Бармен в моем любимом баре.

Проснулся он резко — словно что-то выдернуло его из вязкой, липкой тьмы сна. Горло пересохло, голова гудела, будто внутри черепа кто-то раскачивал тяжелые цепи. Танос медленно открыл глаза, и первое, что он почувствовал — это пустоту рядом. Холодная, неестественная пустота постели, которая, казалось, ещё недавно дышала теплом чужого тела. Он протянул руку, машинально, сонно, будто проверяя, не ошибается ли. Но простыня справа была смятая, остывшая, пахла чужим шампунем, табаком и кожей. «Наверное, на кухне…» — пробормотал он себе под нос, но собственный голос показался чужим и осиплым. Тело слушалось плохо: похмелье забивало суставы гвоздями, каждое движение отзывалось гулом в висках. Он сел, прикрыл глаза ладонью, пытаясь собрать мысли, но в них крутилась одна вязкая паутина: где Нам Гю? С трудом поднявшись, он пошел по квартире. Шаги гулко отдавались в тишине. В гостиной — пусто. Стол, на котором осталась открытая бутылка виски, бокал с недопитым напитком. Пепельница с сигаретой, догоревшей до фильтра. На диване — кофта Су Бонга. — Нам Гю? — позвал он, но голос упал в тишину, как камень в воду. Никакого отклика. Танос машинально направился в коридор. На мгновение ему показалось, что сейчас увидит его кеды — такие простые, белые, с чуть стертой подошвой. Но коврик у двери оказался пустым. Лишь его собственные ботинки стояли в углу. Он остановился, вцепился пальцами в косяк. В груди что-то провалилось, будто изнутри выдернули опору. Он не хотел верить — просто не хотел. Может, Нам Гю спустился за сигаретами? Может, вышел на минуту? Может… Танос вернулся в спальню, сел на край кровати, долго смотрел на телефон на тумбочке. Движение руки было каким-то неестественным — как будто он крал что-то у самого себя. Экран вспыхнул, и белый свет резанул глаза. Он открыл мессенджер и чат с Нам Гю. Пальцы набрали «Ты где?» — машинально, на автомате. Но сообщение не отправилось. Рядом с именем всплыло серое, холодное: «Был в сети очень давно». Он моргнул, долго смотрел на экран, не понимая. Будто бы слова были написаны на другом языке. Ещё раз набрал: «Позвони мне». Нажал. Опять то же самое. И только тогда он стал осознавать. Заблокировал. Нам Гю заблокировал его. Он сидел, зажав телефон в ладонях, и пустота внутри постепенно наполнялась шумом мыслей. Как будто тысячи голосов одновременно начали шептать ему на ухо, разрывая голову. «Почему он это сделал? Почему ушёл? Почему заблокировал?» И вдруг из глубины памяти, с мерзкой четкостью, всплыло: — Жаль, что ты парень… Эти четыре слова, сказанные на выдохе, с виски на языке и туманом в голове стали петлей на его шее. — Господи, какой же я идиот… — прошептал он в тишину. В груди зашевелился страх. Не тот, с которым он жил каждый день — страх потерять сцену, фанатов, свободу. А новый, куда страшнее. Страх, что он потерял именно его. Нам Гю. Он вскочил, будто его подбросило. Не раздумывая, начал одеваться. Нашел футболку, натянул джинсы, рывком выхватил куртку с вешалки. Мысль билась в голове только одна: найти его. Немедленно. Плевать, что утро, что он не в форме, что голова раскалывается. Плевать на все. Он поедет в клуб. Там он точно будет. Где ещё? Ключи звякнули в руке. Танос уже стоял у двери, но вдруг замер. Как будто весь пыл, вся злость и решимость в одно мгновение провалились. Внутри разверзлась яма, и в неё упал он сам. А если Нам Гю не захочет его видеть? Если он не выйдет даже из подсобки? Если просто отвернется, как будто его не существует? Если скажет что-то холодное, окончательное — то, чего Танос боится больше всего? Мысль о том, что его могут оттолкнуть, разорвала остатки смелости. Он медленно стянул куртку с плеч, и та с глухим шорохом упала прямо на коврик в коридоре. Танос развернулся и пошел обратно. Шел тяжело, как будто каждое движение давалось с усилием. Вернулся в гостиную, плюхнулся на диван, где ещё вчера все было иначе. Где они сидели слишком близко, где он чувствовал его дыхание, его руки, его губы. Он затылком уперся в спинку и закрыл глаза. Будто хотел отключиться, перестать видеть стены квартиры, которые давили на него своей пустотой. Но стоило закрыть глаза — и в голове вспыхивали картинки, ярче, чем любой сон. Первый поцелуй. Он помнил его до мелочей. То, как все началось, казалось, почти случайностью. Или игрой. Провокацией, в которой он, как всегда, чувствовал себя мастером. Он думал: «Ну что, парень, проверим, выдержишь ли?». Он был уверен, что сможет легко отшутиться, рассмеяться, оттолкнуть в нужный момент. Он привык держать контроль, привык сам решать, насколько близко к себе подпустить кого-то. Но стоило их губам коснуться, как мир вокруг перевернулся. Это была не шутка, не игра. Это был удар — резкий, как ток в мокрых пальцах. Настоящий. Такой, от которого кровь мгновенно побежала быстрее, от которого стало жарко в груди и холодно в висках. Настолько настоящий, что Танос испугался. Он вспомнил этот страх сейчас — с той же силой. Вкус его губ, горький и сладкий одновременно. Тепло, которое пробежало по телу, сжало в кулак желудок и грудь. И паника, мгновенная, оглушающая: «Нет. Нет, нет, нет, это неправильно. Нельзя». А потом — желание. Сильнее любых «нельзя». Сильнее страха. Сильнее привычки отталкивать. Так было всегда. Каждый раз, когда он подходил ближе, в нем бушевала эта двойственность. Одна половина его хотела уткнуться в это тепло, раствориться, забыть про весь мир. А другая — шипела, требовала оттолкнуть, убежать, выстроить стену повыше. Это противоречие сводило его с ума. Он сжал руки в кулаки, костяшки побелели. Боялся он не Нам Гю — нет. Боялся себя. Того, каким мог стать рядом с ним. Он боялся перестать быть тем, кого все знают. Рэпером. Суровым, независимым, вечным гулякой. Тем, кто говорит в лоб, кто пьет и смеется, когда другим не до смеха. Он привык к этой броне. К образу, который сам построил и в котором давно жил, словно в чужой коже. И вот теперь — Нам Гю. Человек, который шаг за шагом разбивал эту броню. Не словами — взглядом. Жестами. Простыми, обыденными фразами, от которых у Таноса дрожали пальцы. Он наклонился вперед, локти уперлись в колени, пальцы заскребли по волосам. В висках гулко пульсировало. Он чувствовал себя маленьким ребенком. Будто у него впервые в жизни отобрали что-то важное и сказали: «Больше не вернем». Страх был оглушающим. И все же внутри жила другая мысль. Маленькая, упрямая. Она крутилась, не давая покоя: «Если я сейчас не встану и не пойду к нему — я все потеряю». Но он не поднялся. Он сидел, прибитый к дивану, словно его держали цепи. Глаза уставились на столик, на котором все ещё стояли их бокалы. Он помнил, как пальцы Нам Гю дрожали, когда тот прикуривал, как быстро и резко он втянул дым, будто пряча в нем свое смущение. И как он улыбался уголком губ — так, что внутри становилось тепло. И какими горячими были его губы. Танос закрыл глаза и шумно выдохнул. Мысли снова вернулись к слову, от которого для него всегда начиналось все. «Свобода». Для него свобода была воздухом. Всей его жизнью. Свобода не отвечать никому. Свобода уходить, когда хочет. Свобода не держать обещаний, если они давили. Он жил так всю жизнь. Даже сцена для него была свободой — там он мог кричать все, что угодно, и ему хлопали. Но сейчас, впервые, слово зазвучало иначе. А что, если свобода может быть и с кем-то? Не свобода от — а свобода с. Свобода быть с ним. Не притворяться, не держать маску, не думать каждую секунду о том, кто и что скажет. Просто быть. Он дернул плечами, будто хотел сбросить с себя эту мысль, но она липла, как вторая кожа. Не отпускала. — Дурак, — сорвалось с его губ. Голос дрогнул. — Чертов дурак. Он поднялся и прошелся по комнате. Каждый его шаг отдавался глухим эхом в груди, каждое движение было резким, почти злым — будто он пытался вытрясти из себя липкую тяжесть, распороть её силой, но чем сильнее старался, тем крепче она держала его. Воздух казался пропитанным чужим присутствием: легкий запах одеколона все ещё висел в тишине, цеплялся за стены, за мебель, за его собственную кожу. Таносу казалось, что стоит вдохнуть глубже — и он снова окажется в той самой ночи. В памяти вспыхивали образы один за другим: темные глаза Нам Гю, полные вызова и упрямства, мгновения, когда этот взгляд смягчался, и от этого становилось ещё больнее; поцелуи, что прожигали тело огнем, — от шеи до самых ребер, — и дрожь, которую он не мог скрыть; касания, осторожные и жадные одновременно, такие реальные, что Су Бонг почти чувствовал их сейчас на своей коже и понимал: пока он сидит здесь, все меняется. Разрушается. Но стоит ли идти сейчас? Он представил, как войдет в клуб, где ещё нет людей, только персонал. Кто-то просто посмотрит, кто-то покосится украдкой, кто-то спросит вслух, зачем он пришел так рано. И найдется тот, кто усмехнется: «Вернулся за Нам Гю?» И тут в голове Таноса всплыло самое страшное: он увидит его — Нам Гю. Но что если тот развернется и уйдет? Сразу, без слов, без взгляда. Просто повернется и исчезнет в дверях, оставив Таноса стоять с лицом, полным растерянности и страха. Он не столько боялся чужих шепотов и насмешек, сколько он боялся потерять самого Нам Гю, того человека, который смог проникнуть сквозь его броню. А что если этот страх станет реальностью? Желание спрятаться, уйти в тень, сразилось с потребностью идти вперед. Он не хотел показаться слабым. Но именно это, именно боязнь потерять, делало каждый шаг таким тяжелым. Каждый мускул, каждая клетка тела кричали: «Не показывай себя таким», а сердце шептало: «Не отпусти его». И Танос понимал: даже если он ступит за порог клуба, все может закончиться одним мгновением — Нам Гю отвернется и уйдет. И это мгновение будет тяжелее любого публичного осуждения. Он сидел, глядя в тишину, и впервые за много лет чувствовал себя по-настоящему слабым. Он, Танос, который всегда умел подняться, отшутиться, спрятаться за громким смехом и наглой ухмылкой, теперь был просто человеком, который упустил важнейшее. Человеком, который понял, что свобода — это не то, от чего он бежит, а то, что он мог бы разделить. С ним. Мысль пульсировала, грызла, как назойливая заноза: «Я боюсь не потерять себя, я боюсь потерять его». И именно в тот момент, когда он, опустив голову, уже собирался подняться, в кармане джинс резко раздался звонок. Резкий, громкий, будто выстрел. Танос дернулся, вытащил его невероятно быстро — сердце ухнуло вниз, в груди вспыхнула надежда. Он почти видел перед глазами имя, которое так хотел увидеть. Но экран высветил другое. Холодно и безжалостно. «Сэ Ми». Танос замер, словно его дыхание застряло в груди, а весь мир сжался в этом однообразном, безжалостном свете. Сердце скрутилось в узел, и он почувствовал, как внутри все сжимается, будто кто-то ударил его в ребра. Он сжал зубы и поднял трубку. Руки дрожали, но не от страха, а от злости, от ненависти к самому себе, к своей слабости. — Алло, — голос вышел хриплым, будто прокуренным ещё сильнее, чем обычно. — Су Бонг? — бодрый, но осторожный голос Сэ Ми прозвучал на другом конце. — Напоминаю: через две недели у тебя концерт в «Пентагоне». Большой сольник. Надо собраться, отрепетировать, все отточить. Ты же помнишь? Танос закрыл глаза, стараясь не дать эмоциям прорваться наружу. «Пентагон». Эти стены, где каждый взгляд Нам Гю словно прожигал его насквозь, где каждое прикосновение, каждый смешок, каждый шепот оставлял отметину на коже. Сердце билось так сильно, что на миг перехватило дыхание. — Помню, — процедил он, стиснув зубы. Внутри него все закипело: злость, обида, боль, беспомощность. Он сжал телефон так сильно, что костяшки побелели. Слабак. Он мог выйти на сцену перед сотней глаз, держать микрофон и кричать слова, от которых зал сходил с ума. Но перед одним человеком — он ноль. Перед ним — трус. — Ты там нормально? — голос Сэ Ми вырвал его из мыслей. — У тебя тон такой, будто ты стены грызешь. Он усмехнулся, но смех вышел сухим, надломленным, без юмора. — Скажи мне, Сэ Ми… — начал он тихо, боясь услышать самого себя. — Как признаться в любви? На другом конце повисла тишина. Сэ Ми замерла. Никогда прежде она не слышала Таноса таким — не холодным, не артистичным, а сломленным, почти умоляющим. — Что?.. — её голос дрогнул. — Ты серьезно? Он провел рукой по лицу, зажал волосы в кулак. Глаза горели красным, дыхание было частым и прерывистым. — Как понять, что ты точно любишь? — выдохнул он резко. — Что это не иллюзия, не минутное желание, не слабость? Как понять, что это оно? Сэ Ми молчала. Он слышал каждый её вдох, каждую паузу. В этом молчании Танос почувствовал всю тяжесть своих слов, и оно было похоже на петлю — сжимало горло, не давало говорить. — Су Бонг… — наконец произнесла она осторожно. — Если ты задаешь себе этот вопрос, значит, ты уже знаешь ответ. Эти слова врезались в него острее любого удара, оставляя внутри глухую боль и дрожь, словно весь мир на мгновение перевернулся. Он закрыл глаза, стиснув зубы, ощущая, как в груди снова закипает ярость — злость на себя, на страх, который заставил сказать те слова прошлой ночью. — Я слабак, — прошептал он, не заботясь о том, слышит ли кто-то. В трубке повисло молчание. Сэ Ми хотела что-то сказать, но не решилась. Она впервые слышала его настоящего, не сценического Таноса, а Су Бонга. — Ладно, про концерт помню, не переживай — буркнул он и сбросил звонок. Телефон упал рядом с глухим звуком. Танос налил себе в стакан виски, но не притронулся. Пальцы дрожали, а внутри было пусто. Мысли застряли на словах Сэ Ми: «Если ты задаешь себе этот вопрос, значит, ты уже знаешь ответ». Он уставился в янтарную жидкость. Отражение в стакане — измученное, злое, разбитое лицо. Виски казалось прозрачной ловушкой, отражением его собственного бессилия. Вдруг он резко оттолкнул стакан. Виски расплескалось, темное пятно растеклось по столу. Танос вскочил и зашагал по комнате, как зверь в клетке, каждое движение — резкое, почти злое. — Черт! — рявкнул он, срываясь на крик. — Я же должен был сказать! Должен был! Он остановился у окна. В мутном стекле отражалось его лицо — будто совсем чужое. Телефон все ещё лежал на диване, холодный, безмолвный. Су Бонг взял его и провел пальцем по экрану, будто это могло оживить связь, вернуть назад возможность не говорить тех слов. Он открыл пустое окно для сообщения. Пальцы дрожали, набирая, стирая и снова набирая слова. «Я дурак. Прости» — стер. «Я хотел сказать тебе главное…но испугался.» — удалил. «Мне плохо без тебя» — стер. «Ты нужен мне» — стер. «Ты слышал меня ночью. Я был не прав» — стер. Каждое удаленное слово рвалось внутри, оставляя рубцы. Наконец он написал одно: «Пожалуйста» Долго смотрел на него. Жалкое, ничтожное. Не то. Не то, что могло все объяснить. Он закрыл глаза, смахнул это слово и оставил экран пустым. Телефон он бросил на стол так резко, что тот едва не упал. Он сел, уставившись в пространство. Внутри снова звучал один и тот же вопрос: как признаться? Как сказать так, чтобы он понял, что это правда? Но ответа не было. Только пустая квартира, тишина, и удары сердца, звучавшие словно барабаны тревоги.