить слюны разорвалась и теперь стекала по подбородкам. Взгляд Картера был подернут дымкой возбуждения. Он смотрел на Симона с преданностью и мольбой. Если он скажет выйти из окна прямо сейчас, Картер непременно сделает это. Сложив средний и безымянный пальцы вместе, объект обожания второкурсника провел ими по своему подбородку, собирая вязкую слизь слюны с вкраплениями крови. Притянув другой рукой голову Картера так, чтобы он склонился к уровню лица Симона, и поднеся два пальца к губам, он прошептал с улыбкой: — Открой. В глазах парня сверкал безумный огонь. Он собирался по полной поиграть со своим обожателем этой ночью. Первый раз должен быть особенным, чтобы запомниться надолго. И он сделает так, что Картер запомнит этот вечер. Не задумываясь не на секунду, парень открыл рот, запуская пальцы Симона внутрь. Склизкие, со вкусом железа и гнилости, они огладили травмированный язык. Острый разряд боли. Картер дернулся и прикусил пальцы Симона. Четверокурсник прошипел от боли, резко хватая партнера за затылок и притягивая, насаживая на пальцы глубже. — Ещё раз укусишь – запихаю в глотку, и тебе это вряд ли понравится. Сладкая угроза, заставляющая Картера проскулить, жалобно глядя на Симона. Член пульсировал, ткань брюк всё сильнее тёрла нежную плоть головки, стимулируя болезненно. Два пальца сжали язык, потирая рану между собой. Стоны, скулёж, всхлипывания. Все эти жалобно-просящие звуки заполнили пространство, пьяня не только Картера, но и его мучителя. Средний палец снова и снова надавливал на место укуса, заставляя парня жмуриться и скулить громче. Издавал ли он эти звуки от возбуждения или от боли? Симона это не особо волновало. Он знал, что Картеру нравилось происходящее, даже если его тело сопротивляется этому. Закончив эту небольшую пытку, четверокурсник решил сразу же перейти к следующей. Крепко удерживая голову Картера в одном положении, Симон начал движения пальцами внутри чужого рта. Мягко, влажно и очень тепло. Парню не терпелось впервые выебать этот податливый рот, но он старался растянуть это мгновение подольше. Не столько для себя, сколько для партнера. Всё-таки и он должен получить своё больное удовольствие перед переходом к «основному блюду». Картер был явно не готов к этому, но и не думал сопротивляться. Он не сопротивлялся бы, даже если вместо пальцев был бы скальпель. По крайней мере, так казалось ему тогда. Симон двигался жёстко и уверенно, проникая глубже. Его пальцы дотягивались до корня языка. Жаль, что не до надгортанника. Он хотел бы увидеть, как Картер давится, закатывая глаза и безуспешно пытаясь вырваться. Ускорившись, Симон трахал рот парня своими пальцами, иногда надавливая на корень, вызывая рвотные позывы. Картер давился, стараясь сдерживать себя. Это давалось ему тяжело, и Симон прекрасно знал об этом. Спустя несколько минут, Картер вперые попытался отстраниться – тошнота начинала становиться невыносимой. Пальцы любимого были слишком глубоко, надавливая на корень языка всё чаще, раз за разом, не останавливаясь. Мерзкое, до жути неприятное чувство подкатывающей к горлу массы дополнялось сводящим с ума удовольствием от собственного унижения. «Он не остановится, если я захочу прекратить». Эта мысль ужасно заводила, подталкивая Картера всё ближе к грани, к тому, чтобы расстегнуть ширинку и начать дрочить – жестко и болезненно. Но он не смел. Да он и не хотел делать это без разрешения Симона. Четверокурсник никогда не говорил ему о том, что он не должен касаться себя без разрешения. Эту условность парень выдумал сам, распаляя своё удовольствие от преклонения и унижения перед объектом обожания. Спустя 5 минут Симону наскучило, и он резко вытащил пальцы изо рта Картера. Нить слюны растянулась от пальцев до губ лишь для того, чтобы, разорвавшись, разбиться о пол кляксой. Тогда выпускник прошептал, всё с той же маниакально-эйфорической улыбкой: — Убери это. Его голос был тихим, вкрадчивым и абсолютно одержимым. Картер с восхищением на грани благоговения смотрел в глаза этого больного, но так горячо любимого человека. Он был прекрасен в своей одержимости. В этот момент Картер понял, что они одинаковы. Просто он одержим Симоном, а Симон одержим идеей абсолютной власти. И влюбленный парень был совсем не против дать ему эту власть. Засмотревшись, Картер не уловил суть сказанной фразы. Он растерянно посмотрел на Симона, стараясь сфокусировать взгляд и сосредоточиться на чем-то кроме собственных грязных мыслей. А в его мыслях сейчас происходило многое. — Что? – растерянно переспросил второкурсник. Вместо ответа Симон спокойно, почти ласково, положил свою ладонь на голову Картера и надавил, заставляя того опуститься на колени. Затем парень крепко вцепился в волосы своего партнера и грубо потянул, так, что лицо второкурсника оказалось почти у самого пола. - Ты пролил слюну на пол. Убирай, - повторил Симон строже. Однако, несмотря на серьезность тона, искорки из его глаз никуда не исчезли. Его взгляд выражал желание, азарт и, возможно… любовь? Или хотя бы какое-то больное, извращенное подобие любви. Картер, на чьей голове всё еще лежала ладонь парня, наклонившегося к нему, ощутил, как к лицу приливает кровь, становится жарко. Симон с ухмылкой заметил, что уши его жертвы покраснели, но ничего об этом не сказал. Пока что. Смущение, стыд, растерянность, отвращение, любовь. Эти чувства заполняли тело Картера, мешая дышать и мыслить. «Он что, действительно хочет, чтобы я лизал пол?» «И я что, действительно буду делать это?» Картер смотрел на лужицу вязкой жидкости ошарашено. В голове промелькнула мысль о том, что Симон просто решил поиздеваться над ним. Не потому, что чувствует что-то, а просто затем, чтобы посмеяться, а потом уйти и больше никогда с ним не видеться. Но ведь, если Карьер не сделает то, чего хочет четверокурсник, он точно уйдёт. Ему было всё равно, насколько унизительным это было. Ему было всё равно, если его любимый просто играл с ним. Он был готов. Второкурсник высунул язык изо рта и кое-как, несмело, лишь кончиком лизнул слюнявую кляксу на прохладном бетоне. Но этого хватило, чтобы тошнота опять подступила. Картер не любит слюни, только если они не исходят изо рта, целующего его. Но любит Симона. Резкая тупая, давящая боль. Теперь Картер был прижат лицом к полу. Выпускник, легко надавливающий подошвой на затылок парня, сказал наигранно недовольно: — Нет, ну так не делается. Если лижешь, то лижи как следует. Казалось, в голове Картера прогремели залпы десятков фейерверков одновременно. Они оглушали, разрывая не только барабанные перепонки, но и само сознание. Самовосприятие парня сейчас трещало по швам. Он уважает себя. Ведь так..? Нет. Это всё чушь. Вот оно - то, чего он всегда хотел на самом деле. Оказаться во власти Симона, быть униженным и сломленным. Приятно. И теперь он окончательно понял, что сделает всё, чтобы угодить ему.
