Семь плюс один

      Ночь выдалась для Юнги тяжелой, липкой, как несвежая простыня. Воздух в комнате не дышал, не шевелился, будто боялся потревожить то, что шевелится в нём самом.        После длительного перелёта тело просит забыться и уснуть от усталости, но разум настойчиво отказывается. Сердце стучит через подушку, как в дверь, которую никто и не откроет. Он крутится, соскальзывает на край, проверяет телефон, и тишина каждый раз выглядывает из экрана. Мысль одна, жесткая, как костяшки пальцев. Даин.        Смешно, конечно. Почти два года, и всё это время её имя как заноза под ногтем. Он выбрал карьеру, ту, что пахнет чужими восхищениями, ожиданиями, мечтами и горечью кофе по ночам. Он выбрал «надо», а не «хочу», и теперь живёт в тонком коридоре из «если бы».        Её руки ещё помнятся плечам, будто там остались отпечатки, как синяки. Её взгляд — чернильная метка на белой странице каждого дня. И поздно. Поздно умничать, поздно звонить, поздно внезапно становиться смелым. Даин где-то в счастливой жизни с другим. А Мин здесь, в темноте, выбирает, верить ли, что она тоже не спит, тоже вспоминает, или снова говорить себе правду, которая глухо над ним смеется.       — Джин, ты не спишь? — шёпот вырывается, как спичка из коробка. Ночник вспыхивает теплом, и тени в углах шевелятся, будто подслушивают. Кровать Джина в другом углу комнаты скрипит.        — Ты странно дышишь. — Джин приподнимается, щурится. — Что с тобой, а? Тошнит? Голова? Задница?       — Всё на месте. — Мин упирается локтями в матрас, садится, и слова идут медленно, как по воде. — Ты же помнишь Даин?       Он, конечно, знает, что её помнят все. От её имени у парней смягчается голос. Это почти обидно. Будто её любили больше, чем его.        — Конечно. — уголки губ Джина поднимаются, но в улыбке нет лёгкости, только настороженность. — А ты чего… снова?       — Я весь день не могу выгнать её из головы. — Юн опускает взгляд, замечая, как у друга дрогнула бровь. Ну вот опять. — Будто мир сжался до одной точки, и эта точка — она. Знакомо тебе такое?       — Нет. — Джин выдыхает коротко, закрывает глаза. — У меня не было девушки, о которой бы я думал постоянно, как ты. Звучит как бессрочный контракт с болью.       Два года. И Юнги стал другим. Собранная, страшная тишина вместо резкого смеха, привычка исчезать вместо привычки приходить. Парни давно поняли, что его нельзя трогать, как шов после операции. И только недавно в нём появилось что-то прежнее. Взгляд, в котором снова загораются лампочки. И вот он снова темнеет. На глазах Джина.        — Я ничего о ней не слышал с тех пор, как узнал про свадьбу. — Юн смотрит в стену так, будто та обязана вернуть ему прошлое, как неисправный автомат монету. — Иногда думаю, что это было враньё.       — Если она сказала это, чтобы надавить, то… — Джин кашляет, глотает воду, по-стариковски морщится. — Прости, но это низко. И ты же не знаешь.       — У меня паршивое чувство. — Мин сдёргивает одеяло, будто оно виновато во всём. Под кожей колет тревога. Опасения. Но если он что-то чувствует, значит не просто так. — Как будто что-то случилось. Не снаружи, а там, внутри.        — У тебя всегда так последнее время. — мягко отвечает Джин. — Если ты за неё так беспокоишься, просто напиши. Спроси, всё ли у неё в порядке. Нормальные люди так и делают. Пишут. Или звонят.       — Я удалил её номер давно. — выдавливает Мин, с той самой виноватой ухмылкой, которая у взрослых мужчин называется «сам себя наказал».       — Инстаграм? — Джин распахивает ладонями очевидность, словно окно. — Далеко не надо бегать.        — Её профиль удалён. — снова виноватая ухмылка. И взгляд, объясняющий Джину, что он не настолько глуп, и уже пытался найти её.       — Родители. Ты знаешь, где они. Зайди, спроси. Её маме ты нравился. — Джин говорит спокойно, но в голосе есть то, чего всегда не хватает : выход.        Юн кивает. Слушает. Правда слушает, как ребёнок слушает сказку не ради конца, а ради обещания.       — Утром заеду. — обещает он коротко, и молча смотрит на Джина. В этом коротком взгляде больше благодарности, чем в любых речах. Отворачивается, прячет голову под оделяло.        Тишина снова ложится рядом, но уже не давит весом, а дышит рядом, как собака у кровати.       — Эй. — уже почти засыпая, крякает Джин. — Только не превращайся опять в привидение, ладно? Если съездишь — съезди. Если напишешь — напиши. Но не исчезай. Ты живой, Мин. Слышишь? И мы рядом.        — Слышу. — шепчет Юнги. И сам себе тоже тихое: слышу.       Закрывает глаза, не от усталости, от дисциплины. Утром снова рано вставать и выглядеть нужно хорошо. Не для себя, для всех.        За веками дрожит свет ночника и мысль: если что-то действительно случилось, я узнаю утром. И, может быть, впервые за долгое время появляется не надежда, нет, маленькая злость. Та, которая поднимает человека с постели и ведёт, когда уже поздно. Злость — это тоже жизнь. И Юнги, как всегда, делает вид, что всё под контролем.       После обеда небо опустилось. Дождь, совсем мелкий, но моросит противно. Юнги сидит в машине за углом дома, где когда-то они с Даин сидела по ночам, потому что не хотели прощаться, а её отец с доброй улыбкой грозил кулаком с крыльца.        Двигатель остыл, воздух в салоне застыл. Он слушал, как тикает стрела часов на панели. Каждый щелчок как толчок изнутри: иди. И он не шевелится. Боится не дверных глазков, не чужих шагов. Боится окончательного ответа, после которого нельзя будет вернуться к привычному самообману: «все под контролем».       Во дворе стоит  машина её отца, узнаваемый силуэт, как старая фотография. Как живой знак. Значит, дом по-прежнему их. Мин прокручивает бесконечные варианты в голове. Дверь  откроет она, в футболке, с мокрыми волосами, или откроет другой, непонятный, спокойный, чужой, или её мать, с той же мягкой привычкой прижимать ладони к груди и называть Юнги милым.        Страх — это не то, что мешает жить. Страх — это то, что спасает от медленного распада. Без страха он бы вломился в дом, взял бы в руки прошлое, как горячую кастрюлю, и обжёгся: «ну и что?» Страх удерживает на краю, пока внутри дозревает злость. А злость ведёт. Ведёт и не спрашивает. Только поэтому выходит, закрыв дверь машины слишком тихо, будто это может изменить исход, и доходит до крыльца. Бросает взгляд на цветы на заднем сидении. Это было лишним.        Во дворе пахнет цветами. Подошва кроссовок скрипит по гравию. Юнги останавливается, вздыхает, медленно, как перед нырком в воду, и нажимает на звонок. Палец застыл, так и не опускаясь.        Дверь открывает я быстро, почти сразу, как будто именно его и ждут в этом доме.        — О, Юнги. — госпожа Сон всплеснула руками, и её голос оказался тем самым домом, куда возвращаются. — Это так неожиданно. — её тепло обняло его без спроса. Он, деревянный, едва не растаял. В её плечо ударилась его прерывистая тишина. — Здравствуй, милый.        — Здравствуйте, госпожа Сон. — он слегка поклоняется, назвав её официально, чтобы не расползтись. Мать Даин всегда встречала его с теплом. — Простите, что беспокою. Я просто хотел увидеться с Даин.        — Проходи, милый. — она отступает в сторону, глазам стало тесно и мокро, и от этого у него внутри что-то резко оборвалось.       Кухня встречает тихим, осторожным  шорохом чашек, как будто посуда тоже торопится на помощь. Принимает в руки чашку кофе, ставит на стол. Отказаться было бы грубо, да и руки ему нужны были для чего-то понятного. Держать край стола, а не собственные мысли. Нога нервно дергается под столом.        Женщина юлит между чайником и сахарницей, садится напротив и, наконец, перестает.        — Я не могу тебе не рассказать. — говорит она, складывая руки, будто молится небу и ему сразу. — Хоть Даин и будет на меня злиться. Она в больнице. Её госпитализировали два дня назад.       Слово «больница» ударило в висок.       — Что с ней? — перебивает Юн, даже не дослушав. Сердце сбивается с ритма, нога дергается сильнее.       — Даин много должна тебе рассказать. — женщина качает  головой, и слёзы, тяжёлые, капают на ладонь. — Но сейчас она очень слаба. Я была у неё утром.       Он кивает механическим жестом, как у солдата в строю. Женские слёзы всегда были для него красной тряпкой, не злили, а делали беззащитным. Юнги кладет  ладонь поверх её ладони. Тёплой, дрожащей.       — Я заеду к ней. — тихо, но так, как говорят клятвы. — Только скажите, что с Даин?       — После рождения малыша у неё появились проблемы со здоровьем. — голос срывается, хрипит. — Она сильно ослабла. Два дня назад потеряла сознание, когда гуляла с сыном.       Мин моргает. Мир вокруг скрипнул, как тормоза на льду.       — У Даин родился сын? — слова режут воздух.         Пауза. В этой паузе у него под кожей пробегает  холодок, и всё, что внутри, снова сжимается. Это звучит больно.        — У вас родился. — госпожа Сон кладет ладонь ему на волосы, так, как делают это только матери. — Это твой сын, Юнги. Инсу милый мальчик. У него твои глаза.       Воздуха будто не стало. Стало тесно, жарко, и нелепо, как будто он надел рубашку задом наперёд. И удавку на шею. Он услышал себя со стороны. Лёгкий смешок, неуместный, сухой.             — Я. — он сглатывает, язык стал крупной костью поперек горла. — Я могу его увидеть?        Юн чувствует дрожь по всему телу. Не верит услышанному, хотя слышит собственными ушами. Все как в бреду.       — Идём. — улыбается  женщина сквозь слёзы. — Только тихо. Он крепко спит, но лучше его не беспокоить. Парень у нас характерный и очень громкий. Ему десять месяцев.       Перед дверью детской он машинально заходит в ванную, будто родительский инстинкт срабатывает моментально. Вода на ладонях слегка остужает голову. Быстро стирает капли бумажным полотенцем слишком тщательно, как будто стирая все последние два  года, чтобы не тронуть ребёнка своими тревогами.        Комната встречает молчанием, которое не давит, а греет. Маленькая кроватка, мягкие игрушки вокруг, фотографии на стенах, на которых Даин с ребёнком. Её улыбка настоящая, не для камеры. И ни одного мужского плеча рядом. Нигде.       В кроватке крошечный, пухлый медвежонок, будто его только что аккуратно вырезали из зефира.       — Это мой сын. — шепчет он, быстро вытирая рукавом глаза, которые почему-то решили, что сейчас можно. Даже нужно. — Я стал отцом, сам того не зная?       — Да, милый. — женщина проводит ладонью по его спине тем самым движением, которое глушит пожар в груди. — Ты стал отцом. И должен был об этом знать. Я тысячу раз твердила об этом Даин, но ты же знаешь её характер. Упрямая. Гордость её броня и её тяжелая ноша.       — Инсу. — Юнги опускает палец в кроватку осторожно, проводя по крохотной ножке. Пальчик сына чуть шевельнулся, пятка дрогнула. — Привет, малыш.       Во рту младенца зашевелилась соска, будто тот отвечал: я тебя слышу, но еще ничего не понимаю.        Юнги замирает и смеется, но бесшумно, плечами, как давно не смеялся.       — Он такой славный. — голос срывается и стал глубже. — Мой.  Даже не верится.       — Помни, Юнги. — госпожа Сон наклоняется, заглянув  в лицо внуку и в лицо мужчине рядом. — У тебя есть право видеть его когда угодно и сколько угодно. Я ещё тысячу раз поговорю с Даин. Она тебя любит, Юнги. Просто очень обижена и очень напугана.       Слова достигают его с задержкой, как звук после молнии. Он кивает, но мысли уже перестраиваются, как мебель, когда в дом привозят новую кровать. На первом месте сейчас не разговоры, не оправдания, не старые раны. На первом месте он. Его сын.       Он наклоняется  сильнее, почти уткнувшись лицом в мягкий бортик. Узнает себя с детских фотографий и все еще не верит.        — Мы можем поехать к ней вместе? — спрашивает Мин, не отрывая глаз от маленького лица. Голова сама нашла плечо госпожи Сон. И это успокаивает. — Я должен её увидеть.       — Поедем. — она кивает. — Пока Инсу спит, мы с тобой пообедаем. Ему осталось меньше получаса, он долго не спит днём. Я соберу его, и поедем.       — Спасибо. — кивает он, с благодарность, которая выходит уставшей. — За всё. За то… — отмахивается рукой, не найдя слов. — Что не закрыли дверь.        — Мы свои. — просто отвечает госпожа Сон. — Ты всегда был для нас своим.        Он едва чувствует вкус еды. Иногда взгляд сам убегает на фотографию в рамке с выписки из роддома.       Потом суета, простая, как арифметика. Подгузники в сумку, влажные салфетки, маленькое одеяло, автолюлька, соска, ключи. Мир становится неизвестным ему. Ребёнка перекладывает осторожно. Инсу поморщился, но до конца не проснулся. Юнги держит люльку так, будто несет крошечный храм.        — Готов? — спрашивает госпожа Сон, запирая дверь. — Только не спеши, привыкай, что в машине самое дорогое.       Он вздыхает . Внутри поднимается волна ответственности, и она распрямляет его спину.       — Готов. — Юн идёт к машине не оглядываясь, не спуская глаз с люльки, где лежит тот единственный, кто совсем скоро назовет его не по имени, а папой.        В голове только дорога, больница, ответы, которые будут резать, бить по больному и лечить одновременно.       — Я зайду первая, мне нужно её подготовить. Даин будет ругаться, но ты не обращай внимания. — мягко, почти шёпотом, говорит госпожа Сон и осторожно принимает Инсу из его рук.       Пальцы сына цепко держат  за указательный, и Юнги на мгновение застывает, вытягивая палец медленно. медленно. Кивает коротко, как присягу.        Садится в кресло напротив палаты, сжимая виски ладонями. Один день. И жизнь провернулась на полный оборот. В голове новый распорядок. Подгузники, термометр, ночные кормления, расписания гастролей, которые больше не важнее колыбельной. В план «потом» внезапно вошёл человек с пухлыми щеками, его лицом и именем Инсу.  Теперь Мин — не только Шуга, один из семи айдолов. Он — отец. И в нём уже растёт дерзкая мечта быть тем, к кому бегут первыми. Тем, чьё «всё будет хорошо» действительно всё исправляет.       Дверь приоткрывается. В просвете шорох шагов матери.       Даин, полусидя на кровати, улыбается так, как улыбаются после долгого дождя первому лучу солнца. И к ней явился тот самый луч солнца.       — Привет, мой персик. — шепчет она и утыкается носом в розовые щёки, пахнущие молоком и чем-то родным. — Мам, ты уже соскучилась? — её пальцы сжимают материнскую ладонь , и у этой теплоты свой, отдельный домашний дух.       Она прижимает сына к себе и сразу улавливает, что второй визит за день  не только ради поцелуев в макушку. Глаза матери блестят особым блеском.       — Мам? — прищуривается Даин, склонив  голову. — Признавайся, что ты сделала?       — Родная, отдай мне внука. — мама протягивает  руки, не споря и не объясняя. Даин медленно отпускает, чтобы не задеть катетеры. — У тебя гость.       Даин переводит  взгляд к двери туда, где на секунду исчезает мама. Хмыкает, пожимает плечами. Ничего не понимает, но беспокоится поведением мамы. И в следующую секунду в дверях появляется он.       У Юнги на лице растерянность, на её резкая бледность. Он краснеет, словно его поймали на слишком личном. Она чувствует, как сердце бьется со скоростью света. И всё лишнее рухнуло само: обиды, недосказанности, ночные тирады в пустоту. И объяснять нечего, достаточно видеть, как он держит их сына. Как меняется у него осанка  на более ответственную. И как не изменились глаза, те самые, за которые она когда-то упрямо полюбила.       — Юнги. — произносит она одними губами. Голос срывается на шёпот и слезу.       Он садится рядом. Одной рукой неловко, но надежно удерживает Инсу, другой букет цветов, что всё-таки был кстати. Протягивает ей. Затем пустую руку. Их пальцы сцепляются. Даин бросает короткий взгляд на руки, будто только что осознала, что протянула ему руку машинально.        — Не говори ничего, ладно? — он улыбается растерянно, по-старому, и эта нелепая улыбка больно кольнула память. В нём осталось всё, что когда-то нравилось ей. — Просто выслушай меня.       — Юн, не нужно песен о любви. — тихо, без злости. Обычная просьба. — Я понимаю, почему ты пришёл. Я никогда не запрещу тебе участвовать в жизни Инсу. Никогда. Но о любви не говори.       Ему и не нужно было задавать вопросов. Она всё видела по глазам, и вопрос, и страх услышать ответ.       — Ты отказался от меня. — продолжает Сон, не прячась. И не пряча свою обиду. — Я это простила. Я только хотела, чтобы ты был счастлив. Но от сына ты не отказывался, ты не знал. Потому приходи, когда хочешь. Я буду рада. — последние слова из неё будто вырываются вместе с шумом всех прошлых бессонных ночей.       — Я не буду петь. — он криво усмехается, глотая слишком громкую правду. — Я буду просто говорить. Я не имею права ни обвинять тебя, ни копаться в подробностях. Но хочу знать, почему ты решила скрыть от меня рождение моего ребёнка? Неужели я настолько хреновый, что не заслужить знать?       — Я боялась. — ответ прозвучал сразу, как будто она репетировала его давно. Возможно, так и было. Юнги должен был узнать, и она это понимала. — Не хотела портить твою жизнь и твою репутацию. Это ведь то, за что ты больше всего держался.       — Это мой сын. — Юнги не повышает голос, он просто стал тяжёлым. — Я должен нести ответственность. Должен был знать с первого дня. Быть рядом. А меня не было. Это неправильно, Даин. Разве ты этого не понимаешь?       Он кипит не от гордости и злости. От боли и обиды, что на маленьких, хрупких и любимых плечах пришлось нести то, в чём должен был быть он. И ещё от жёсткой мысли, что тайну практически невозможно удержать. Мир прожекторами светит в окна. Давить будет всех, сына, её, его. Но больше всего Даин и Инсу.       — Я была неправа, прости. — она сжимает его ладонь сильнее. — Но и ты меня пойми. Я стала мамой раньше, чем успела стать взрослой. Это огромная ответственность. А учитывая, кто отец, я испугалась вдвойне. Ты был в армии. Я думала, что у тебя начнется другая жизнь, другая девушка, туры, сцены. Я выбрала тишину и спокойную жизнь ради него, потому что люблю его больше жизни.       Он смотрит на Инсу, тот хлопает глазами, как бабочка крыльями.        — А меня? — вырывается у Юнги прежде, чем он успевает спрятать вопрос. — Меня ты любишь?        — Это неважно. — шепчет она, и глаза тут же наполняются. Важно. Хочется громко кричать «люблю». Но что-то не даёт. — Нас связывает только Инсу. Остальное в прошлом.       — Нет. — он качает головой мягко, но упрямо. — Ничего не в прошлом. Не для меня. Я люблю тебя. И не смогу простить себе, что отпустил. Не прощу, но всё равно буду любить.       Она не спорит. Никто не победит в этом споре, кроме тишины. И Юнги. Она не думает, не мечтает, не стоит иллюзий. Просто верит, потому что его глаза никогда не умели врать, даже когда он старался.       — Ты будешь прекрасным отцом. — улыбается Даин и кладет голову ему на плечо. Пальцы её нащупывают маленькую ладонь, и они втроём на секунду замыкаются в цепочку. — Я мечтала сказать тебе это ещё до того, как появился Инсу.       — Я буду не только отцом. — он касается её лица тыльной стороной пальцев, как будто боится оставить след. Наклоняется и целует, медленно, не торопясь. Не боясь её реакции. — Я буду мужем. Если ты дашь мне шанс. Я докажу, что ты не ошиблась.       — Ты делаешь мне предложение в палате? — она смеётся  вполголоса и тянется за вторым поцелуем, понимая, что всё, чего не хватало для полной картины — его глаз, его губ, его смеха и голоса. Его глупостей. Его рук. Его. — Раньше ты был романтичнее.       — Предложение будет таким, о каком ты не мечтала. — обещает он, прикладывая её ладонь к своей груди, туда, где сердце бьется слишком честно. — А пока скажи только одно. Шанс? Да?       — Я заранее согласна, Мин. — она смеясь шмыгает носом, потревожив Инсу. Малыш морщится и плачет. — Ох, папочка , кажется, кому-то пора есть и спать. У мамы в сумке молоко, позови её.        — Справлюсь. — кивает Юнги, и в голосе у него неожиданное спокойствие. Знает, что за дверью его ждёт спасение. Руки сами находят верный ритм, покачивают, гладят ручку. Он поднимается, укачивая малыша. — Когда тебя можно забрать?       — Через три дня. — улыбается Даин, с желанием успокоить ребенка, но капельница не дает ей встать. — Удачи, папочка.        Он останавливается на пороге, оборачивается как тот, кто наконец-то идёт туда, где его ждут.       — Даин. — тихо, просто, без украшений. — Я люблю тебя. Скоро вернусь.        Она кивает, и слеза, не успев упасть, поймалась в его улыбке.       Иногда счастье пахнет молоком, и у него кряхтит маленький нос. Оно не любит громких клятв, у него свой язык. Молоко, тёплые ладони, ночные дежурства, покачивания, колыбельные и крепкие руки. Те крепкие руки, которых так не хватало рядом.        — Я знаю. — ответ проходит сквозь приоткрытую щель в двери. — Иди. Сын уже командует вселенной.       Госпожа Сон кидается к ним сразу, тем же сосредоточенным лицом, каким женщины веками держат мир.        — Давай, я возьму. — она забирает Инсу, укладывает в люльку, протягивает в руки Юнги бутылочку. — Ты справишься? Я иду оформить пропуск для тебя, чтобы тебя не гоняли охранники.       Он кивает и садится в кресло, придерживая бутылочку. Пальцы автоматически находят телефон, но экран остается темным. Хочется позвонить всем и никому. Менеджеру, который начнёт считать риски, парням, которые сделают вид, что шутят, а потом принесут молча детские пелёнки, заодно и самому Юнги, «старому», как его часто зовёт Чонгук, который выбрал карьеру вместо любви. Чонгук обязательно спросит : «Что скажешь, герой?». Ответит : «Ошибся. Исправлю».             Набирает сообщение менеджеру: «Буду недоступен три дня. Не обсуждается». Удаляет «не обсуждается», но не отправляет, палец зависает. Рано. Сначала они трое.       Даин устало улыбается, но в этой улыбке что-то настолько теплое, как плюшевое одеяло из детства.        — Он только ест и спит. — Юн улыбается, поморщив нос, когда Инсу выплевывает бутылку. Что делать дальше он не знает, но подсказка совсем близко.        Даин поправляет уголок одеяла, что-то тихо шепчет на ушко, и Инсу улыбается, закрывая глаза.        — Он любит, когда ему шепчут всякие глупости.       — С этим я точно справлюсь. — усмехается Юнги. — У меня их склад.        Он прижимает сына к груди намертво, уверенно, как будто так делал всю жизнь. Инсу фыркает, вздыхает и утыкается носом  в его футболку, оставив мокроватый кружок, как печать.       — Смотри. — шепчет Мин, не отвлекаясь. — Это наш секретный код. Круг на сердце.       — Не заговаривай ему зубы.  — смеется Даин, снимая с лица прядь волос. — У нас в семье мужчины хитрят с первого дня. Особенно мой брат.       Он садится на край кровати, всё ещё держа сына одной рукой, а другой накрывает пальцы Даин. Кожа под его ладонью горячая  и живая, как доказательство того, что это не только в голове. Все происходит на самом деле.        — Слушай. — говорит быстро, тихо, как на секретном брифинге. — Три дня и ты дома. У нас дома. Я всё организую. Я поставлю охрану у дома, договорюсь с врачом. Куплю всё. — запинается, глупо улыбается. — Что нужно, и что не нужно, но успокаивает родителей.       — И то, что гремит. — добавляет Даин. — Чтобы дедушка ворчал.       — Обязательно. И кроватку. Хотя. — он смотрит л на Инсу, который щурится, как старик. Напоминает Джина, который всегда делает так же. — Думаю, он будет спать на мне.       — Ты не выдержишь. — качает головой Даин.        — Я уже выдерживаю. — пожимает плечами. — Смотри.       Они оба молчат, слушая, как мелкий сон перекатывается в груди ребёнка. В палату заглядывает медсестра: «Только по десять минут». Юнги кивает, как ученик. Медсестра уходит, оставив после себя запах спирта.       — Я боюсь. — вдруг говорит Даин. Ровно, спокойно. — Не за нас. За него. Я не хочу, чтобы его лицом кормили интернет и чтобы он учился прятаться раньше, чем ходить.       — Я тоже боюсь.  — отвечает Юнги честно. — И поэтому сделаю всё, чтобы его никто не трогал. А пока… — он улыбается, касаясь губами маленького носика. — Мы будем прятать его под одеялом из бабушкиных сплетен. Это мощнее любого пиара. Моя мама будет на седьмом небе, когда узнает.        — Ты говоришь смешно. — она вздыхает, но уголки губ предают её. — И слишком уверенно.       — Я имею право. У меня сегодня повышение из идиота в отцы. — Мин подмигивает малышу. — Прими мои искренние поздравления, сын.        Она тихо смеется. И смех  отзывается  в мониторе короткими зелёными прыжками.       — Я всё ещё злюсь на тебя. — шепчет Даин и сразу сжимает  его пальцы сильнее. — И всё ещё люблю. Но первое проще.       — Согласен. — кивает Юнги. — На злость нужны силы. Значит, ты в порядке.       Они сидели молча смотря друг на друга, пока медсестра снова не показала в дверях халат, как белый флаг: «Пора». Юнги нехотя передает Инсу в руки Даин. Всего минута, а руки на секунду остаются пустыми и тяжелыми одновременно.       — Я приду завтра. — говорит он, поднявшись. — Если можно.       — Только никого не приводи. И без цветов. От них голова болит.       — Я принесу тишину и спокойствие. — обещает он. — И суп. Я сам приготовлю. Ну, или приготовит Гук, а я принесу.        — Уже честнее. — улыбается Даин, когда он нежно целует в макушку.        Он шагает к двери, оборачивается.        — Я хочу, чтобы сразу после выписки мы жили вместе. Но не буду давить. Я просто буду рядом. Ежедневно. Незаметно.        — Ты не умеешь незаметно. — говорит она с нежной усталостью. — Но попробуй.       — Попробую. — Мин кивает. — И спасибо тебе за сына. Это самое важное. Я рядом. Всегда.        Она кивает в ответ, и в этом кивке их первая общая молитва.       В коридоре гремят  каталками. Он идёт медленно, как по воде, и ловит своё отражение в стекле пожарного шкафа: взъерошенный, с покрасневшими глазами, с улыбкой, которую ни один менеджер не распишет в графике, которую никогда не увидят на фотографиях и в эфирах. Он останавливается, достает  телефон. Пишет коротко парням: «Я стал папой». Ставит точку. Стирает. Пишет снова «Я сегодня узнал, что у меня родился сын. Всё расскажу вечером . Мне нужна ваша помощь». Отправляет.        Ответы посыпались сразу: смайлы, шок и мат от Намджуна, сердечки, неприличные советы от Чонгука и обещания угроз в адрес мира, если кто-то посмеет мешать, от Хосока. Юнги улыбается. Мир, кажется, готов. Почти сразу звонок от Чимина. Рядом Тэ, с глазами, полными шока и непонимания, но на лице ярко выраженная, теплая улыбка.        — Эй, Юнги, мы не можем терпеть до вечера. — вопит Чимин, приближаясь лицом к камере. — Давай, покажи нам.        — Скажи, что это не шутка, я уже заказал всякое детское барахло. — Тэхён складывает руки в мольбе. — Мы должны сегодня увидеться, выпить пиво и поговорить. Или теперь тебе нельзя пить пиво?        — Я покажу всего на секунду. — Мин улыбается, наводит камеру на люльку, лицо не показывает. Волнуется. — Я ведь не кормлю его грудью, Тэхён. — громкий смех Юнги и ножка дергается. Он ласково кладет поглаживает сына рукой. Пак едва не плачет, не отрывая любопытный взгляд. — Поэтому, с тебя пиво.       Никто не спрашивает, кто мать ребенка. Все верно убеждены, что это Даин. Все знают, что Юнги — однолюб, и за время их разлуки не был замечем ни с одной другой.        — Тогда до вечера, Юн. — парни машут руками. — И прими наши поздравления. Мы счастливы, когда счастлив ты. Мы всегда рядом.       Слова не ранят. Греют. Помогают. Придают сил. И слышать это — лучшее, что можно услышать от друзей, которые стали большой семьей.        На первом этаже, у автомата с кофе покупает самый плохой напиток в своей жизни. Держит горячий стакан, и понимает, что впервые за много лет он не спешит. Он, человек — график, отменяет внутри себя расписание. Теперь у него другие дела.       — Юнги. — шёпотом зовёт госпожа Сон, нагоняя его мелкими шагами. — Я договорилась, тебя пустят к ней завтра в любое время. — она помедлила, глядя на него так, как смотрят, когда впервые видят в мальчике мужчину. — Ты держишь его как будто всю свою жизнь.       — Это он держит меня. — отвечает он, усмехнувшись. — Я только делаю вид.       Юнги вздыхает глубоко, до хруста в спине. Внутри всё стало слишком просто. Купить детское кресло, найти хорошего врача, подготовить комнату, приготовить суп для Даин, молчать, когда будет тяжело, и говорить «я люблю тебя».        Зеркало заднего вида ловит его взгляд. Он не отводит.       — Если вы не против, я заберу сегодня Инсу? Я справлюсь, вы можете не волноваться. Ко мне на случай чего прибегут много нянек. — обращается к госпоже Сон.        — Ты уверен? — она волнительно улыбается. — Тогда нужно заехать домой, я дам тебе все необходимое для него и объясню, что нужно делать. В любом случае можешь позвонить мне в любое время.        Он кивает, трогаясь с места. До вечера нужно успеть купить кроватку и всё, что нужно. И в этом он находит забвение. Это отвлекает от всего, что накопилось за последнее время.       Начало отцовства — это невероятный переворот. Быть рядом смыслит не громкое присутствие, а бесконечные мелочи. Поменять подгузник в три часа ночи, найти врачебный номер, терпеть чужие советы и почти не иметь свободного времени.        Юнги понимает, что впереди не несколько часов для сна, а нескончаемая смена догадок и попыток понять, как втиснуть в звёздный график новый ритм, ночи с ребёнком, репетиции, интервью, рейсы, семью.        Выхватив из сумки инструкцию, он сидит с баночным молоком в одной руке и с телефоном в другой, изучая процесс кормления еще раз, как хирург перед операцией. В инструкции было всё, и ничего о том, как успокоить себя, когда ребенок смотрит на тебя так, будто знает твои грехи. Инсу лежит в его руках словно залог, хрупкий, важный, требующий бесконечного внимания. Его лицо краснее, предвещая плачь. Номер Даин  светится на экране на всякий случай.        — Папа здесь. Рядом. — шепчет в ушко, сам не привыкнув еще к слову «папа».        Инсу шевелится, мотает головкой и, не делая драмы, засыпает глубже, уткнувшись в его грудь. Юнги остается сидеть на диване с горячим комком на груди, слушая тиканье часов и собственный пульс.       Телефон взрывается звонками. Хлопнуло уведомление от группы. «График. Конференция. Релиз».       — Юн, у нас контракт, реклама, съемки,концерты. Ты не можешь просто… — голос менеджера в ухе звучит бетонно. Он давит, колышет пространство вокруг, и каждое слово весит тонну. И дальше счета, цифры, обязательства и недовольства вежливо завернутые в «пойми нас».       Юнги слушает, ничего не отвечает, как будто пытается удержать баланс между обязанностью и личной правдой. Пока не слышит в ответ на молчание: «Ты что, сейчас слабеешь?»        — Я должен. Точно так же, как вы требуете, чтобы я был на сцене, сейчас я требую дать мне время. — это не каприз, не уход от ответственности.       Он должен уйти ненадолго, чтобы перестроить жизнь, чтобы поставить всё на свои места. Юнги понимает, что это шаг не в сторону от своих обязанностей, а шаг к тому, чтобы быть собой. И только так он сможет вернуться на сцену не пустым, а наполненным тем счастьем, которое ждёт дома.       — Это непросто. — проговаривает наконец менеджер после долгой паузы. — Но мы решим. Ты дай знать, если что нужно.       Юн сбрасывает звонок, и по его спине проходит то лёгкое, но страшное облегчение. Странное ощущение легкости, что давно не чувствовал. Мир, где каждый шаг измерен контрактами, вдруг принял новое условие.       Он учится кормить, купать, менять памперсы, заказывать детскую мебель. Каждое новшество приносит и  смех и слёзы. То он роняет соску в суп, когда пытается разогреть смесь, то не может понять, как застегнуть ремни в автолюльке.       Даин наблюдает за ним как за маленьким по видео. Видит его усталым, растерянным человеком, который постепенно перестает бояться взрослеть.        В её глазах всё ещё живет страх и осторожность, но с ним уже ничего не стоит бояться.        — У меня новый аромат. — кричит в телефон, когда Даин громко смеётся, наблюдая за процессом смены одежды. — Я весь в детских запахах.       — Это значит, что теперь ты пахнешь еще вкуснее. — смеётся она, и в голосе звучит удивление и нежность.        Вечером, когда коридор дома напоминал склад детских вещей, в гости заглянули парни.       — Это для тебя. — Чонгук буквально впихивает в руки партию подгузников, как будто вручает подарок на День Рождения.       Мин принимает их, чувствуя себя одновременно героем и заложником ситуации. Он знал, что это произойдет. Они знают друг друга как свои собственные мысли, дыхание, как внутренние шутки, которые никто больше не поймёт. А Чонгук самый предсказуемый из всех.       — Отлично, Чон. — бормочет Юнги, разглядывая коробки и пакеты, брошенные парнями на пол. — Теперь мой дом превратился в фабрику подгузников и детских вещей. У меня целый арсенал.       — Согласен. — отвечает Чон, серьёзно кивая. — Но помни, у этого арсенала есть преимущество, ни один фанат не сможет тебя напугать так, как ребёнок в пятом часу утра.       Мин вздыхает, пытаясь удержать ровный вид, но внутренне смеется. Всё это — друзья, подгузники, маленькие руки Инсу, неожиданный хаос, создаёт странную гармонию.       Чонгук хитро улыбается, будто только что завершил миссию поиздеваться над Юнги.       Они толпой входят в комнату без приглашения, как люди, приходящие без уверенности, что позволено, но их глаза быстро находят младенца и они быстро затихают. Юнги, привыкший к аплодисментам, нашёл в своей новой роли аплодисменты другого рода, тихие, искренние, которые получает сейчас от парней.       — Ты серьёзно? — спрашивает Чонгук, поглаживая пальцем крошечную ладошку. Его глаза расширяются от удивления, а голос дрожит чуть больше, чем следовало бы взрослому человеку. — Это твой сын? Теперь нас семь плюс один?       — Ты что, не видишь? Это мини-версия Юнги. — вмешивается Чимин толкая младшего в спину, ожидая своей очереди дотронуться до ребенка.       — Мой. — отвечает Юн просто. Его голос не требует одобрения, но внутри горит тихий стебель гордости. — Думали, я пошутил?        Парни предлагают помощь глупыми способами, но с любовью. Чонгук обещает быть ночной няней, Тэхён привозить еду и помогать с кормлением, Намджун охранять от назойливых журналистов, Чимин заваливать дом игрушками, и к пакетам и коробкам в коридоре добавляются не только пакеты с пивом, но и пакеты с кучей детских игрушек и принадлежностей. Главные модники подготовились заранее, накупив разные костюмы и много детских носков на любой случай.        Джин просто не обращает на них внимания, держа на руках Инсу.        — Мин младший. — смеется Джин, прижав ребенка к груди. — Через пару лет Тэхён научит тебя ковырять в носу. А я научу тебя круто одеваться, петь и танцевать. Они ничего из этого не умеют.       Парни не понимают всё, но понимают главное, у их брата — сын, и это святое.        — Парни, пока тишина, ладно? — просит Юн строго.       Они кивают, и это обещание. И не потому что мир должен быть идеально справедлив, а потому что в их груди случилась дружеская, даже родственная мягкость, та, что остаётся за сценой.        Дружба в этом деле не словесный пост. Это практично. Это тоже любовь.        — Чонгук, срочно доставай пиво, стресс зашкаливает. — бормочет Джин, когда Инсу цепляется за волосы.       — Давай сюда, Джин, я тоже хочу его подержать. — Намджун не уверен в своих действиях, но осторожно берет ребенка на руки, придерживая голову.       — Я увидел эту сову в магазине и влюбился в неё. — Тэхён мягко кладет игрушку в угол кроватки. — Юн, можно я сделаю пару снимков? Это для нас, на память о первой встрече.  — глаза Тэ просят разрешения, как ребенок просит конфету. Юнги кивает.        Тэхён тут же отдает телефон в руки Юнги, забирая у Намджуна ребенка.        — Давайте, вставайте все рядом. — шепчет Тэхён, аккуратно положив палец в ладошку Инсу. — Творится чудо. Когда он подрастет, он будет в восторге от того, сколько у него было нянек.        — Представляете, теперь мы — тайный клуб нянь. — шутит Хосок, кривляясь на камеру и пританцовывая на месте. — У нас будет рукопашная тренировка по подгузникам.       — У тебя рукопашная? — усмехается Чимин.       — У меня всё рукопашное. — отвечает Хосок.       Пока парни шуршат на кухне, Тэхён успевает сделать еще серию черно-белых фото. На одном снимке маленькая ручка в большой руке Тэхёна, на другом Инсу на груди Юнги. Это не для прессы и соцсетей, а для альбома и целой истории.        Когда Инсу громко кричал, в комнату заглянул Чимин. Он был тем, кто умеет читать по глазам не только детей, но и взрослых. Пак принёс с собой немного притягательной, какой-то даже детской нежности.       — Надо спеть ему что-нибудь. — предлагает Чимин, присев на краешек дивана и осторожно заглядывая в кроватку. — Это поможет.        Он запел, и голос его быстро успокаивает Инсу не хуже, чем материнское тепло.        Юн сжимает в руке единственный бокал пива, который может себе позволить, закрывает глаза, позволив себе пустить слезу не от боли, а от облегчения. Смотрит на этих людей, на своих парней, и чувствует  благодарность, которую трудно выразить словами.       — Вы лучшие, парни. — говорит тихо, просто, и в его голосе ни капли сценической бравады. Только тёплая, влажная правда.       — Мы — семья, старик. — отвечает Намджун, и это слово прозвучало не как объявление, а как договор о вечности.       Друзья — это те, кто приходят не потому что надо, а ради того, чтобы спрятать тебя от ветра и дать тебе носовой платок, когда ты плачешь.        Юнги чувствует, как старые страхи утихают, а на их месте растёт нечто важное. Не идеальная репутация, не плотный график, а ежедневная маленькая работа, кормить, держать ночью, быть рядом. Ему было не всё равно, кем станет Инсу, он просто был счастлив, что вокруг него люди, которые знают цену тишине и умеют поддерживать. Это те же люди, с которыми он делил сцену, свет и комнаты, теперь они делят тишину и ответственность. Это дороже любых аплодисментов. И каждый из них по-новому понял значение ответственности.        — Ну что. — тихо говорит Джин, хлопнув в ладоши, глядя на всех. — Миссия выполнена, мы его уложили. Теперь нас ждёт пиво.       Прошло два месяца. Теперь к его машине во дворе прибавилась еще одна, машина госпожи Сон. Они собираются вечерами небольшой семьёй. Приезжают и парни. Не из любопытства, а из желания провести больше времени вместе.       Совместный ужин, разделение обязанностей, ритуал «кто утром идёт к врачу», «кто укладывает спать». И во всем этом Юнги чувствует себя счастливым. Их мир был тихим и полный обещаний: кормить, укладывать, оберегать, учить смеху, терпеть бессонницу.       Но не все шло гладко. Появился тонкий шорох извне, фотограф на углу, слухи в интернете.        — Я согласен. — сказал он однажды, когда менеджер предложил взять паузу.       В ответ ему предлагали компромиссы. Интервью, где он «правильно» расскажет о семье, с фильтрами и постановкой. Он молчал. Ему не хотелось превращать реальную жизнь в обработанное изображение. И тогда принял решение взять перерыв.       Он держал Даин за руку и это было важнее контрактов, голосов, аплодисментов. Не все было решено. Впереди ещё множество разговоров со стафом, с фанатами, с самим собой. Будут и беды и интервью, попытки нажиться на их приватности, упрёки и сомнения. Но рядом с любимой женой и сыном мир приобрёл другую меру.       И этот мир вокруг Юнги теперь научился работать с ним. Телефоны звенели реже, потому что он сам выключал его. Всё равно волна из внешнего мира не утихала. Кто-то пытался выдавить из них историю, кто-то угрожать. Но рядом была семья и парни, которые стали не просто семьей, а щитом.       Одной ночью, когда дом стал тихим, Юнги впервые сел за ноут, открыл пустую страницу и начал писать. Это было скорее что-то личное. Он печатал о страхе, об обещаниях, о том, как недели разделяли мир на «до» и «после».        Музыка медленно подтягивалась сама собой. Он вернулся с прежнюю рутину.        — Ты снова пишешь? — спросила Даин, заглянув в комнату, держа чашку тёплого чая. Обвила шею, коротко пробегалась по строчкам.        — Да, я должен вернуться. — Юн держит её за руку, отрываясь от экрана. — Я хочу дать обещание. Не только тебе, Даин, но и сыну. Я обещаю, что вернусь на сцену, но не вместо того, чтобы быть отцом и мужем. И я буду петь для него, когда он попросит. Я буду жить для музыки и для вас одновременно.       Даин рассмеялась, понимая, что теперь его почти не будет рядом. Грехи прошлого не исчезли, но стали реже гореть на свету, потому что он стал тушить заботой и маленькими ежедневными действиями.       Где-то между концертами, тихими укачиваниями, между страхом и любовью, Юнги понял одну вещь, простую и страшную одновременно: быть отцом и хорошим мужем  — это не только дар. Это обязанность, которую нужно принимать снова и снова, каждый день, каждую минуту, даже когда хочется убежать на сцену и спрятаться в аплодисментах. Теперь аплодисменты были другими. Они звучали в его сердцебиении, в детском вздохе и смехе, в поцелуях и объятиях жены, что означали мир и настоящее счастье.