Призраки литературы

***

В классе пахло мелом и вечной скукой. Учительница литературы — женщина с голосом, который умел превращать даже любовную лирику в инструкцию по технике безопасности, — торжественно зачитала строки: «До свиданья, друг мой, до свиданья…» — Ну, ребята, — строго подняла она глаза, — о чём это стихотворение? Класс оживился, словно репетировал заранее. — О любви! — отчеканил Вовка с первой парты. — О прекрасной жизни! — мечтательно вздохнула Маша. — О дружбе! — наугад крикнул кто-то из задних рядов. И тут в углу что-то негромко загрохотало. Тень вытянулась вдоль стены и обрела очертания мужчины в поношенном пиджаке, с русыми кудрями и усталым взглядом. Есенин. Он молча подошёл к стене и со всего размаху стукнулся головой об штукатурку. БУХ. Посыпалась побелка. — Ай-ай-ай… — простонал дух, — да ведь всё больше о смерти писалось, о тоске, о петле… Учительница, не заметив призрака, продолжила лекцию: — Видите, как поэт возвышенно говорил о радости бытия! БУХ! — снова ударился Есенин. Стена задрожала, а шторы на окнах колыхнулись. — Ребята, — неуверенно поднял руку Серёжа с последней парты, — может, это всё-таки… ну… о грусти? О смерти? — ДВА! — отрезала учительница. — ДВА ВАМ ВСЕМ! — возопил Есенин и с грохотом опрокинул книжный стенд, обрушив «Золотую коллекцию классики» прямо на кафедру. Ученики прыснули от смеха, а учительница побледнела и прижала к груди журнал. Есенин, подняв с пола потрёпанный томик, с тоской пробормотал: — Хоть кто-то бы понял… Он вздохнул, затянулся призрачной папиросой и растворился в воздухе, оставив после себя лёгкий запах перегара и мокрого снега. *** После очередного «бума» об стену и падения стенда с книгами Есенин вылетел в школьный коридор, сквозь стены — и оказался в пустоте. Там, на лавочке меж мирами, сидел Маяковский: в плаще, с сигаретой, лоб нахмурен, в глазах — вечная усталость и раздражение. — Володя… — простонал Есенин, обмахиваясь призрачной папиросой. — Я больше не могу. — Что опять? — устало спросил Маяковский. — Они читают мои стихи про смерть… и отвечают: «О любви и прекрасной жизни». — Ха! — хрипло засмеялся Маяковский. — Да тебя ещё неплохо понимают. Моё читают и говорят: «Это про рекламу советских лифтов и плакатов». Есенин плюхнулся рядом. — Я уже всю стену головой пробил. Книгами зашвырял. А они всё равно: «радость бытия»… — А ты их прямо так и бей! — оживился Маяковский. — Я бы на твоём месте в доску ударился, чтоб мел полетел. — Да пробовал! — Есенин в отчаянии зажмурился. — Они думают, это спецэффекты! Маяковский затянулся и выпустил дым кольцами. — Брат, зря ты переживаешь. У нас с тобой карма одна — нас всегда будут трактовать не так. — Ну а что делать-то? — с тоской спросил Есенин. Маяковский хитро прищурился. — Пойдём вместе. Завтра твой урок литературы. Ты бьёшься головой об стену, а я сверху с карты России спрыгиваю. Вот они и подумают, что революция началась. Есенин хмыкнул. — Володя, ты неисправим. — А мы оба, Серёжа, неисправимы. В этом и фокус. *** После того злополучного урока весь класс сидел на перемене, как после бури. Книги кое-как сложили обратно, а на стене всё ещё красовалась свежая трещина. — Это что вообще было?.. — прошептала Маша, держа в руках учебник как святыню. — Полтергейст, — уверенно сказал Вовка. — Но не простой. Литературный. — Призрак Есенина, — мрачно добавил Серёжа. — Я же говорил, это про смерть! Слух разлетелся по школе быстрее, чем «списать у отличника». На следующий день в коридоре уже шептались: — Слышал? У восьмого «Б» Есенин стену головой пробил! — Ага. Говорят, теперь на каждом уроке будет приходить. — Если ещё раз кто-то скажет «о прекрасной жизни» — он глобус разнесёт. Учительница сделала вид, что ничего не произошло, но с тех пор говорила о Есенине заметно тише, иногда косо поглядывая на стену. А ребята стали подшучивать: — Представляешь, контрольную по лирике пишешь… и сзади *БУХ-БУХ*… — А если не угадаешь тему, он дневник в форточку выкинет. И только Серёжа с последней парты сидел с серьёзным видом и шептал в пустоту: — Мы поняли, Сергей Александрович. Честно. В ответ в классе тихо зазвенело стекло в окне, и кто-то будто вздохнул… *** Слухи подтвердились: Есенин действительно остался. Теперь он являлся не только на литературе, но и на других уроках. На алгебре он тоскливо шептал: — Ах, жизнь моя, жистянка… какие ещё уравнения? И сдувал контрольные с первой парты прямо в окно. На географии, услышав слова про «равнину средней полосы России», тяжело вздыхал и садился на глобус, отчего тот начинал жутко скрипеть и катиться по классу. На физкультуре Есенин вообще вышел на новый уровень — встал в угол спортзала и драматично бился лбом о шведскую стенку. — Господи, хоть здесь отстань, — умолял физрук, но дух лишь горестно закурил призрачную «Беломорину». Ученики привыкли: если в кабинете вдруг пахнет перегаром и морозным воздухом — значит, Есенин рядом. — А что, удобно, — хихикала Маша. — Никаких кондиционеров не надо. Со временем призрак превратился в неофициального «маскота» школы. Его начали изображать на мемах в классном чате («*Дети отвечают про любовь — Есенин: БУХ!*»), а однажды даже повесили плакат «Сергей, не трогай стенд с книгами!» — после чего он, конечно, скинул его первым делом. А на линейке 1 сентября директор с каменным лицом произнесла: — В этом учебном году мы гордимся тем, что наша школа богата традициями… и духами великих поэтов. Где-то сбоку тихо *бухнуло*. Учителя сделали вид, что ничего не слышали.