Безмолвный зритель

Иногда у меня возникают очень тёмные мысли о моей матери — мысли, которые никогда не должны возникать ни у одного нормального сына. Порой я сам себя не понимаю. — Натаниэль, ты ведёшь себя просто смехотворно, — раздаётся мамин голос из динамика моего телефона. Я хмуро смотрю на экран, не удостаивая её возражений ответом. Молчание — мое лучшее оружие, и в ответ она громко, театрально вздыхает. Меня поражает, как эта женщина всегда считала деда излишне драматичным, но при этом абсолютно слепа к собственной склонности к мелодрамам. — То, что твои дедушка и бабушка оставили тебе дом, ещё не значит, что ты должен в нём жить. Он старый, и весь город только выиграет, если его наконец-то снесут. Я откидываюсь на сиденье, ударяясь затылком о подголовник, закатываю глаза к потолку машины, пытаясь отыскать крупицы терпения среди пятен, оставшихся Бог весть от чего. Как я умудрился размазать тут соус? — То, что он тебе не нравится, не означает, что я не могу в нём жить, — отвечаю я сухим, безэмоциональным тоном. Моя мать — сука. Классическая и незамысловатая. Она всегда была злобной, и я до сих пор не могу понять, откуда это в ней взялось. — Это же в целом часе езды от нас! Навещать нас будет невероятно неудобно, разве нет? О, и как же я вообще выживу теперь без её еженедельных визитов? Добираться до моего терапевта тоже час, но тем не менее я исправно посещаю его. И эти визиты куда более мучительны. — Не-а, — бросаю я и ставлю звонок на удержание. С меня хватит. Моего терпения хватает ровно на шестьдесят секунд общения с Мэри Веснински. После этого я выдыхаюсь и не имею ни малейшего желания продолжать этот марафон абсурда. Не одно, так другое. Она всегда находит, к чему придраться. На этот раз — к моему решению поселиться в доме, оставленном мне дедом. Я вырос в Грейстоуне, бегал по его бесконечным коридорам бок о бок с призраками прошлого и пек с дедом печенье на его огромной кухне. У меня остались самые светлые воспоминания об этом месте — воспоминания, с которыми я не намерен расставаться только потому, что у мамы не сложились отношения с её отцом. Напряжение между ними всегда было для меня загадкой, но с возрастом, когда я начал понимать её язвительность и расшифровывать те ядовитые, завуалированные оскорбления, что она бросала в его адрес, всё встало на свои места. У деда был позитивный, светлый взгляд на жизнь, он смотрел на мир сквозь розовые очки. Он всегда улыбался и насвистывал какую-нибудь мелодию, в то время как на маме, казалось, лежало проклятие — вечно угрюмая, она смотрела на жизнь так, будто её очки разбились в тот момент, когда её вытащили из родовых путей. Понятия не имею, почему её личность так и осталась на стадии дикобраза — колючей стервой её уж точно не воспитывали. Когда я был ребёнком, дом моих родителей находился всего в паре километров от Грейстоуна. Мать едва терпела моё присутствие, а потому большую часть детства я провёл именно там. Когда я уехал в колледж, мама перебралась за город, и дорога оттуда до особняка стала занимать целый час. Потом я бросил колледж и какое-то время жил у неё — до тех пор, пока моя писательская карьера не пошла в гору и я не встал на ноги. Тогда я решил попутешествовать по стране и так до сего момента и не осел на одном месте. Дед умер около года назад, завещав мне дом, однако переехать в Грейстоун мне до сих пор мешало горе. До сегодняшнего дня. Мама снова вздыхает в трубку, и этот звук действует мне на нервы. — Я просто хочу, чтобы у тебя было чуть больше амбиций в жизни вместо того, чтобы застрять в городишке, в котором ты вырос, милый. Сделай что-то большее, не прозябай в этом доме, как твой дед. Я не хочу, чтобы ты стал таким же никчёмным, каким был он. На моём лице появляется оскал, грудь сжимает от внезапной, яростной волны гнева. — Эй, мам? —Что? — она выдохнула с ожиданием, будто я сейчас же попрошу прощения. —Иди нахуй. Серьёзно. Иди. Нахуй. Я вешаю трубку, с силой тыкая пальцем в экран, пока не раздаётся короткий гудок, оповещающий об окончании звонка. Как она смеет так говорить о своём собственном отце, который любил её и лелеял? Дед уж точно не относился к ней так, как она относится ко мне. Понимаю, что веду себя с ней точно так же, и с раздражением выдыхаю, поворачиваясь к боковому окну. Грейстоун, пробивая макушкой свинцовые тучи, возвышается и нависает над лесистой местностью, словно мрачный часовой, предупреждающий: бойся меня. Оглянувшись через плечо, вижу, что густые заросли деревьев сзади выглядят ничуть не приветливее — их тени выползают из чащи с выпущенными наготове когтями. Я съёживаюсь, но при этом не могу не насладиться зловещим напряжением, исходящим от этого кусочка утёса. Он выглядит точно так же, как в моём детстве, и я испытываю тот же странный восторг, заглядывая в эту бесконечную, манящую черноту. Грейстоун расположен на склоне утёса с видом на залив, а подъездная дорога к нему длиной в полтора километра тянется через сплошной густой лес. Он изолирует дом от остального мира и создаёт ощущение полнейшего, абсолютного одиночества. Иногда мне кажется, что я нахожусь на какой-то другой планете, оторванной от цивилизации. Атмосфера тут угрожающая и печальная. И мне чертовски это нравится. Дом уже начал разрушаться, однако его можно привести в порядок, и он снова будет выглядеть как новый, если вложить в него силы и душу. По стенам особняка со всех сторон ползут лианы, поднимаясь к горгульям, расположившимся на крыше по обе её стороны. Тёмная обшивка выцветает, становится серой и начинает отслаиваться, а краска вокруг окон скалывается, подобно дешёвому лаку. Ещё мне придётся нанять кого-нибудь, чтобы подправить просторное крыльцо — с одной стороны оно начало предательски проседать. И давно пора подстричь газон: трава уже почти по пояс, поляна перед домом в полтора гектара практически полностью заросла бурьяном и чертополохом. Наверняка с тех пор, как её в последний раз стригли, здесь счастливо обосновалось немало змей. Дед обычно компенсировал мрачный пейзаж усадьбы яркими цветами: весной вокруг дома пестрели гиацинты, примулы, виолы и рододендроны. А осенью по периметру расцветали подсолнухи, их ярко-жёлтые и оранжевые лепестки создавали потрясающий контраст с тёмными стенами. Я могу снова разбить сад, когда придёт время. На этот раз я посажу что-нибудь практичное — может, клубнику или пряные травы. Я углубляюсь в эти размышления, когда мой взгляд улавливает какое-то движение на самом верху. Это колышется штора в одиноком окне под самой крышей. На чердаке. Сквозняка там быть не может, окно никогда не открывалось, насколько я помню, и всё же я абсолютно уверен в том, что увидел. На фоне надвигающейся бури Грейстоун выглядит словно кадр из готического романа. Я закусываю губу, но не могу сдержать ухмылку, появляющуюся на моём лице. Мне это нравится. Не могу объяснить почему, но мне чертовски нравится этот тревожный восторг. К чёрту то, что сказала мать. Я буду жить здесь. Я — преуспевающий писатель и могу жить где угодно. И что такого, если я решу жить в месте, которое много для меня значит? Если я останусь в своём родном городе, это не сделает меня неудачником. Со своими литературными турами и конференциями я бываю в самых разных местах; то, что я поселюсь здесь, ничего не изменит. Я знаю, чего хочу, и мне плевать, что об этом думают другие. Особенно моя дражайшая мамочка. Тучи смыкаются, и из их чрева низвергается дождь. Я хватаю рюкзак и выхожу из машины, вдыхая свежий, электрический запах грозы. В считанные секунды из лёгкой мороси дождь превращается в настоящий ливень. Я взбегаю по ступенькам крыльца и отряхиваюсь, сбрасывая с кожи и волос тяжёлые капли воды. Я люблю грозы — просто не люблю в них находиться, предпочитая уютно устроиться в кресле с бокалом виски и книгой, слушая, как стучит дождь по крыше. Вставляю ключ в замок и поворачиваю его. Механизм заедает, на мгновение оказывая сопротивление, но затем с глухим щелчком тяжёлая дубовая дверь поддаётся. Похоже, придётся починить и это. Открываю дверь, и меня обдаёт леденящей прохладой. Вздрагиваю от контраста между холодным дождём, капли которого всё ещё стекают по моей шее, и зябким, спёртым воздухом внутри. В доме царит полумрак; в высокие узкие окна пробивается угасающий тусклый свет, который постепенно скрывается за набухшими грозовыми тучами. Кажется, начать свой новый роман мне следовало бы со слов: «Стояла тёмная грозовая ночь…» Поднимаю взгляд и не могу сдержать улыбку, видя знакомый ребристый потолок, составленный из сотен тонких, длинных деревянных балок. Над моей головой, замысловато изогнувшись, висит большая люстра из кованого железа с хрустальными подвесками на кончиках. Она всегда была самой ценной вещью для деда. Чёрно-белые шахматные полы ведут прямо к широкой парадной лестнице — достаточно массивной, чтобы внести по ней рояль, — и перетекают в гостиную. Я делаю несколько шагов вперёд, и мои ботинки гулко отдаются на каменной плитке. Первый этаж представляет собой открытое пространство, и создаётся ощущение, будто громадина дома способна проглотить тебя целиком. Гостиная располагается слева от лестницы. Я оглядываюсь вокруг, и меня пронзает острая ностальгия. Всё покрыто толстым слоем пыли, стоит запах старого дерева и воска, но дом выглядит точно так же, каким я видел его в последний раз, прямо перед смертью деда. В центре гостиной у дальней стены расположен большой камин из тёмного камня, а вокруг него стоят кожаные диваны глубокого бордового цвета. Перед ними — богато украшенный деревянный журнальный столик с пустой вазой из тёмного дерева. Раньше дед ставил в неё белые лилии, но теперь в ней лишь пыль и засохшие тушки насекомых. Стены здесь оклеены тёмными обоями с тяжёлым узором, дополняющими массивные портьеры цвета старого золота. Один из моих любимейших уголков дома — это огромный эркер в его передней части, из которого открывается великолепный вид на лес и на залив вдали. Прямо перед окном стоит высокое кожаное кресло и соответствующий ему пуфик. Дед часто сидел здесь, погружённый в размышления, глядя на дождь; он рассказывал, что его отец всегда делал то же самое. Шахматная плитка продолжается на кухне с тёмными деревянными шкафами и мраморными столешницами. В центре — массивный остров с высокими барными стульями. Мы с дедом частенько сидели здесь, наблюдая, как бабушка готовит что-то вкусненькое и напевает себе под нос. Бросаюсь к высокой лампе у кресла и включаю её, прогоняя нахлынувшие воспоминания. И когда лампа начинает излучать мягкое, тёплое свечение, я облегчённо вздыхаю. Несколько дней назад я звонил в коммунальную службу, чтобы они оформили дом на моё имя, однако, когда имеешь дело с таким старым поместьем, никогда нельзя быть полностью уверенным. Затем я иду к термостату, и цифры на нем заставляют меня снова вздрогнуть. Шестнадцать градусов. Вдавливаю большим пальцем стрелку вверх и не останавливаюсь, пока температура не поднимается до комфортных двадцати двух. Не имею ничего против прохлады, но я бы предпочёл, чтобы у меня не сводило мышцы. Оборачиваюсь и окидываю взглядом мой старый и новый дом — дом, в котором живёт моё сердце с тех пор, как я себя помню, даже если моё тело и покидало его на какое-то время. А затем улыбаюсь, наслаждаясь готическим великолепием Грейстоуна. Именно таким задумали его мои прадеды, и этот дух передавался из поколения в поколение. Дед часто говорил, что больше всего ему нравилось, что самой яркой деталью в комнате был он сам. И всё же, несмотря на это, у него были свои, особенные предпочтения в интерьере. Я имею в виду, в самом деле, для чего этим perfectly good кожаным диванам кружевные подлокотники? Это вовсе не мило. Это уродливо. Я вздыхаю. — Что ж, дед, я вернулся. Как ты и хотел, — шепчу я в пустоту, и мои слова теряются в гулкой тишине большого дома. --- — Ты готов? — спрашивает мой агент, Элисон. Я бросаю взгляд на неё, стоящую рядом со мной, и отмечаю, с каким рассеянным видом она протягивает мне микрофон. Её внимание приковано к людям, все ещё продолжающим стягиваться в небольшое пространство книжного магазина. Он не рассчитан на такое количество народа, однако каким-то образом они все же сумели собрать у себя это полчище: люди набиваются в тесное помещение, выстраиваются в очередь и ждут, когда я начну раздавать автографы. Мой взгляд блуждает по толпе, я беззвучно считаю. После тридцати сбиваюсь со счета. — Ага, — отвечаю я, чувствуя знакомое напряжение в плечах. Беру микрофон, и, когда всеобщее внимание обращается на меня, приглушённый гул постепенно стихает. На меня устремляются десятки глаз, отчего по спине пробегают мурашки. Я не люблю быть в центре внимания, но я люблю своих читателей, а потому заставляю себя через это пройти. — Прежде чем мы начнём, я хочу поблагодарить вас всех за то, что вы пришли. Я ценю каждого из вас и невероятно взволнован этой встречей. Вы готовы?! — говорю я, добавляя своему голосу бодрых ноток. Не то чтобы я не был взволнован, просто обычно во время автограф-сессий чувствую себя крайне неловко. Я не очень хорош, когда дело доходит до светских бесед. Я из тех, кто после заданного вопроса с застывшей улыбкой пялится собеседнику в лицо, пока мозг пытается осмыслить тот факт, что я даже не расслышал сказанного. Чаще всего из-за того, что гул моего сердца отдаётся эхом в ушах. Я устраиваюсь в кресле и достаю свою любимую перьевую ручку.Элисон быстренько желает мне удачи и убегает решать другие вопросы. Она уже не раз становилась свидетельницей моих неловкостей с читателями. Полагаю, это один из недостатков работы агента социально неловкого писателя. Вернись, Элисон. Мне нужна мощная энергетика твоего сарказма, чтобы держаться на плаву. Ко мне, с моей книгой «Скиталец» в руках, подходит первый читатель; молодой парень с нервной улыбкой. — Боже мой, как же круто наконец встретиться с вами! — выпаливает он, почти протягивая книгу мне в лицо. Теперь мой ход. Я широко улыбаюсь и осторожно беру книгу. — Взаимно, — отвечаю я. — Как тебя зовут? — поспешно спрашиваю я, пока пауза не стала затяжной. — Алекс, — отвечает он, а затем диктует мне имя по буквам. Моя рука дрожит, пока я старательно вывожу его имя и кратенькую благодарственную записку. Мой автограф небрежен, однако именно это и отражает всю полноту моего существования. Возвращаю книгу и с искренней улыбкой благодарю его. Когда приближается следующий читатель, моё лицо застывает в напряжении. Кто-то пялится на меня. Чертовски глупая мысль, учитывая, что все здесь пялятся на меня. Стараюсь не обращать на это внимания и одариваю подошедшую девушку широкой улыбкой, однако это чувство только усиливается, пока не возникает ощущение, что под поверхностью моей кожи жужжат пчелы. Это… это не похоже ни на что, когда-либо испытанное мной раньше. Волоски на моей шевелюре приподнимаются, и я чувствую, как кровь приливает к лицу. Часть моего внимания сосредоточена на книге, которую я подписываю, и на восторженной читательнице, а вторая половина — на толпе. Глаза неуверенно шарят по просторам магазина, пытаясь определить источник моего дискомфорта, стараясь не выдать себя. Мой взгляд останавливается на одиноком человеке в самом конце зала. Мужчине. Толпа почти полностью заслоняет его, сквозь просветы между головами посетителей проглядывают лишь отдельные фрагменты его фигуры. Но от того, что я вижу, моя рука замирает, не дописав очередную фразу. Его глаза. Глубокие, почти чёрные, карие глаза, пристальные и неотрывные. И светлые, почти белёсые волосы, резко контрастирующие с тёмными бровями и смугловатой кожей. Его взгляд тяжёлый, изучающий, он будто бы не просто смотрит, а сканирует меня, видя гораздо больше, чем просто писателя за столом. Я вздрагиваю, когда слышу осторожное покашливание, отвожу взгляд и снова возвращаюсь к книге. Моя ручка застыла на одном месте, оставив жирную чернильную кляксу. — Извините, — бормочу я, завершая подпись. Беру закладку, лежащую рядом, и в качестве извинения подписываю её и вкладываю в книгу. Читательница улыбается мне, уже забыв о моей оплошности, и скрывается вместе со своей книгой. Когда я снова поднимаю взгляд, чтобы найти того мужчину, его уже нет. Спустя несколько часов, приведя себя в порядок и немного освоившись, я сидел в баре отеля, потягивая виски и пытаясь заставить себя чувствовать что-то, кроме тягостной пустоты после разговора с матерью. Мои пальцы обхватили стакан так крепко, что кости побелели. — Нат, тебе нужно поебаться. Я сжимаю губами соломинку и втягиваю в себя остатки своего виски-сауэра. Элисон, моя лучшая подруга и по совместительству агент, смотрит на меня, совершенно не впечатлённая и с большим нетерпением, судя по высоко поднятой брови. Думаю, мне нужен стакан побольше. В него поместилось бы больше виски. Но я не произношу это вслух, потому что, могу поспорить, её следующей реакцией будет предложение засунуть в меня что-то большое и твёрдое вместо этого. Я не отвечаю и продолжаю сосать соломинку, она протягивает руку и отрывает пластик от моих губ. Я осушил стакан минуту назад и далее уже просто втягивал через соломинку воздух. И это самое активное воздействие на мой рот за последние несколько месяцев. — Личное пространство, — бурчу я, оставляя стакан в покое. Прячу глаза от Элисон, высматривая в баре официанта, чтобы заказать ещё один виски. Чем быстрее я снова получу в руку стакан, тем быстрее смогу игнорировать этот разговор дальше. — Не увиливай, красавчик. У тебя плохо получается, — её голос низкий, соблазняющий, он скользит по коже, как шёлк. Наши глаза встречаются, и через секунду мы оба расплываемся в ухмылках. — Видимо, трахаться у меня тоже получается плохо, — парирую я, откидывая свою рыжую чёлку со лба. Элисон бросает на меня укоризненный взгляд, полный feigned невинности, но в её глазах пляшут чертята. — У тебя было много возможностей. Просто ты ими не пользуешься. Ты чертовски привлекательный двадцатисемилетний мужчина с рыжими волосами, глазами, в которых можно утонуть, и телосложением, которое так и просится, чтобы его разобрали на части. Парни и девушки смотрят на тебя прямо сейчас, и ты это знаешь. Я пожимаю плечами, снова отмахиваясь. Элисон не так уж и ошибается — по крайней мере, касательно возможностей. Просто я не заинтересован ни в одной из них. Они все мне наскучили. Все предложения, которые я получаю, — это «привет, красавчик» и подмигивающий смайлик в час ночи. Нет, чёрт побери, не хочу я заглядывать к тебе. Элисон выжидающе протягивает руку через стол, её длинные пальцы с тёмным лаком стучат по столешнице. — Дай-ка мне свой телефон. Мои голубые глаза сужаются. — Ни за что. — Натаниэль Веснински. Дай мне. Свой. Чёртов. Телефон. — Или что? — передразниваю я, наслаждаясь её настойчивостью. — Или я перелезу через этот стол, опозорю тебя до безобразия и все равно добьюсь своего. И поверь, — она облизывает губы, — мне понравится и то, и другое. Мой взгляд наконец-то находит нашего официанта, и я подзываю его. С отчаянием. Он бросается ко мне, вероятно, решив, что я обнаружил в своём бургере волос, хотя на самом деле меня беспокоит лишь шило в заднице моей подруги. Тяну время, интересуясь у официанта, какой односолодовый виски они могут предложить. Я бы взглянул на барное меню ещё разок, если бы заставлять его ждать не было так невежливо. Так что, увы, выбираю что-то стандартное, и официант удаляется. Вздыхаю и с поражением протягиваю телефон Элисон. Она торжествующе улыбается, и её пальцы начинают порхать по экрану с устрашающей скоростью. Золотые кольца на них сверкают при тусклом свете бара. Её тёмные, почти чёрные глаза светятся таким озорным огнём, который может соперничать только с пламенем ада. Если бы я немного поискал, уверен, что нашёл бы там и её фотографию — роковую женщину с идеальной кожей, чёрными как смоль волосами, собранными в беспорядочный пучок, и вызывающей улыбкой. Вероятно, она злой суккуб или что-то в этом роде. — С кем ты переписываешься? — ворчу я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Я держусь, но уже близок к тому, чтобы моя социальная тревожность вырвалась наружу и заставила сделать что-нибудь бредовое, например, сбежать через чёрный ход. Элисон поднимает на меня глаза, блокирует телефон и возвращает его. Я сразу же открываю сообщения и начинаю листать их. Из моей груди вырывается стон, когда я вижу, что она занималась откровенным флиртом с кем-то по имени Маркус. Не переписывалась — именно что флиртовала. — «Заскакивай вечерком, и я покажу тебе кое-что интересное. Я давно уже мечтаю о твоих сильных руках», — сухо читаю я вслух. И это не всё. Дальше — то, как я якобы мечтаю о его теле и не могу уснуть по ночам. Я рычу и бросаю на неё самый убийственный взгляд, на который только способен. — Да я бы так ни за что не написал! — недовольно заявляю я. — Это даже не похоже на меня, ты — просто дьявол в юбке. Элисон хохочет во весь голос, демонстрируя идеально ровные белые зубы. О, как я её обожаю и ненавижу одновременно. Мой телефон вибрирует. Элисон почти подпрыгивает на месте, пока я размышляю, не нагуглить ли мне «как убить и скрыть тело лучшей подруги». — Прочитай, — требует она, и её пальцы уже тянутся к моему телефону, чтобы узнать, что ответил Маркус. Я выхватываю мобильник из её рук и открываю сообщение. — Напомни мне выписать тебя из своего завещания, — ворчу я, одаривая подругу очередным мрачным взглядом. Она улыбается и потягивает свой коктейль «Космополитен». *** — Я тебя тоже люблю, рыжик. —Чёрт, Нат, я скучал по тебе, — выдыхает мне в ухо Маркус, прижимая меня к стене в коридоре. Утром на моей лопатке, наверное, будет синяк. Я закатыва глаза, когда он снова впивается губами в мою шею, и стону больше для проформы, когда он прижимается ко мне всем телом. Решив, что мне нужно выпустить пар и попытаться расслабиться, я не стал отменять встречу с Маркусом, как хотел сделать сначала. И как все ещё хочу. Я уже пожалел о своём решении. Теперь он прижимает меня к стене в моём жутком коридоре. Стены цвета окровавленной вишни украшают старомодные бра, между которыми — десятки семейных фотографий в тяжёлых рамах. Я чувствую, как на меня смотрят с них строгие лица предков, в их глазах — немое осуждение и разочарование, когда они видят, как их потомка собираются отыметь прямо у них на глазах. Работает всего несколько лампочек, и они подсвечивают лишь паутину, которой опутаны рожки светильников. Остальная часть длинного коридора тонет во тьме, и я только и жду, что из этой тьмы появится что-то нехорошее, чтобы у меня появился повод прекратить это безобразие. В такой ситуации я бы точно подставил Маркусу подножку и мне было бы совершенно не стыдно. Он шепчет мне на ухо ещё какие-то грязные словечки, в то время как я рассматриваю паутину на бра, висящем над нашими головами. Маркус как-то вскользь упоминал, что боится пауков. Интересно, смогу ли я незаметно дотянуться до неё, достать восьмилапого жильца и подбросить его на рубашку Маркуса? Это заставит его ретироваться, и, вероятно, он так смутится, что больше никогда не заговорит со мной. Полная победа. Как раз в тот момент, когда я собрался привести свой план в исполнение, он отшатнулся назад, тяжело дыша от всех этих сольных французских поцелуев, которыми занимался с моей шеей. Словно ждал, что она ответит ему взаимностью или что-то в этом роде. Его тёмные волосы взъерошены моими пальцами, кожа покрыта лёгким румянцем. В остальном у Маркуса всё в порядке с внешностью. Он чертовски attractive, у него хорошее тело и обаятельная улыбка. Жаль, что он не умеет целоваться и, кроме того, полный и безоговорочный эгоист. — Пойдём в спальню. Я хочу чувствовать тебя прямо сейчас. Внутренне я содрогаюсь. Внешне… я пытаюсь это скрыть, стягивая через голову свою футболку. Внимание у него как у щенка. Как я и предполагал, он уже позабыл о моей отстранённости и пялится на мою грудь и пресс. Элисон была права и в этом. Со мной всё в порядке. Он тянется ко мне, чтобы снять с меня ремень, но замирает, когда нас прерывает оглушительный, яростный стук в массивную входную дверь на первом этаже. Звук настолько неожиданный, настолько сильный и громкий, что я вздрагиваю, а сердце в моей груди начинает колотиться, как в клетке. В ошеломлённом молчании наши глаза встречаются. В мою дверь кто-то ломится, и звучит это отнюдь не дружелюбно. — Ты кого-то ждёшь? — интересуется Маркус, опуская руки, похоже, раздражённый тем, что его прервали. — Нет, — выдыхаю я. Торопливо натягиваю футболку — задом наперед — и спешу вниз по скрипучим ступенькам. Выглядываю в боковое оконце рядом с дверью. Никого не вижу и хмурюсь. Опускаю тяжёлую портьеру и замираю перед дверью, а на усадьбу опускается зловещая тишина, нарушаемая только завыванием ветра. Ко мне подходит растерянный Маркус. — Эм… Ты собираешься открыть? — тупо спрашивает он, указывая на дверь, будто я не в курсе, что она прямо передо мной. Я почти благодарю его за это ценное указание, но сдерживаюсь. Что-то в этом стуке мои инстинкты восприняли как сигнал тревоги. Он звучал агрессивно. Зло. Кто-то колотил в дверь изо всех сил, с яростью. Настоящий мужчина предложил бы сам открыть дверь, услышав столь яростный грохот. Особенно если вокруг вас километр густого леса и тридцатиметровый обрыв над водой. Но вместо этого Маркус выжидающе смотрит на меня. Так, будто глуповатый здесь я. Вздохнув, отпираю массивную задвижку и с усилием распахиваю тяжёлую дверь. И снова — никого. Выхожу на крыльцо, гниющие половицы под моим весом стонут. Холодный ветер треплет мои рыжие волосы, пряди падают на лицо. Они поднимаются дыбом, когда я заправляю волосы за ухо и подхожу к краю крыльца. Опершись на массивные перила, смотрю вниз, на боковую сторону дома. Никого. С другой стороны дома тоже никого нет. Вполне вероятно, что кто-то наблюдает за мной из леса, но я не могу знать этого наверняка, потому что слишком темно. Если только я не отправлюсь туда сам с фонарём. И как бы я ни любил готические романы, становиться героем одного из них я не собираюсь. Маркус выходит ко мне на крыльцо, беспокойно обшаривая взглядом линию леса. За мной кто-то наблюдает. Я чувствую это. Я уверен в этом так же, как в том, что солнце взойдёт завтра утром. По позвоночнику, сопровождаемый всплеском адреналина, ползет холодок. То же самое я чувствую, когда пишу свои самые жуткие сцены. Сначала сердце начинает биться сильнее, затем в глубине желудка оседает тяжесть, которая в конце концов проникает в самое нутро. Я отодвигаюсь, мне совсем не нравится это ощущение. Пошатываясь, возвращаюсь в дом и поднимаюсь по ступенькам. Маркус неотрывно следует за мной. Я не замечаю того, что он продолжает раздеваться по пути, пока он не входит за мной в мою спальню уже полуголый. Когда я разворачиваюсь, он стоит, расстёгивая ремень. — Серьёзно? — вырывается у меня. Что за чёртов идиот. Кто-то только что ломился в мою дверь так, будто от этого зависела его жизнь, а он сразу же готов вернуться к тому, на чём остановился. Он хлюпает у моего уха, словно пытаясь высосать мозг. — Что? — недоверчиво вопрошает он, раскидывая руки в стороны. — Ты что, не слышал того, что слышал я? Кто-то только что пытался выбить мою дверь. Я сейчас не в настроении. Что случилось с инстинктом самосохранения? Я думал, что нормальный человек спросил бы, всё ли со мной в порядке. Узнал бы, как я себя чувствую. Может быть, попытался бы убедиться, что мне не угрожает опасность, прежде чем лезть ко мне в штаны. Осмотрись, чёрт возьми. — Ты серьёзно? — вопрошает он, и в его глазах вспыхивает раздражение. Они цвета ореха, как и его орехового качества характер и ещё более ореховые навыки в постели. — Я сорвал ради тебя все свои планы! — Да, я абсолютно серьёзен, — жёстко отрезаю я. — Чёрт побери, Натаниэль, — огрызается он, сердито натягивая штаны. Маркус выглядит как полный кретин — с расстёгнутой ширинкой и взъерошенными волосами, потому что остальная его одежда беспорядочно разбросана по моему коридору. Он выбегает из комнаты, на ходу собирая вещи. Примерно на полпути по длинному коридору он останавливается и оборачивается ко мне. — Ты сука, Нат. Все, что ты делаешь, — это дразнишь, и мне это надоело. Я сыт по горло тобой и этим проклятым жутким домом, — рычит он, тыча в меня пальцем. — А ты — самовлюблённый мудак. Убирайся на хрен из моего дома, Маркус. Его глаза сперва расширяются от шока, а затем сужаются в тонкие щёлочки, наполняясь pure яростью. Он разворачивается, отводит руку назад и с размаху бьёт кулаком в гипсокартон. Из моего горла вырывается вскрик, когда его кулак проваливается в стену, и мой рот разевается в шоке и изумлении. — Раз уж я не получил твою дырочку, я решил проделать другую. Починишь потом, сволочь, — выплевывает он. Всё ещё застёгивая ширинку и с кучей одежды в руках, он уходит. — Конченый ублюдок! Я в ярости бросаюсь к здоровенной дыре в моей стене, которую только что проделал Маркус. Минуту спустя внизу с грохотом захлопывается входная дверь. Надеюсь, тот таинственный тип со светлыми волосами всё ещё где-то там. Пусть этого засранца постигнет кара.