Безмолвный зритель

Что, кот тебе язык отгрыз, мышонок? Или ты просто боишься его высовывать, пока я здесь? Стекла в моих окнах дребезжат, вторируя низкому, похожему на утробный рык раскату грома, разрывающему тишину ночи. За вспышкой молнии, ослепительной и мгновенной, приходит звук — оглушительный, первобытный, от которого сжимаются внутренности. И в эти растянутые, синевато-белые мгновения я вижу его. Снова. Того, кто стоит в моем саду, под проливным дождем, прилипший к стеклу взглядом, темным и неотрывным. Он смотрит. Всегда смотрит прямо на меня. Я отворачиваюсь, делая вид, что поправляю беспорядок на столе, будто не замечаю ничего за окном, кроме разбушевавшейся стихии. Притворяюсь, что не чувствую, как сердце сначала замирает, словно пытаясь спрятаться, а затем принимается колотиться с такой силой, что гулкий стук в ушах заглушает даже гром. Ладони становятся влажными, дыхание — частым и поверхностным, предательски выдает то, что я пытаюсь скрыть. Сколько бы раз это ни повторялось, реакция одна и та же. Страх. И… порочное, неконтролируемое возбуждение. Со мной определенно что-то не так. Это ненормально — чувствовать, как по спине бегут мурашки, а в жилах разливается густой, обжигающий жар. Ненормально — ловить себя на мысли, о которой кричит каждая клетка моего тела, но молчит рассудок. Он видит меня сейчас? Видит ли он, как тонкая ткань мокрой от пота футболки липнет к груди, обрисовывая мышцы? Как низкие спортивные штаны обнажают линию бедер и V-образный изгиб внизу живота? Что, черт возьми, он вообще здесь ищет? Должно быть, ему это нравится. Иначе зачем ему возвращаться снова и снова? С каждым разом он становится все наглее, подбирается все ближе, а я… я лишь молча наблюдаю, бросаю ему вызов своим бездействием. В глубине души я надеюсь, что он осмелится подойти еще ближе. Чтобы у меня появился оправданный, ясный как день повод приставить лезвие к его глотке. Но правда в том, что я его боюсь. До тошноты, до леденящего душу ужаса. Его присутствие за окном — это как просмотр фильма ужасов в абсолютно черной комнате, где экран — единственный источник света. Он пугает, заставляет зажмуриться, отшатнуться в кресле, но какая-то темная, извращенная часть тебя не позволяет выключить его. Она заставляет смотреть, заставляет ловить кайф от этого адреналина, от этой опасности. Свет молнии гаснет, оставляя после лишь густую, почти осязаемую тьму и барабанную дробь дождя по крыше. Я больше не вижу его, но я знаю — он все еще там. Он видит меня. Он наблюдает. Срываюсь с места и резко оборачиваюсь, вглядываясь вглубь дома. Взгляд лихорадочно скользит по знакомым очертаниям зала, выискивая movement в непроглядных углах, параноидально ожидая, что он каким-то непостижимым образом уже проник внутрь. Но как ни всматривайся вглубь коридоров, сколько ни вчитывайся в тишину между раскатами грома, единственное, что выдает возраст дома — это скрип старых половиц под ногами и густая пыль, витающая в воздухе. Особняк «Грейстоун», доставшийся мне от деда, — массивное, трехэтажное викторианское сооружение, возвышающееся на окраине города как мрачный часовой. Его строили в сороковых, и семейная легенда, которую дед рассказывал с макабристским удовольствием, гласит, что возведение этого дома обошлось его предкам не только в пот и кровь, но и в пять жизней. Якобы пожар, вспыхнувший из-за неисправной проводки, унес жизни рабочих прямо во время отделки библиотеки на втором этаже. Никаких официальных подтверждений, газетных вырезок или полицейских отчетов мне найти не удалось. Родители отмахивались от этих историй, списывая их на буйную фантазию старого человека. Мать говорила, что дед просто любил пугать нас, чтобы мы не лазили по чердакам и подвалам. Но иногда, по ночам, я слышу необъяснимые звуки: приглушенные шаги на этаже выше, когда я точно знаю, что там никого нет, или тихий, далекий стук, похожий на работу молотка. Возможно, это призраки тех самых несчастных строителей, навсегда прикованные к месту своей гибели. А возможно, это не шаги призраков. Возможно, это тень из сада. Та, что смотрит на меня. Всегда смотрит прямо на меня.