Наперстянка

Его сердце остыло до минуса,

Не болит больше судьбами нации.

Ваша пуля теперь поселилась там

Без прописки и без регистрации.

Винтаж, Нежность©

Том провёл в стационаре неделю. Там он познал все прелести лежачего образа жизни. Даже если бы врачи не запретили ему вставать из соображений его же безопасности, он не смог бы даже элементарно дойти до туалета. Унизительная беспомощность. Потом Том вернулся домой, и Оскар каждый день возил его в клинику на реабилитацию. Неделю. С третьей недели после того вечера реабилитацию тоже перенесли на дом. Во второй квартире временно оборудовали реабилитационный зал, едва ли чем-то уступающий тому, что предлагала клиника. Раньше Том спускался в эту квартиру, чтобы поиграть на рояле или побыть в одиночестве. Теперь – чтобы заново учиться ходить и пользоваться левой рукой. Оскар присутствовал на каждом занятии. В первые дни дома Том даже помыться самостоятельно не мог. Оскар ему помогал. Не нанял кого-нибудь – самолично, собственными руками мыл, пока Том не смог хотя бы твёрдо стоять на ногах. Том стоял, прислонившись плечом к стенке душевой кабины, чтобы вес тела распределялся на здоровую ногу. Мышцы от двойной нагрузки ныли с непривычки, иногда доходило до дрожи. Собственное худое тело ощущалось тяжёлым, неподъёмным и неповоротливым. - Зачем тебе это? – спросил Том, глядя мимо Оскара. - Затем, что, если ты упадёшь и ударишься головой, твои шансы стать овощем значительно возрастут, - ответил тот, намыливая мочалкой его руку. - Тебе это важно? - Важно. Я хочу, чтобы ты был со мной живым и, желательно, здоровым человеком, а не телом, из которого торчат трубки. Повернись спиной. Том медленно повернулся, и мочалка коснулась его лопаток. Оскар лез в душевую кабину в одежде, и в забрызганных водой джинсах, с закатанными рукавами и с мочалкой в руках, намывая другого человека, он чувствовал себя совершенно органично, не меньше, чем за рулём любимой феррари или в зале престижного ночного клуба. Том любил химию. Том верил в химию – и она его подвела. Она его чуть не убила. Она снова никуда не ушла, уже не по его выбору. Никогда прежде в нём не было столько химии, как сейчас. По строгому предписанию врачей Том принимал десять препаратов каждый день: антиагрегант для разжижения крови; нейропротектор для восстановления мозга; сосудистый препарат для улучшения мозгового кровообращения; ноотроп для поддержки когнитивных функций; миорелаксант, чтобы не страдать от спастики (необоснованного напряжения мышц); слабый антидепрессант СИОЗС для профилактики постинсультной депрессии (ха-ха, Тому выписали психиатрический препарат, как он и хотел, но порадоваться он не мог); вальпроаты для стабилизации настроения; высокие дозы витаминов группы B; препарат от давления – после пережитого коллапса у Тома нарушилось давление, оно то падало так, что он с трудом шевелился, то поднималось до тяжести в голове и пульсации в висках; и, наконец, снотворное. Том без вопросов принимал всё, что ему приносили. Теперь его медикаментозную терапию строго контролировали: Том не знал, где хранятся лекарства, ему Грейс, или нанятая Оскаром приходящая медсестра, или сам Оскар приносили разовую утреннюю-дневную-вечернюю порцию таблеток и пилюль в маленьком контейнере, как это делают в больницах. Как будто он никуда не уезжал из клиники. Каждый день одно и то же. Подъём – Тома никто не будил, и на том спасибо, он сам просыпался в девять или десять утра. Разминка – Том не хотел её делать, но делал, потому что больная нога за ночь забывала, что она есть. Том чувствовал себя стариком, который делает зарядку перед телевизором. Только без телевизора. Туалет, чистка зубов, душ. Завтрак и утренние лекарства. Отдых. Массаж с приглашённым специалистом – Томом занимались двое, мужчина и женщина, сменяясь через день. Спуск во вторую квартиру на реабилитацию – физиотерапию, где он разрабатывал левую руку и ногу и учился заново ими пользоваться. Час активных занятий. Отдых. Обед и дневные препараты. Отдых после еды. Эрготерапия, чтобы научиться заново совершать бытовые действия: застёгивать пуговицы, держать столовые приборы, писать здоровой рукой. Том от неё отказался. - Я давно умею пользоваться правой рукой как ведущей, - сказал он. – Когда моя левая рука снова будет двигаться, я смогу застегнуть пуговицы. С позволения Оскара – куда без этого, без него – эрготерапию отменили. Расписание перестроили: вместо эрготерапии утреннюю реабилитацию увеличили до двух часов. Там Том катал парализованной рукой мячик и ходил вдоль стенки, держась за поручень. Унизительная слабость и зависимость от других людей. С рукой ситуация была совсем плоха – сначала она просто не двигалась. Том скучал по тем неделям в четырнадцать лет, когда восстанавливался после нападения Дами. Тогда левая рука тоже стала бесполезной, он страдал от боли, но – через боль он мог совершать хоть какие-то движения. Сейчас она висела мёртвым грузом, от которого отказался мозг. Устав натужно пытаться послать нервные импульсы левой руке, чтобы заставить её подняться, Том взял её здоровой рукой и бросил на мячик. Мячик откатился, рука плюхнулась на стол костлявым куском мяса. С ногой дела обстояли лучше. Она была не парализована, а только слаба, тормозила, не всегда сгибалась в колене, когда должна была. Том злился и хотел пнуть больную ногу здоровой, чтобы двигалась нормально, быстрее, но в таком случае он бы остался совсем без опоры и упал. Унизительно. Это существование невозможно унизительно. Стену с поручнем заменили на трость. Том ковылял с ней, силясь заставить больную ногу не отставать. Уставал от этой ерундовой – для тех, кто не знает – нагрузки. С половины четвёртого до пяти тихий час. Том не мог заснуть днём. Лежал и смотрел в стену или потолок. Вечером была электростимуляция. Прогулка по квартире с поддержкой Оскара и в присутствии медсестры. Потом снова отдых. Ужин, вечерние препараты. Отдых… снотворное и сон. И заново. Жизнь зашла на очередной круг: Том болел, Оскар не трогал его и заботился. Из нового – Оскар решил, что им нужно спать вместе. В первую ночь Том противился его самодурству. Потом нет. Том ложился в постель и быстро засыпал под снотворным. Но перед тем успевал почувствовать, как Оскар его обнимает в темноте. Том не выходил из дома с тех пор, как попал в больницу. Ни о каком возвращении в школу не могло идти и речи. Но ему разрешили сдать летом выпускные экзамены. Не со всеми, отдельно. Все дополнительные занятия и тренировки тоже ушли в прошлое на неопределённый срок. Том развивал тело, развивал разум на протяжении последних лет, вкладывался в них как в свой ресурс. А сейчас его тело слабое, подводящее. Разум тоже под ударом. Ему запретили телефон, интернет, телевизор и чтение. Кабинет с Библиотекой Забвения, химическим инструментарием и прочим закрыли на ключ, чтобы он не смог поддаться соблазну. Том чувствовал, что деградирует, но фоном, за стеклом отупения и отчуждённости. Единственным его развлечением было общение с Оскаром, его присутствие. Том смотрел на то, что происходит с его жизнью. Его собственные слова, его роль с вечеринки в трансильванском замке оказывались всё более пророческими. Слишком пророческими. Том говорил: «Оскар отправил меня на костёр» - и он действительно его сжёг. Говорил: «Я сгорел на костре» - и горел заживо, но не от внешнего огня. Сгорел и выжил, как та бессмертная ведьма Кровавая Мэри, выдуманный образ которой эффектно воплотил в ту ночь. Много совпадений. Огонь, который изменил. Том вспоминал ту ночь, думал: интересно, что ещё может сбыться? Их с Оскаром связь ещё до рождения? Роковое предназначение друг другу через века, которое не разорвать? Смерть в отражении зеркала? У него осталось не так-то много развлечений помимо мыслей. Кровавая Мэри – псевдоним, а не имя. Огонь, который запомнило тело. Как и обещали доктора, Том восстанавливался. Ему всего семнадцать лет – в таком возрасте организм на многое способен. Том уже мог кое-как управлять левой рукой и учился ходить без трости. - Прогуляемся? – предложил Шулейман. - Это будет очень короткая прогулка, - хмыкнул Том. - Я тебя понесу, если устанешь, и машина будет рядом. - Ты поедешь, а я буду идти следом? - Нет. Не будь букой, соглашайся. Они приехали в парк Феникс, расположились на лавке. Том сидел и смотрел на пруд с лилиями, утками и черепахами. Точно пенсионер. Смотрел и думал о своём положении. Потом посмотрел на Оскара, который вывел его развеяться. - Ты же ненавидишь и ходить пешком, и подобные семейные места? – произнёс Том. - И? – отозвался Шулейман, тоже взглянув на него. - К чему это несвойственное тебе благородство? - Во-первых, почему бы и нет? Во-вторых… - Оскар замолчал и щёлкнул пальцами. – В этот раз без «во-вторых», просто – почему бы и нет? Хоть свежим воздухом подышишь, не всё же тебе тухнуть дома. Том хотел огрызнуться – и не огрызнулся. Хотел придвинуться к Оскару. Потому что… Он устал. Не физически – полностью. Оскар обнял его за плечи и чмокнул в губы. - Пойдём домой. Если выдвинемся сейчас, у нас будет шанс успеть вернуться к ужину, - подшутил он над Томом. Том довольно давно уже думал о том, что его жизнь разделена на две части: в одной школа и всё прочее внешнее, во второй Оскар, их взаимоотношения – и отношения – и война. Теперь социальной стороны его жизни не осталось. Только Оскар. Круг окончательно замкнулся, и Том относительно быстро привык к новому устройству своей жизни, особенно когда ему начали постепенно возвращать возможность проводить досуг как-то ещё, кроме как глядя в стену. Пока ему позволили читать книги – до часа в день, смотреть телевизор полчаса. На следующей неделе время просмотра повысят до часа, если его состояние не пошатнётся. Телефон и интернет пока оставались под запретом – они больше нагружали. Том попросил открыть его кабинет. - Я не буду с головой уходить в учёбу, я понимаю, что это может быть для меня вредно, - сказал он. – Пока я вообще не буду туда заходить, но я хочу знать, что я могу это сделать. Оскар подумал и согласился. Том зашёл в кабинет один раз, посмотрел от порога на шкаф со своими уникальными аукционными книгами, на письменный стол, за которым прежде проводил часы в учении, деревянный стеллаж, на котором хранились его книги и химические приспособления. Пока он был в больнице, по команде Шулеймана перевернули всю квартиру в поисках спрятанного Томом нормотимика. Том не знал об этом, но заметил перемену. Подставка с пробирками стояла не там, где он её оставил, и была другой. Здесь, в этой комнате, Оскар лично искал порошок: он просто выбрасывал все предметы из ящиков и с полок. На пол полетела и подставка с пробирками, среди которых была та самая из тёмного стекла с закупоренным внутри кисловатым порошком. Та подставка треснула от падения, пробирку Оскар изъял, все остальные тоже велел заменить. Том вышел из кабинета и закрыл дверь. Том не выходил на улицу, кроме как с Оскаром: в основном они ездили в парк – в разные парки, - где немного гуляли, а остальное время сидели. Один раз они посетили ресторан, но это была не лучшая идея. Пока Том недостаточно хорошо обращался со столовыми приборами, когда их требовалось держать в обеих руках. Том смотрел на Оскара – и не чувствовал внутри огня непримиримого боя. Засыпал рядом с ним, в его сильных и горячих объятиях и… не мог сказать. Не мог облечь в слова то, что серыми разводами проступало из темноты. Снотворное Том перестал принимать, ему разрешили. Он не хотел засыпать за считанные минуты. Не хотел быть сонным днём. Том смотрел в ночную темноту, слыша мерное дыхание Оскара за спиной. Он закрыл глаза. Зажмурил. Утро принесло свет, новый день, совместный завтрак… Совместный день. Совместная жизнь… Это уже так привычно. Как будто так было всегда. Как будто иначе не может быть. Иначе не нужно. Вечером Том сидел в кабинете и смотрел в окно, за которым горел закат. Смотрел не на красоту, не на улицу. Пора это заканчивать. Потому что ему всего семнадцать, а его трижды изнасиловали, он пережил две клинические смерти. У него ослаблены почки, травмированы руки, которые уже никогда не будут функционировать так же, как до собачьих клыков и до паралича. У него был инсульт, у него остались проблемы с ногой, и он сидит на таком количестве препаратов, какое не каждый восьмидесятилетний человек принимает. Просто чтобы восстановиться. Вся его боль, все травмы так или иначе связаны с Оскаром. Такими темпами Оскар однажды его просто убьёт. Однажды Том умрёт, не пережив очередной удар. Они уничтожают друг друга, желая того и не желая. Пора это заканчивать. Потому что Том забыл, что ненавидит Оскара, забыл про войну. Потому что если Том продолжит ждать, то потом может уже не смочь. Потому что… он хочет остаться. С Оскаром. Не достичь цели, которую лелеял четыре года – это предательство. Том знал, что нужно делать. Знал, что использует. Знал рецепт и дозировку. Для этого ему не нужны две руки – достаточно одной полноценной и второй вспомогательной. Выпросив право снова посещать лабораторию при университете – чтобы готовиться к поступлению, Том приготовил идеальный яд. Рецепт яда из Библиотеки Забвения он усовершенствовал и довёл до эталонной безупречности. Проверка материала, экстракция, многоступенчатая очистка… На выходе концентрат без вкуса и запаха. Маленькая пробирка, надёжно закупоренная – как пробник духов. Всего полтора миллилитра, в которых заключена смертельная сила. Том посмотрел концентрат на свет: ни единого оттенка, никаких примесей. Совершенство. Проверить бы действие яда, потому что он не может допустить ошибку. Но у него на это нет ни времени, ни сил. Том и так ни в чём не ошибся, дозировка точна вплоть до тысячной доли грамма. Остался последний шаг. Ему подвернулся удачный удобный случай. Иудеи не празднуют Пасху, но Пальтиэль праздновал по тем же причинам, по которым из года в год отмечал Рождество. Христианские праздники удобнее менее общественных и популярных иудейских. Оскар отказался вписываться в показательное празднование Пасхи, но согласился навестить папу после. Том приехал с ним. Пальтиэль не знал о том, какая трагедия произошла с Томом, но он заметил его изменившуюся походку. Как Том ни хотел, как ни старался, он не мог ходить ровно. Нога то отставала, то клинила в колене, Том её тянул. - Том, что с твоей ногой? – спросил Пальтиэль. - Я получил травму на тренировке, - солгал Том. – Ничего страшного, но пока я хромаю и не могу заниматься спортом. Том поймал выразительный взгляд Оскара, в котором читалось: «Я же говорил». Говорил, что ты меня не сдашь, поскольку не хочешь, чтобы я исчез из твоей жизни. Ты готов лгать и покрывать меня, чтобы всё осталось так, как есть. «Да, я не могу от тебя отказаться. Я могу тебя только убить», - Том мысленно ответил на такой же мысленный пассаж и отвернулся. Ничего из этого уже не имело значения. Ни обмен пикировками, ни необходимость и жажда держать удар, ни их разговоры без слов. Не зря Том каждый раз просился на кухню, когда бывал в этом особняке. К нему там все привыкли и перестали обращать на него внимание. Том изучил устройство кухни и повадки персонала, манеру подачи каждого официанта. Сегодня среди официантов был один новенький, раньше Том его не видел: он работал на старшего Шулеймана всего два с половиной месяца. На подносе стояли две одинаковые чашки чёрного кофе: для Оскара и для его отца. Для Тома заваривали чай. Уличив момент – всего пара секунд, когда никого не будет рядом, когда никто не будет на него смотреть, Том вылил яд в левую чашку, которая будет подана Оскару. Опустевшая пробирка легла обратно в карман. Ему предоставилась возможность совершить идеальное преступление, которое Том не считал таковым. Если бы Оскар умер в своей квартире, могли бы возникнуть вопросы, его, Тома, могли бы заподозрить. Но смерть в доме отца, в этом полном охраны особняке, среди самых близких людей, не вызовет подозрений. Кто мог отравить его при таких вводных данных? Никто. Молодые люди тоже порой умирают внезапно. Смерть от остановки сердца выглядит вполне естественной, когда ты пьёшь литрами, куришь как паровоз, балуешься кокаином и прочими «весёлыми веществами» и имеешь отягощённую сердечную наследственность. Никто ничего не узнает. Наперстянка и близко не входит в список ядов, на которые труп проверяют в первую очередь. Нужно знать, что искать, чтобы найти её следы. Идеально. Том не испытывал сожалений. Не боялся. Запрещал себе чувствовать что-нибудь, кроме спокойной решимости. Так нужно. Так было нужно с самого начала. Совсем скоро всё закончится. Шёл обед. Рано Оскар к папе никогда не приезжал. - Оскар, на сколько дней ты останешься? – спросил Пальтиэль. - На сколько часов – так будет правильнее, - ответил Оскар. – Я уеду сегодня. Том подумал, что так даже лучше. Удача на его стороне. Яд Том приготовил с таким расчётом, что он убьёт не мгновенно, а через восемь часов. Плюс-минус. Если Оскар уедет к вечеру, то он как раз будет за рулём, когда ему станет плохо. Смерть в результате аварии. Никто точно не узнает правды. Том традиционно попросился остаться погостить у Пальтиэля и получил согласие. В этот раз Оскар решил не оставаться с ним, а не изменять своему плану уехать от папы в этот же день. Официант принёс кофе, чай и десерт. Он подошёл к столу и, прежде чем подать первую чашку, повернул поднос. Том замершим взглядом смотрел, как чашка с ядом становится перед Пальтиэлем. Не было никакого ощущения замедленной съёмки. Том наблюдал разворачивающуюся катастрофу в реальном времени. Никакой ошибки, он всё просчитал. Яд в этой чашке. Внутри всё опустилось и похолодело. Что ему делать? Он не хочет убивать Пальтиэля, он не этого хотел. Но Том не может сказать: «Не пейте это, там яд!», он не может раскрыть себя. Выбить чашку из рук Пальтиэля? Как это будет выглядеть? В результате Том не делал ничего. Сидел за семейным столом и смотрел, как Пальтиэль, не зная того, пьёт смертельный яд. Держался обычно, не мог себе позволить иного, не мог вызывать подозрения, а внутри застыл от ужаса. Пил чай и не чувствовал вкуса. Что теперь будет, что теперь будет? Том до чёртиков боялся. Того, что сделал; того, чем для него это обернётся. Закончился обед, они вышли из-за стола. Пока ничего незаметно. Незаметно будет почти до конца. Том уничтожил пробирку вместе с крышкой. В лаборатории не найдут следов. Он всегда тщательно за собой убирал, и лабораторией наверняка уже не раз воспользовались после него, там же целый университет студентов и научных работников. Но сердце всё равно колотилось. Страшно. Смерть уже здесь, но о ней пока никто не знает. Том не мог никому показать, что переживает внутри, не мог ни с кем поговорить. Он держал своё обычное лицо, как будто ничего не произошло. Каково разговаривать, улыбаться тому, кого ты по ошибке отравил и ничего не можешь сделать? Тяжело и жутко. Перед отъездом Оскар подошёл к Эдвину и попросил: - Присмотри за Томом. - Ты в чём-то его подозреваешь? – задал вопрос Эдвин. - Наоборот. Том сейчас болеет, я хочу быть уверен, что с ним ничего не случится. - Оскар, ты знаешь, как я к нему отношусь, - сказал Эдвин. – Почему ты просишь об этом меня? - Потому что никому больше я не могу доверять так, как тебе, - ответил Оскар. – Надеюсь, твоё отношение ко мне сильнее твоего отношения к нему. Эдвин вздохнул и произнёс: - Можешь о нём не беспокоиться, я за ним присмотрю. Оскар кивнул ему в знак благодарности, попрощался с Томом, не забыв спросить, точно ли он не хочет поехать с ним, махнул папе и вышел на улицу к машине. Ночью Оскару позвонили, но он не ответил. Телефон его был недоступен. Конец. 09.08.2025-19.03.2026 года. Валя Шопорова© Выражаю благодарность всем моим читательницам и читателям, а особенно тем, кто были со мной в процессе написания, радовали обсуждениями, придавали сил своим интересом и вдохновляли – Яне К., Ольге и Judy Woody. Люблю вас, мои дорогие.