По ту сторону двери

Четыре дня. Четыре дня, как Лесли ворвалась в мою берлогу, распахнула шторы и оставила после себя крошки нормальности. И вот я просыпаюсь этим утром с ощущением, будто кто-то подменил воздух в комнате — он не давит, не пахнет пылью и затхлостью, а кажется… лёгким. Солнечный луч пробивается через щель в шторах, которые я так и не закрывала, и ложится на пол, как золотая дорожка. Я смотрю на него и понимаю: что-то не так. Потому что всё слишком хорошо. Эти четыре дня я не пряталась от света. Шторы оставались открытыми, и солнце заливало комнату с утра до вечера. Я даже не морщилась — просто привыкла. Ела домашнюю еду. Лесли наготовила на неделю вперёд: контейнеры с пастой, супом, даже бутерброды, аккуратно завернутые в фольгу. Я ела. Без счёта калорий. Без ненависти к себе после каждого куска. Работала. Не лежала в ступоре, а взяла три мелких заказа — нарисовала логотипы, визитки. Получила $600 и сразу заказала тот самый планшет, о котором мечтала. Он придёт через два дня. Я убиралась каждый день. Даже постирала простыни. Говорила с матерью. В понедельник, как всегда, в 7:15. Но она не кричала. Не упрекала. Спросила: «Как дела?» Я ответила: «Нормально». И это было… нормально.       Я встаю с кровати и ощущаю лёгкость в теле, будто кости наполнились воздухом и иду на кухню. Наливаю кофе — не холодный, из вчерашней чашки, а свежий. Аромат кружится в носу, и я вдруг осознаю: я хочу его выпить. Не потому что надо, не чтобы заглушить усталость, а просто потому что… вкусно. Но тут же ловлю себя на мысли: «Всё идёт слишком хорошо». Откуда-то из глубины выползает знакомое шипение тревоги. Что-то не так. Так не бывает. Такого не случается просто так. Я ставлю чашку на стол и делаю это слишком резко. Кофе расплёскивается, оставляя тёмное пятно на столешнице. Я хватаю салфетку и начинаю тереть. Раз, два, три — пока древесина не начинает скрипеть под пальцами. — Ещё раз. Ещё. Надо начисто. Руки двигаются сами. Дыхание учащается. Я чувствую, как по спине бегут мурашки. От 15-минутного трения меня отвлекает звонок. — Дженис? Это Марк из Neon Ghost. Ты просто спасла нам игру! Клиент в восторге. Его голос бодрый, как утренний кофе, который я только что разлила. — Слушай, у нас есть ещё проект. Срочный. Аванс 50%. Берёшь? Я даже не думаю. — Беру. Автоматически. Без паузы. Без вопроса «А справлюсь ли?».              После звонка решаю привести себя в порядок. Ванная. Контрастный душ — сначала обжигающий, потом ледяной, пока кожа не покраснеет, как после ожога. Маска для лица, Лесли оставила, «для сияния». Я смотрю в зеркало: бледное лицо, тени под глазами, но… присутствует что-то вроде жизни в них. Надеваю майку и пижамные шорты. Дома мне не перед кем прятать шрамы на бёдрах, рёбра, выпирающие как гармошка, синяки от случайных ударов о мебель. Здесь я — голая. В прямом и переносном смысле. Затем, как по чётко составленному плану я иду на кухню. Ещё кофе. Свежий. Сахар — две ложки. Не три, не одну, две. Аккуратно доношу кружку до стола и выполняю свой ритуал. Карандаши. Беру каждый, проверяю остроту грифеля, кладу строго параллельно. Если один кривой — перекладываю. Пять раз. Поверхности: Влажные салфетки. Стол, подставку под монитор, сам монитор, клавиатуру. Даже мышку. Слева: телефон. Ровно. Без отклонений. По центру: ноутбук, графический планшет. Справа: ручка, карандаш, перо от планшета, мышка, кружка. Всё на одном расстоянии друг от друга. Холодильник. Надо взять воду. Шаги считаю: 1, 2, 3… 7. Нечётное. Возвращаюсь. 1, 2, 3… 8. Чётное. Можно открывать. Пальцы слегка дрожат, когда наливаю воду. Но я контролирую это. И наконец сажусь. Включаю компьютер. Экран загорается, и я чувствую, как внутри что-то щёлкает — как будто переключатель в мозгу переведён в режим «работа». Теперь можно дышать. Но где-то в глубине уже шевелится червячок: — А если не успеешь? А если опять провалишься? Я глушу его первыми штрихами на экране. Работа — это просто. Здесь есть правила.       Сама того не заметив, я просидела над работой до 6 вечера. Время растворилось в щелчках пера по планшету, в бесконечных слоях файла, в музыке, которая уже третий час играет на повторе. Отвлекалась только на туалет и новую кружку кофе — чёрного, густого, как чернила. Мои глаза горят от напряжения, но я не чувствую усталости. Наоборот — каждая клетка будто заряжена электричеством. Пальцы летают по планшету, линии выходят идеальными с первого раза, цвета складываются в гармонию сами собой. Я ловлю этот поток, этот кайф, когда работа идёт будто сама, а я — лишь проводник для чего-то большего. — Ещё один элемент. Ещё один штрих. Ещё… В какой-то момент я замечаю, что правая рука онемела от напряжения. Пальцы слегка дрожат, когда я отрываю их от пера. Но это неважно. Я встряхиваю кисть, разминаю запястье — и тут взгляд цепляется за белые линии, пересекающие кожу. Шрамы. Мир на секунду гаснет.       Мне 15. Школьная раздевалка перед физ-рой. Девочки галдят, переодеваются, смеются — обычный птичий базар. Я тихо вхожу, прижимая к груди свёрток со спортивной формой. Скамейка в углу — моё место. Снимаю кофту. Под ней — рубашка с коротким рукавом. Шрамы на запястьях и предплечьях будто светятся в тусклом свете ламп. Я никогда не думала, что кто-то их заметит. Для меня они — просто часть кожи, как родинки или веснушки. Но вдруг — тишина. Резкая, как удар. — О боже… — кто-то ахнул. Я поднимаю глаза. Все смотрят. Все видят. Их лица искажены — отвращение, любопытство, ужас. Картер, «королева» класса, скривила губы: — Фу, Сандерс, ты что, решила привлечь внимание? Вся такая «бедная-несчастная»? Я не ответила. Просто надела форму. Их смех пробивался сквозь стены раздевалки ещё долго после того, как я ушла.       Я моргаю. Комната возвращается. Экран планшета светится передо мной, музыка всё так же бьёт в уши, но внутри теперь — пустота. Почему я вспомнила это сейчас? Рука автоматически тянется к мышке. Я увеличиваю масштаб работы, впиваюсь взглядом в пиксели — нужно исправить этот угол, подкорректировать тень… Но мысли уже не те. — Они все видели. Они все знали. Я встряхиваю головой, будто пытаясь выгнать воспоминание. Нет, нет, работа. Нужно закончить. И я снова погружаюсь в процесс — ещё быстрее, ещё агрессивнее. Перо царапает поверхность планшета. Глаза слезятся от напряжения, но я не останавливаюсь. Нельзя останавливаться. Потому что, если остановлюсь — накроет.       Внезапный грохот за стеной заставляет меня вздрогнуть. Стул падает на пол, я уже бегу к двери, сердце колотится где-то в горле. Глазок искажает картинку, но я вижу — дверь соседа распахнута настежь. Его квартира кажется такой… чужой. Светлая, просторная, с высокими потолками, у меня такие же, но в моей всегда темно. Мелькают силуэты — сам Кей и двое рабочих в потрёпанных комбинезонах выносят кресло. — Неужели переезжает? Мышцы лица сами собой складываются в нечто похожее на гримасу раздражения. — Да и ладно. Я отхожу от двери, но не сразу. Сначала проверяю замок, трижды, затем цепочку, дважды. Возвращаюсь к столу, но теперь не могу сосредоточиться. Перекладываю карандаши снова, хотя минуту назад они лежали идеально. Вытираю с кружки конденсат, которого нет. За окном весь день моросит дождь. Капли стучат по желобу с монотонностью метронома: Тик-так. Тик-так. — Ты не контролируешь ничего. — я закрываю рабочие файлы, сохраняю три раза подряд, и хватаю планер. Чёрный кожаный, с металлическими уголками — подарок Лесли на прошлый день рождения. Раскрываю следующую неделю. Пишу: 9:00 — встать 10:00 — завтрак 11:00 — работа ПН/ЧТ — созвон с мамой 30 сентября — встреча с психотерапевтом Рука выводит буквы с таким нажимом, что бумага прогибается. Каждая строчка — гвоздь, вбитый в расписание. Каждое слово — попытка прибить этот внезапный хаос к чему-то осязаемому. Внезапно понимаю, что дышу слишком часто. Воздух не наполняет лёгкие, а лишь скользит по поверхности, как эти капли за окном по стеклу. Я закрываю планер и встаю. 7 шагов до кухни. Нечётное. Возвращаюсь. 8 шагов. Чётное. Открываю холодильник. Внутри — контейнеры с едой от Лесли. Я беру один наугад, но не открываю. Просто стою, сжимая пластик в пальцах, и слушаю, как за стеной грузовик с вещами, Кей уезжает в неизвестном направлении.       После, пару часов, я провела на диване, уставившись в новости. Телевизор бубнил что-то про выборы и ураган где-то в Техасе, но слова пролетали мимо, как мухи. Я пыталась вернуться к работе — открывала файлы, брала перо, но пальцы вдруг стали ватными, а мысли расползались, как чернильные кляксы. — Что со мной? Только что был прилив, а теперь… Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони — боль должна была вернуть концентрацию. Но тело будто взбунтовалось: веки налились свинцом, в висках пульсировала тупая боль. И тут — голос за стеной. Не привычный смех соседа, не бормотание под гитару, а сдавленная, рваная ярость: — Нет, мам, я не буду ему звонить! Ты знаешь, что он сделал… Карандаш выпал у меня из рук, покатившись по полу с глухим стуком. Я замерла, словно застигнутая на месте преступления. — Почему он кричит? Почему именно сейчас? — пронеслось в мыслях. Мышцы напряглись сами собой. Я встала, делая шаг, ещё шаг, и приложила ладонь к холодному металлу. Три замка. Цепочка. Моя крепость. Рука дрожала, когда я отодвигала цепочку. Зачем я это делаю? Он же… он просто шум. Просто очередной крик в пустоту. Но я уже приоткрывала дверь — на пять сантиметров, не больше. Тень от косяка скрывала моё лицо. — Можно… потише? — мой голос прозвучал хрипло, как будто я не говорила целый день, хотя так оно и есть. За стеной — грохот. Телефон упал. Тишина. Затем — резкий вдох, и… смешок? — Чёрт, я думал, тут вообще никого нет. Прости. Его голос был странным — слишком лёгким для только что кипевшей злости. Как будто кто-то переключил канал. Пауза. Потом — шарканье ног. — О, тут твоё письмо. Почтальон ошибся ящиком. Я прикусила губу. — Оставьте на полу. — Нет, только в руки. Правила этикета. В его голосе появилась та самая ухмылка — та, что заставляет девушек на вечеринках смеяться в два раза громче. Я представила его лицо: скулы, тень щетины, этот чёртов прищур, будто он всегда знает что-то, чего не знаешь ты. Идиот. Но рука уже тянулась в щель — тонкая, бледная, в майке без рукавов. Шрамы на внутренней стороне предплечья выделялись белыми полосками. Я ждала, когда он сунет конверт и уйдёт. Вместо этого — тёплое касание. Он намеренно ударил своей ладонью по моей, как будто давая «пять». — Ого, ты существуешь! Шучу… Я письмо придумал. Хотел проверить, не призрак ли ты. Его пальцы были шершавыми — гитара или работа? — и слишком горячими. Я дёрнула руку, как от ожога. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что, кажется, содрала краску со стены. — Эй, это была шутка! — его смех пробивался сквозь дверь. Я стояла, прижавшись спиной к косяку, и вдруг осознала: Я улыбаюсь. Несмотря на дрожь в коленях. Несмотря на то, что шрамы теперь видел кто-то ещё. Он коснулся их. И не содрогнулся. Где-то за стеной сосед снова заговорил по телефону, но теперь шёпотом. Сердце колотится где-то в горле, пульс отдаётся в висках, будто кто-то бьёт молотком по натянутой коже. Его смех остаётся за дверью, но его пальцы — нет. Их тепло прилипло к моей ладони, как смола. — Идиот. Идиот. Идиот. Я бегу в ванну, спотыкаясь о край ковра. Рука тянется к крану сама, будто её ведёт что-то постороннее. Вода бьёт сразу кипятком — я даже не пробую регулировать температуру. Горячее. Ещё горячее. Пусть болит. Пусть смоет это. Мыло. Белый кусок, скользкий, как лёд. Я натираю им ладонь, пока пена не превращается в густую плотную массу. — Раз. Трение. Кожа краснеет, потом белеет. — Два. Под ногтями — розовые прожилки. — Три. Я сжимаю кулак, и между пальцами проступает что-то тёплое и липкое. Кровь? Нет, просто вода. Ещё не кровь. — Четыре. Падает тюбик с зубной пастой. Я не отвлекаюсь. Не могу. — Пять. Мои губы шевелятся без звука, считая. В голове — каша из обрывков: «Он коснулся шрамов. Он видел. Он знает.» «Почему он не отпрянул? Почему не скривился, как все?» Вода течёт, а я скребу, скребу, скребу. — Шесть. Пальцы горят. Суставы ноют. Но я не останавливаюсь. Где-то на 15-й минуте кожа на костяшках трескается. Первая капля крови растворяется в пене, оставляя розовый след. — Неважно. Я меняю мыло на антибактериальное. Ещё сильнее. Ещё жёстче. — 25 минут. Дыхание сбивается. В груди — ком, будто кто-то наступил на горло. — Почему я плачу? Слёзы капают в раковину, смешиваясь с пеной. Я смотрю на своё отражение в зеркале — лицо мокрое, красное, перекошенное. — Ты ненормальная. Ты больная. Ты… — хриплю я. Вода остывает. Я добавляю кипятка. Руки уже не чувствуют температуры — только боль. Пена серая от грязи, которой никогда не было. Я почти не вижу кожи под красными разводами. 47 минут. Руки падают вдоль тела. Вода продолжает течь. Я смотрю на них — они дрожат, как у старухи и хватаю дневник мокрыми пальцами. Бумага сразу намокает, буквы расплываются. «20 сентября. Среда.» Ручка царапает страницу. «Всё хорошо. Настроение… нормальное. Иногда просто вспоминаю плохое. Но это редко.» Ложь. Всё — ложь. Но если написать это сто раз, может, станет правдой? Перелистываю страницу и беру карандаш, он скользит сам: Дверь с глазком. Я рисую её изнутри — крошечный круг, через который виден лишь кусочек света. Руки. Одна тянется к другой, но между ними — лезвие. Острое. Блестящее. Узоры. Геометрические, чёткие. Линии, квадраты, решётки. Я дышу. Раз. Два. Три. Карандаш ломается. Я беру другой.