Бармен в моем любимом баре.

Нам Гю согласился остаться, хотя напряжение буквально исходило от него волнами. Он сел на диван, будто на чужое место, — сдержанный, сжатый, настороженный. Взгляд его то и дело скользил по комнате, по гитаре, по листам с песнями, лишь бы не задержаться на Таносе. Рэпер тем временем, стараясь казаться непринужденным, налил им обоим виски. Бутылка глухо звякнула о край стакана, он протянул один Нам Гю, а вслед за этим — пачку сигарет. — Давай расслабимся, — сказал Танос с чуть виноватой улыбкой, — сегодня только мы вдвоём. Нам Гю промолчал, но взял сигарету из пачки. Первые глотки виски обожгли горло, сразу разогрев грудь и размывая усталость дня. В голове стало тяжелее, мысли путались, а в душе поднималась та самая тоска, которую проще было прятать за холодностью. Но алкоголь делал хуже: вместе с грустью он приносил и желание забыть всё. Хоть на вечер. Забыть, что он злился на Таноса за каждое забытое мгновение, которое они проводили вместе, за каждый обрывок памяти, который оставался только Нам Гю. Они говорили о мелочах. Про музыку, про клуб, про то, что на прошлых выступлениях аппаратура снова хрипела, а свет слепил так, что после концерта оставались белые пятна перед глазами. — Эти колонки снова перегорят к следующему месяцу, — пробормотал Танос, словно жалуясь в пустоту. — Я же говорил, что они старые, а они упрямо тащат их на каждый чёртов сет. Нам Гю хмыкнул, откинувшись на спинку дивана: — Ты жалуешься на них каждый раз, но поешь громче и громче. Может, дело не в колонках? Танос усмехнулся, подхватывая и радуясь даже такому колкому ответу: — Ага, значит, виноват я? Ну ладно… Может, просто мир не выдерживает моей гениальности. Нам Гю в ответ лишь закатил глаза, но его губы расплылись в легкой улыбке. Их разговор держался на таких обрывках, как на тонкой нитке. Танос намеренно цеплялся за ерунду: за то, как охрана слишком шумно переговаривалась в зале, за то, как кто-то уронил стакан прямо на бите, за то, что кто-то в толпе пытался перекричать музыку. Любая мелочь годилась, лишь бы слова не закончились. Лишь бы тишина не повисла между ними так, что от неё стало бы нечем дышать. Нам Гю ощущал, как опьянение постепенно затягивает его в мягкую, вязкую пучину. Будто весь мир стал теплее и тише, углы стерлись, звуки приглушились, а кожа — слишком чувствительной. Тело налилось тяжестью, но сердце било в груди слишком быстро, как будто оно пыталось догнать трезвость, которая давно осталась позади. Он хотел злиться на Таноса, хотел держаться холодным и отстранённым, но алкоголь подтачивал эту защиту, ломал привычные стены. Вместо ярости в груди поднималась какая-то тоскливая, нежданная тяга. Хотелось шагнуть ближе, оказаться рядом, почувствовать его дыхание, его тепло — забыть хотя бы на миг, что он злился за каждое забытое слово, за каждую утреннюю пустоту после ночных признаний. — Знаешь… — голос Таноса разрезал минутное молчание. Он наклонился чуть ближе. — Ты всегда такой серьёзный. Даже когда я пытаюсь шутить… Нам Гю поднял взгляд и молча кивнул в ответ. Танос продолжал рассматривать его, бесстыдно и одновременно трепетно скользить взглядом по чужому лицу, обводя каждую черту медленно, вязко. Раскрепощенный после крепкого виски, он выпалил: — Ты… очень красивый, — продолжил рэпер, и голос его впервые стал мягким, почти трепетным. В нем не было ни игры, ни вызова. — Серьезно. Даже несмотря на то, что редко улыбаешься, все равно...невероятный. Я все время думаю…не могу перестать думать о тебе. Слова врезались прямо в сердце. Нам Гю замер, чувствуя, как виски разливается по венам горячими волнами, подталкивая к тому, о чем он боялся даже думать. На одно короткое, предательское мгновение он позволил себе ощутить — что его тянет к этому теплу, что хочется шагнуть ближе. Но защита вспыхнула мгновенно. — Хватит, — выдохнул он, вскинув ладонь, будто ставил стену между ними. Голос звучал ровно, но предательская дрожь пробежала по последним словам. — Ты пьян, Танос. Это только слова. Завтра ты даже не вспомнишь, что сказал. Он резко отвел взгляд, будто спасался бегством. Щеки горели — от алкоголя, от стыда, от скрытой слабости. Хотелось поверить этим глазам, слишком искренним, слишком открытым. Хотелось остаться в этом тепле. Но именно это желание было самым страшным. Оно ломало изнутри, превращало злость в невыносимую тоску. — Я лучше поеду домой, — сказал он резко, будто рубил ножом, и встал с дивана, делая пару шагов к выходу. — Тебе стоит отдохнуть. Танос смотрел на него молча, и в этом взгляде было понимание, что за колкими словами скрывается не только злость. Там была и грусть, и желание, которое Нам Гю так отчаянно пытался задавить. — Не уходи, — сказал Танос тихо, почти неслышно. — Не сегодня. Нам Гю замер. Эти слова больно зацепили, будто вытянули наружу всё, что он так старательно прятал за усталостью и холодным лицом. В груди кольнуло тоскливое желание — остаться, позволить себе поверить хоть на миг. Но вместе с этим поднималась горечь, тягучая и жгучая. Он тяжело выдохнул, но всё же сел обратно. — Ты говоришь это слишком легко, — произнёс он с кривой усмешкой, в которой слышалась усталость, но не радость. — А мне потом жить с этим. Танос напрягся. В его взгляде мелькнула паника, будто он чувствовал: ещё одно неверное слово — и Нам Гю сорвётся, уйдёт, исчезнет. — Потому что ты важен, — настаивал он, голос сорвался на хрип. — Не как все. Ты думаешь, я бросаю слова на ветер? Нет. Я… — Важен? — перебил Нам Гю, и голос его дрогнул, едва заметно, как надлом. Он поднялся, резковато, неуклюже из-за выпитого, но в этом движении было столько скрытой боли, что Танос невольно отпрянул. — Вот оно как… — голос Нам Гю прозвучал глухо, в нём не было силы, только усталость, тяжелая, липкая, как похмельное утро. Он повернулся всем корпусом к Таносу, и это движение отдавало обречённостью. Пальцы дрожали, но кулаки он не сжимал до конца, словно сам не имел права на вспышку. — Ты каждый раз говоришь одно и то же… — тихо произнес он, будто жаловался не собеседнику, а самому себе. — «Ты важен. Ты особенный». Красивые слова… всегда только слова. А потом — пустота. Он усмехнулся — криво, горько, без радости. — Ты целуешь меня в клубе, шепчешь «люблю»… — слова звучали пьяно, сбивчиво, но без крика, как признание в бессилии. — А потом на следующий день смотришь на меня так, будто ничего не было. Будто я сам это выдумал. — Он замолчал, отвёл взгляд, мотнул головой. Алкоголь окончательно спутал мысли, но именно это раскрыло внутри всё накопленное. — И это снова, и снова, и снова… — Нам Гю говорил мягко, но за спокойствием пряталась боль, от которой перехватывало дыхание. — Думаешь, я не помню? Думаешь, я могу просто выкинуть всё это из головы? — Он сделал шаг ближе, но не с вызовом, а скорее устало, будто хотел дотянуться до правды. Его руки дрожали, дыхание было неровным, но взгляд — серьёзным, тяжелым. — Я терплю твои выходки, вытаскиваю тебя из грязи, довожу до дома, прикрываю тебя… — голос дрогнул, и он резко провёл ладонью по лицу. — А потом вижу, как ты обнимаешь и целуешь других. Прямо у меня на глазах. И всё равно делаю вид, что мне всё равно. Он тяжело выдохнул. В этом не было взрыва, крика — только глухая, затяжная боль, уставшая от молчания. — Но мне не всё равно, — сказал он тише, почти шёпотом, и в голосе прозвучал надлом. — Мне никогда не было всё равно. И именно это душит. Я не могу носить всё это дальше. Танос тяжело смотрел на Нам Гю. Его глаза блестели, в них смешались стыд, боль и страх, как будто каждая эмоция пыталась вырваться наружу, не находя выхода. Он сделал шаг вперёд, но тут же остановился, словно невидимый барьер сдерживал его, удерживая на безопасном расстоянии. — Пустые слова?.. — голос его был глухим, с оттенком вины, дрожащим, почти жалобным. — Ты думаешь, я не мучаюсь? Думаешь, мне легко? Я сам порой не понимаю себя…иногда я боюсь того, что чувствую! Он поднял руки, сжимая пальцы, как будто пытался ухватить воздух и удержать свои слова от пустоты. Жесты были неловкими, но выразительными, дрожь пальцев говорила о внутренней борьбе. — Да, я путаюсь, — продолжил он, голос чуть повысился, смешался с легкой злостью, но под ней прятался глубокий стыд. — Да, я делаю глупости… Но это не значит, что мне все равно. Черт… — взгляд опустился, голос сорвался почти на шепот. — Я не могу сказать, что мне все равно…потому что это ложь. Их взгляды встретились. В глазах Нам Гю полыхала злость, но за ней угадывалась тихая, почти невидимая нежность. Танос смотрел на него с отчаянием, он хотел защитить себя, но боялся, что ещё сильнее ранит. Между ними повисла тишина, густая и тяжёлая, как бархатная ткань. Она дрожала от злости, смешанной с желанием, усталости и несказанных слов, словно воздух сам не мог удержать эмоции. Нам Гю тяжело сел на диван, дыша с усилием, глаза горели негодованием. — Я устал быть твоим местом для временного удовольствия. Мне нужны действия, а не твои «я тебя люблю» под градусом виски. Я устал ждать, что ты однажды станешь честным, Су Бонг — голос звучал ровно, но каждая фраза была пропитана остатками злости. Танос ощутил, как грудь сжимается, каждый вдох давился внутри него. Алкоголь не приносил облегчения — дрожь проходила через каждую клетку, а внутренние барьеры рушились под натиском уязвимости. Он впервые позволил себе быть настоящим, без маски дерзости и высокомерия. — Ты думаешь, это так легко? — выкрикнул он, голос дрожал, смешиваясь с тревогой и страхом. — Каждый раз, когда я пытаюсь быть с тобой честным, я сталкиваюсь с собой. Я боюсь чувствовать тебя, боюсь себя. Иногда хочу быть рядом… а иногда — боюсь разрушить всё. Я путаюсь в себе, — сжал зубы, пряча взгляд. — И то, что ты парень… мне… мне трудно. Сложно. Я не знаю, как правильно…путаюсь в своих желаниях, в том, что можно, а что нет… Он сделал шаг вперед, и в этом движении ощущалась смесь отчаяния, стыда и внутренней борьбы. Танос словно сражался одновременно с собой и с тяжестью момента, каждый вдох был напряжен и болезнен. — Но все, что я говорил… все это правда! — голос дрогнул, почти сорвался. — Я все помню, Нам Гю. Все. Я не знал, как вести себя после всех слов, что говорил, и поэтому делал вид, что ничего не было… Мне стыдно. Мне адски страшно… неловко… Черт возьми, все сразу! Нам Гю откинулся назад, пальцы сжали переносицу. Он слушал, как слова Таноса ударяли прямо по нервам, и впервые почувствовал настоящую честность, исходящую от него. Алкоголь больше не имел значения — остались только эмоции: усталость, страх, злость, напряжение. Танос медленно развернулся корпусом к Нам Гю, стараясь быть рядом, но не вторгаться в его пространство, каждая клетка его тела будто училась осторожности. — Тогда покажи, Су Бонг… — произнёс он почти шёпотом, с дрожью в голосе. — Покажи, что тебе важны мои чувства. Не словами, не пустыми комплиментами, а действиями. Нам Гю устало поднялся с дивана, тяжело переводя взгляд на Таноса. Его движения были медленными, почти сонными, в глазах читалась усталость и внутреннее напряжение. Он слегка развернулся, чтобы взять сигареты со столика рядом, словно обычный жест, но в нём ощущалась усталость и отстранённость, словно он хотел ненадолго уйти от этого момента. Танос замер, дыхание сбилось, глаза расширились. Он смотрел на Нам Гю и рвано дышал от переполняющих эмоций. Сердце колотилось так, что казалось, его слышно на всю квартиру. Резко подойдя, он развернул Нам Гю за плечо, схватил за свободно сидящую на нём рубашку и резко притянул к себе, накрыв его губы своими. Поцелуй был смесью злости, обиды, страсти и долгожданного доверия. Каждое движение Таноса говорило о борьбе внутри него: желание быть честным, преодолеть страхи и доказать, что чувства настоящие. Нам Гю отвечал, сначала сдержанно, потом отпуская злость, страх и недосказанность, позволяя эмоциям взрываться в каждом прикосновении. Танос прижимал его к себе сильнее, ощущая, как напряжение между ними превращается в что-то живое и плотное. Каждый вдох, каждый мягкий шепот, каждое движение губ Таноса давали Нам Гю понять: здесь нет пустых слов, нет лжи — только настоящие чувства, пусть и смешанные с прошлым. Нам Гю слегка отстранился, чтобы вдохнуть воздух, но Танос не отпустил. Его пальцы провели по щеке Нам Гю, затем по шее, и взгляд, полный страсти и извинения одновременно, говорил больше любых слов. Они снова слились в поцелуе, жадном, насыщенном всеми эмоциями, которые долго не могли найти выхода. Су Бонг кусает его губы, проводит по ним горячим влажным языком, зарывается пальцами в волосы, царапает ногтями шею. Когда их губы наконец разошлись, Танос тяжело вздохнул, глаза блестели, а дыхание сбилось. — И что ты делаешь? — спросил Нам Гю строго, решительно, пока Танос покрывал его шею и ключицы дорожкой поцелуев. По телу пробегала волна электричества от каждого касания, голова шла кругом от возбуждения, пол уплывал из-под ног.  — Прости, — прошептал Танос задушенно виновато, не отрывая губ от разгоряченной кожи. — Пожалуйста, прости. Я буду лучше.  Нам Гю искаженно улыбнулся, издевательский смешок прошелся эхом в пустой темной комнате. Танос больше не целовал его, но не мог оторвать губ от чужой шеи. Было хорошо, сердце трепетало в груди, как взлетная птица; вместе с тем было страшно.  — Ты пьян, — отрезал Нам Гю, оттолкнув Таноса. — Ты не понимаешь, что делаешь. Ты снова забудешь об этом на следующий день.  — Не забуду, — машинально выпалил Танос.  — Кого ты пытаешься обмануть? — уже раздраженно прошипел он, — Себя или меня?  — На этот раз все взаправду, и я никогда тебя не отпущу.  Нам Гю хотел возразить, но лишь глупо открыл рот, наблюдая, как Танос резко и быстро начал расстегивать его рубашку с верхних пуговиц. Слова застряли в горле. Танос начал отчаянно дергать пальцами в попытках справиться с пуговицами, закусывал губу и выглядел так очаровательно растерянно, что Нам Гю едва ли мог отвести взгляд.  — Что ты делаешь? — повторил он, ожидая момента, когда Танос отступит.  — Пытаюсь снять с тебя рубашку.  — Зачем?  Танос поднял глаза, одновременно стесненные, но запредельно дерзкие. Он мягко спустил рукава темной рубашки, оголяя светлые острые плечи Нам Гю, медленно обводя их взглядом.  — Ты же просил, чтобы я показал свою любовь действиями, — невинно напомнил Танос. Нам Гю сглотнул. Нет. В этом определенно не было ничего невинного.  — Су Бонг, — сипло прошептал он. — Все это заходит слишком далеко. Тебе следует остановиться. Ты слышишь? Останавливайся сам, потому что я этого делать не хочу.  Танос слушал его вполуха. Сердце бешено клокотало в груди, но не столько от страха, сколько от возбуждения. Молочная кожа казалась совсем бархатной и мягкой в ночном свете, нежной под подушечками пальцев, словно топленые сливки; Нам Гю перехватил его запястья.  На секунду Танос подумал, что тот его отвергнет. Вопреки ожиданиям Нам Гю притянул его ближе для отчаянного поцелуя. Танос что-то промычал в губы, начиная медленно идти в сторону спальни и вести Нам Гю вслед за собой. Они не отрывались друг от друга, бились плечами о дверные косяки и стены. Наконец Танос ощутил спиной плюшевый плед, Нам Гю навалился сверху.  — Нет, — решил Танос и, обхватив тело Нам Гю руками, неуклюже поменял их местами, нависая над ним.  — Да ладно, — Нам Гю снисходительно поднял брови, глядя за неловкими движениями Таноса. — Если ты боишься, мы можем этого не делать.  — Я не боюсь, — процедил он.  Стянул непослушную футболку через воротник, закидывая руки, невольно открываясь перед изучающим взглядом Нам Гю, начал дергать пряжку ремня. Та не поддавалась. Тишина затянулась, стала странной, неуверенной. Танос истерично цеплялся за кожаный ремень, который издевательски выскальзывал из рук, когда чья-то хватка за волосы приблизила его лицо к Нам Гю.  Тот выглядел растрепанным, жаждущим, возбужденным. Эта картина ярко вспыхнула перед глазами. Голос, томный и низкий, пустил волну мурашек:  — Не надо трахать меня из жалости.  Член больно дернулся в штанах. Танос помотал головой.  — Я сделаю все как ты хочешь, — пролепетал он, — как ты хочешь?  — Как я хочу? — Нам Гю начал сам справляться с ремнем Таноса, ловко выуживая его из шлевок и кидая куда-то на пол, — Я хочу, чтобы ты перестал вести себя как школьница на экзамене. Или ты девственник?  Это прозвучало увеличительно абсурдно, сюрреалистично, будто они разговаривали не об одном и том же человеке, не о Таносе. Было даже сложно пересчитать его партнеров по памяти и именам. В то же время сейчас, нависая над Нам Гю, чувствуя его спокойные опытные пальцы на своих брюках, Танос совершенно не мог взять себя в руки.  Потратив неловкое количество времени на то, чтобы достать смазку, Танос сел между раздвинутыми ногами Нам Гю и невольно проследил, как тот стягивает с себя нижнее белье. Он делал это нарочито неспешно, растянуто, сладко, с каждой секундой оголяя все больше кожи. Наконец, черные боксеры полетели на пол вслед за ремнем.  На несколько секунд Танос застыл, тупо глядя на нагие ягодицы и смазку в своих руках.  — Подсказать? — улыбнулся Нам Гю.  — Я сам, — он выдавил лубрикант на свой член и приблизился. Нам Гю уткнул руки ему в грудь.  — С ума сошел! Сначала пальцами.  — Эм… ну, да. Я вообще-то знаю, — солгал Танос и отстранился.  Спальня наполнилась тихими всхлипами и сдавленным шепотом, и уже не утихала. Танос завороженно наблюдал за Нам Гю, чье лицо исказилось маской удовольствия и боли одновременно. В голове неустанно бегали одни и те же мысли: это мужчина. Он собирается провести ночь с мужчиной, он уже ее проводит. Осознать это было так же тяжело, как заставить себя оторваться.  И снова поцелуй, нежный и грубый, наполненный обещаниями и извинениями. В этом поцелуе было больше смысла, чем в любых словах. Хотя, кажется, в словах вообще не было никакого смысла. Особенно теперь, в одной кровати, в опасной близости, на границе между воспаленным воображением и хлесткой реальностью. Ночью все ощущается по-особенному, не так, как утром. Ночью все искренно. Ночью все по-настоящему.  Танос осторожно приставил головку к чужому входу, опасаясь смотреть в чужие глаза. Он медленно вошел, боясь причинить боль. Нам Гю протяжно застонал, прикусывая нижнюю губу, цепляясь ладонями за смятый плед. По телу Таноса словно прошелся разряд, и он толкнулся дальше, теперь уже прижимаясь до самого основания.  Он гладил его волосы, грудь, бедра, щиколотки, заброшенные на его плечи, успокаивал поцелуями и шепотом. Нам Гю кивал каждому слову, даже если это было не вопросом. Просто кивал. Просто очень хотел ответить да.  — Да, — выдохнул Нам Гю, — да. Вот так. Двигайся.  Тепло податливого тела, дурманящий запах кожи, звук толчков, хныканья и стонов, — все это сводило с ума, и Танос уже вряд ли мог разобрать, что так сильно сносит крышу: алкоголь, ночь или Нам Гю?  Постепенно боль на лице Нам Гю сменилась удовольствием, через пару минут он едва мог сдерживать себя, извиваясь по кровати, цепляясь за Таноса и за плед. Они были возбуждены, влюблены и, кажется, совершенно запутаны. Только в этот безнадежный момент что-то переломилось, и среди лжи и оправданий возникла искренность.  Нам Гю заснул гораздо раньше Таноса, вымотанный и обесточенный, но счастливый. Лежать с ним и даже просто осмотреть на его умиротворенное лицо, казалось Таносу чем-то волшебным и непостижимым.  Ночь медленно подходила к концу. Сквозь шторы в комнату просачивался мутный свет уличных фонарей, разбиваясь на полосы на стенах и полу. Танос лежал на спине, глаза устремлены в потолок, но сон не приходил. Внутри него бушевало противоречие: сердце было наполнено теплом, мягким и живым, словно маленький огонь, который неожиданно разгорелся после долгих часов близости с Нам Гю. Это тепло растекалось по всему телу, согревало грудь, живот и руки, оставляя ощущение полноты и настоящего счастья. Но даже среди этого тепла стоял страх — тихий, но настойчивый, застрявший в горле. Он сжимал и давил, мешая полностью раствориться в моменте. Су Бонг понимал: радость была здесь, и она настоящая, но привычная стена сомнений, страх потерять контроль, страх быть уязвимым — все это еще висело над ним, как холодная туча. Он ощущал её каждый раз, когда сердце начинало биться быстрее, когда дыхание наполнялось теплом эмоций. Нам Гю спал рядом, повернувшись набок, его плечо прижималось к подушке, а волосы мягкими волнами рассыпались по ней. На шее проступали едва заметные розовые следы, напоминание о недавней близости, которые делали его уязвимым и реальным. Его дыхание было ровным и тихим, почти незаметным, но для Таноса оно звучало как тихая, нежная мелодия, одновременно успокаивающая и сжимавшая сердце тревогой. Каждое движение Нам Гю, каждая едва ощутимая смена позы, каждый вдох — доказательство того, что рядом живое, настоящее и хрупкое. Су Бонг медленно сел на край кровати, стараясь не тревожить простыню, но ткань предательски зашуршала, нарушив хрупкую тишину комнаты. Танос замер, затаив дыхание, в груди похолодело, словно каждый звук мог разорвать это нежное мгновение. Ухо уловило ровный вдох Нам Гю — тихий, спокойный, почти незаметный, словно тот действительно спал. Внутри Су Бонга что-то болезненно сжалось: сердце билось быстрее, а в горле стоял ком тревоги, смешанный с легким теплом воспоминаний о недавней близости. Он поднялся с кровати, шаги были осторожными, почти бесшумными, но тяжёлыми, как будто каждое движение резонировало с тишиной, заполняя её собственным напряжением. Каждый нерв напрягался, каждое прикосновение ноги к полу отдавалось внутренним эхом. Кухня встретила его прохладой, резкой и чистой, заставляя слегка вздрогнуть. Открыв шкаф, Танос поймал взглядом матовое стекло бутылки с виски. Она выглядела тяжёлой, холодной, почти сливалась с его пальцами, когда он взял её. Он медленно налил жидкость в стакан, наблюдая, как янтарь медленно стекает по стенкам, играя бликами в тусклом свете лампы. Казалось, этого мало. Он добавил ещё, и резкий аромат ударил в нос — жгучий, глубокий, пробирающий до костей. На мгновение Танос зажмурился, вдохнув глубже, словно хотел раствориться в этом запахе, позволить ему заглушить тревогу и сомнения. Поставив стакан на стол, Танос достал пачку сигарет. Пальцы дрожали едва заметно, но каждый жест был наполнен осознанностью — смесью осторожности, напряжения и тревоги, перемешанной с привычкой искать хоть какое-то облегчение в знакомых ритуалах. В этом тихом действии заключалась вся его борьба: желание найти мгновение покоя и одновременно страх перед тем, что ждёт за пределами этих стен, где всё ещё горел огонь сомнений и неуверенности. Щёлк — металл зажигалки и всплеск огня разрезали полумрак кухни, пробивая тьму резким светом. Сигарета загорелась, и Танос сделал первую затяжку. Горло обожгло, но вместе с ожогом пришла иллюзия облегчения: дыхание стало чуть ровнее, хотя тревога никуда не исчезла. Дым медленно извивался вверх, серыми клубами растворяясь в приглушённом свете. Он вдохнул, задержал дыхание, а потом выдохнул, наблюдая, как облака растворяются, словно забирая с собой кусочек напряжения. Виски был крепким и жгучим, но необходимым. Его вкус пронзал, оставляя лёгкую горечь, смешанную с ощущением собственной никчемности. Сердце колотилось, мысли разбегались, и каждое из них было громче предыдущего: Что я делаю? Куда ведёт меня это? Почему сказал то, в чём не до конца уверен? Сигарета тлела, оставляя за собой дым, который цеплялся за волосы, за кожу, за одежду. Танос шумел больше, чем хотел: стакан слегка грохнулся, стул заделся ногой, пепельница с глухим звуком сдвинулась по столу. Из спальни послышалось легкое шевеление — Нам Гю проснулся. Теплое ощущение, которое ещё держалось внутри после недавних событий, смешалось с внезапным страхом: Таноса рядом не было, и это маленькое отсутствие вызывало у него тревогу. Он уловил слабый запах дыма и легкий звон стекла с кухни — знак того, что Су Бонг где-то там, но не рядом. Мысль была простой, но тяжелой: Он пьёт. Опять. Нам Гю почти поднялся, почти шагнул к кухне, но что-то внутри, тихое и настойчивое, удерживало его на месте. Раз Танос не рядом в кровати, это ощущение пустоты и легкой тревоги подсознательно кричало: что-то неладное. Но он отгонял эти мысли, сжимая в себе тепло, которое ещё недавно заполняло его изнутри. Словно стараясь удержать последний уголок безопасности, он снова лег, закрыл глаза, делая вид, что спит. Внутри все сжималось — тревога, сомнения, легкий страх потерять эту близость и ощущение живого тепла, которое так внезапно появилось между ними. Тем временем Танос докуривал последнюю сигарету. Окурок тихо шипел, догорая в переполненной пепельнице, и Танос залпом допил остаток виски, ощущая тепло жидкости, но вместе с ним вновь пришла тяжесть. Сердце билось с усилием, дыхание было прерывистым, а внутри всё кипело: жгучее чувство собственной слабости и трусости тяготило. Каждый шаг обратно к спальне был таким, словно он тащил с собой весь груз сомнений, внутренней борьбы и страха перед тем, что он неспособен быть честным до конца. Когда он лег обратно в кровать, простыня едва колыхнулась. Нам Гю почувствовал это и вдохнул с облегчением, но не пошевелился. Внутри него все ещё оставалось тепло, но оно смешивалось с тревогой: раз Су Бонг был не рядом, значит, что-то неладное. Он почувствовал, как каждая клетка его тела сжалась, когда услышал, как Танос почти беззвучно выдохнул: — Жаль, что ты парень, Нам Гю. — Слова сорвались с губ Таноса так, будто он говорил самому себе, и в них сквозила горечь его слабости. Ещё тише, почти шёпотом, он добавил: — А я чертов слабак. Нам Гю услышал каждое слово. Сердце болезненно дернулось, дыхание сбилось на мгновение, словно пытаясь удержать равновесие внутри себя. Лицо оставалось спокойным, но пальцы сжали простыню в кулак так сильно, что костяшки побелели. Внутри образовалась пустота, как будто что-то важное, едва зародившееся этой ночью, резким движением было оборвано. Все тепло, которое он ощущал рядом с Таносом, сжалось в маленький ком тревоги и боли. Танос же, чувствуя свою слабость, боль от собственной трусости и неспособность быть честным до конца, еще сильнее утонул в тревоге. Его сердце билось неровно, и мысли рвались, словно пытались вырваться наружу. Он закрыл глаза, позволив себе провалиться в беспокойный, рваный сон — это был не отдых, а скорее забытье, попытка на мгновение спрятаться от самого себя и от тяжести своих слов. Нам Гю оставался неподвижным, ощущая, как каждый вдох Таноса и тишина вокруг смешиваются с тревогой и теплом. Внутри него все сжималось, словно осторожно храня то, что этой ночью они прочувствовали вместе — доверие, уязвимость и слабость, которая оказалась сильнее Су Бонга.