Безмолвный зритель

Истошные крики боли, отражающиеся от холодных цементных стен, начинают по-настоящему действовать на нервы. Пора бы уже этому слизняку понять: чем быстрее он всё выложит, тем быстрее это закончится. Для него. Быть и хакером, и исполнителем иногда чертовски неудобно. Мне доставляет невероятное удовольствие причинять боль, но сегодня на этого всхлипывающего моллюска у меня не осталось ни капли терпения. А обычно я могу быть терпеливым,как скала. Я знаю, как добиться того, чего хочу. Но когда я пытаюсь выудить хоть крупицу стоящей информации, а этот мудак слишком занят тем, что обделался и ревёт, как потерпевшая кошечка, и не может связать и двух слов, во мне просыпается раздражение. Глубокое, раскалённое, как добротный виски. – Этот нож, – говорю я спокойным, почти ласковым тоном, проводя холодным лезвием по его мокрой щеке, – сейчас наполовину войдет в твое глазное яблоко. И я даже не собираюсь проявлять милосердие, чтобы закончить всё быстро. Я буду медленно вкручивать его, пока он не достигнет твоего мозга. Ты почувствуешь каждый миллиметр. – Чёрт, мужик, я же сказал! – он захлёбывается собственным соплями и кровью. – Я всего пару раз был на этом складе на подхвате! Я ничего не знаю ни о каком гребаном ритуале! – Значит, ты хочешь сказать, что ты абсолютно бесполезен, – делаю я вывод, прикладывая острие к его веку. Кожа под лезвием дрожит. Он зажмуривает веки, будто эти жалкие полсантиметра кожи могут остановить закалённую сталь. Смешно до слёз. – Нет-нет-нет! – он бьётся в истерике, трясёт головой, размазывая по лицу кровь и слизь. – Я знаю одного типа! Он может дать тебе информацию! Настоящую! Пот стекает с его лба, смешиваясь с кровью и грязью. Его грязные, сальные волосы, когда-то светлые, а теперь скорее грязно-рыжие от крови, прилипли ко лбу и вискам. От него несёт страхом, потом и испражнениями. Я уже отрезал ему ухо, вырвал десять ногтей, перерезал оба ахиллова сухожилия, нанёс несколько точных, неглубоких ножевых ранений, чтобы продлить наше свидание, и переломал столько костей, что сбился со счёта. Он никуда не уйдёт. Это точно. – Меньше слёз, больше конкретики, – рычу я, слегка надавливая лезвием, и на его веке проступает тонкая красная линия. Он дёргается, пытаясь отодвинуться, скулит. – Его зовут Фернандо. Один из главных по доставке «мулов». Отвечает за… за поставку девочек. Он… он там большой начальник. На складе. Все его знают. – Фернандо кто? – впиваюсь в него взглядом. – Я не знаю, клянусь! – всхлипывает он. – Он просто Фернандо! Все его так зовут! – Тогда как он выглядит, гений? – цежу я сквозь стиснутые зубы, теряя последние крохи терпения. Он шмыгает носом, пуская пузыри. – Мексиканец. Лысый, как коленка. Со шрамом через всю башку, от виска до затылка. И бородатая. Шрам… его не спутаешь. Серьёзный тип. Я разминаю шею, с наслаждением слушая, как хрустят позвонки. День выдался долгим. Очень долгим. – Круто. Спасибо, дружище, – говорю я непринуждённо, будто мы только что мило побеседовали за кружкой пива, а не провели последние три часа в этом адском подвале. Его дыхание на мгновение затихает. Он смотрит на меня своими мутными, заплывшими карими глазами, и в них вспыхивает тусклая, жалкая искорка надежды. Я едва сдерживаю хриплый смешок. – Ты… ты меня отпустишь? – выдыхает он, глядя на меня как бродячий пёс, ждущий пинка. – Конечно, – киваю я с деланной добротой. – Если сможешь встать и уйти. Его взгляд медленно опускается к его ногам, к тому месту, где должны быть пятки. Он прекрасно понимает. Попытка встать будет равносильна самоубийству. – Пожалуйста… – его голос превращается в шёпот. – Помоги… Я медленно киваю, делая шаг вперёд. – Думаю, смогу, – говорю я мягко и тут же, коротким точным движением, вгоняю нож прямо в его зрачок. Смерть наступает мгновенно. В его единственном уцелевшем глазу так и застывает эта дурацкая, никчёмная надежда. – Ты насиловал детей, – произношу я вслух, хотя он уже ничего не слышит. – Конечно же я оставлю тебя в живых, – добавляю я с коротким, сухим смехом. Вытаскиваю нож. Раздаётся влажный, хлюпающий звук, от которого у меня сводит желудок. Это раздражает. Я чертовски голоден. Люблю свою работу, но никогда не понимал тех ублюдков, которые получают кайф от этих звуков — бульканья, хруста, чавканья. Это не та симфония, под которую я хотел бы засыпать. А теперь самая отвратительная часть — разделка и утилизация. Я никогда не доверяю это никому другому. Слишком много рисков. Слишком много следов. Глубоко вздыхаю. Как там говорится? Хочешь сделать что-то хорошо — сделай это сам? Ну, в моём случае: не хочешь сесть на пожизненное — уберись за собой сам. На часах всего пять вечера, а ощущение, будто уже глубокая ночь. И как бы тошнотворно я ни чувствовал себя после возни с мясом, мой желудок требует свой законный бургер. Моя любимая забегаловка находится на Третьей авеню, недалеко от моего логова. С парковкой в Сиэтле всегда пиздец, поэтому приходится оставлять машину в паре кварталов и идти пешком. Надвигается шторм. Воздух тяжелый, влажный, пахнет озоном и грозой. Сейчас небо разверзнется, и на город обрушится ледяной ливень. Типичная сиэтлская погода. Насвистывая что-то бессвязное под нос, я двигаюсь по улице, минуя витрины магазинов, мимо которых снуют люди, спешащие по своим никчёмным делам. Впереди, залитый тёплым светом, книжный магазин. Его мягкое сияние льётся на мокрый тротуар, создавая обманчивое ощущение уюта. Подойдя ближе, я вижу, что внутри полно народа. Я уже собираюсь пройти мимо, мои интересы лежат далеко от беллетристики — я читаю только то, что может чему-то научить. Взламывать системы, обходить защиты, становиться невидимкой. Всё это я уже давно освоил. В совершенстве. Но поворот головы — и я замираю. Взгляд прилипает к плакату у входа. На меня смотрит мужчина. Уверенная, слегка ироничная улыбка. Короткие медные кудри, будто тронутый огнем. И глаза… Чёрт возьми, глаза. Ясные, бездонные, цвета летнего неба после грозы. Голубые, пронзительные, видящие насквозь. Ноги сами замедляют шаг, пока я не останавливаюсь посреди тротуара. Кто-то с размаху врезается в меня со спины, но отскакивает, словно от скалы. Его возмущённое ворчание доносится до меня сквозь нарастающий гул в ушах. Я медленно поворачиваю голову. Какой-то щуплый паренёк уже готовится выдать тираду, но его взгляд скользит по моему лицу, по шрамам, по тому, что читается в моих глазах. Его собственная злость мгновенно сменяется животным страхом. Он бледнеет, отшатывается и, бормоча извинения, пулей уносится прочь. Смешно. Жалко. Но мне не до него. Всё моё внимание снова приковано к плакату. Лицо. Это лицо автора, который сегодня проводит автограф-сессию. И он… невероятен. В его облике нет ничего от прилизанной, пластмассовой красоты моделей из глянца. Это другая эстетика. Острая, колючая, настоящая. Рыжие кудри, которые, кажется, вот-вот выйдут из-под контроля. Резкие, но утончённые черты лица. Кожа, усыпанная лёгкими веснушками на переносице и скулах, словно кто-то рассыпал золотистую пыль. Но самое цепляющее — это его глаза. Голубые, как лёд, но с таким пронзительным, изучающим взглядом, что кажется, он видит все твои грязные секреты сквозь время и пространство. В них читается ум, дерзость и какая-то скрытая, тёмная глубина, которую так и хочется исследовать. А его улыбка… Уверенная, немного насмешливая, с лёгкой приподнятостью уголка губ. Она не обещает ничего хорошего, но чертовски притягательна. Мой взгляд скользит вниз, к имени под фотографией. Натаниэль Веснински. Сильное имя. С характером. Ему бывает. Он не просто красив. Он… интересен. В нём есть магнитная сила, которая буравит меня сквозь бумагу, заставляя кровь бежать быстрее. За спиной будто вырастают невидимые крылья, которые толкают меня вперёд, к нему, не оставляя шанса на сопротивление. Ноги сами несут меня внутрь. Мои тяжёлые ботинки громко стучат по полу, оставляя грязные следы на светлом коврике у входа. Воздух в магазине густой, спёртый. Пахнет старыми книгами, древесиной полок и потом десятков тел. Небольшое пространство, рассчитанное на пару стеллажей и горстку посетителей, сейчас забито под завязку. В центре — стол, за которым сидит он, а вокруг — плотная стена людей. Жарко. Душно. Какой-то тип рядом усердно ковыряет в носу, листая книгу с тем самым лицом на обложке. Бедный писатель. Вынужден будет прикасаться к этому шедевру гигиены. Я уже открываю рот, чтобы вежливо предложить копушке убрать палец куда подальше, как вдруг толпа впереди расступается, открывая мне идеальный, ничем не загороженный вид. И тогда я вижу его. Во плоти. Воздух застревает в лёгких. Время замедляется. Звуки приглушаются, превращаясь в далёкий гул. Я поворачиваю голову, чувствуя, как напрягаются мышцы шеи. Моё собственное отражение в стеклянной витрине мелькает краем глаза — я выгляжу ошарашенным, будто мне только что объявили, что мир плоский и держится на трёх китах. Потому что это так же невероятно. Он сидит за столом, слегка ссутулившись, но в этой позе нет неуверенности. Скорее, сконцентрированность. Его рыжие кудри ярко горят под светом софитов. Он что-то говорит в микрофон, и его голос… Голос низкий, немного хриплый, с лёгкой хрипотцой, которая будто скребёт тебя изнутри. В нём слышится ум, ирония и какая-то скрытая сила. В моей груди что-то переворачивается, просыпается что-то тёмное, первобытное, хищное. Что-то чёрное, злое и безжалостное. Опасное. Всё, чего я теперь хочу, — это сломать его. Не в прямом смысле. Разобрать на части, чтобы посмотреть, как он устроен внутри. Узнать каждую его мысль, каждый страх, каждое желание. А потом собрать обратно, но уже так, как нужно мне. Сделать его своим произведением искусства. Своей собственностью. И я понимаю. Я понимаю, что сейчас переступлю черту, за которой нет возврата. Но во мне нет ни капли сомнения. Ни тени сожаления. Потому что это уже не просто интерес. Это одержимость. Наваждение. Самая настоящая, пожирающая изнутри зависимость. И я с радостью переступлю любую черту, сломлю любое правило, сотру любую мораль, чтобы сделать его своим. Если это то, что потребуется. Решение уже принято. Оно врезалось в мой разум, как пуля в бетонную стену. В этот момент его взгляд, блуждавший по толпе, встречается с моим. Наши глаза сцепляются с такой силой, что у меня перехватывает дыхание. Его голубые глаза слегка расширяются, в них мелькает не просто любопытство, а что-то более острое, более осознанное. На мгновение мне кажется, что он чувствует то же самое — это мгновенное, электрическое притяжение, эту искру. Затем кто-то из читателей перекрывает его обзор, привлекая внимание, и момент рушится. Я отступаю в тень, к стене, чувствуя, как адреналин пульсирует в висках. Мне нужно уходить. Прямо сейчас. Пока я не сделал чего-то глупого. Пока не подошёл к нему и не утащил отсюда на глазах у полусотни свидетелей. Неважно. Теперь он от меня не уйдёт. Я только что нашёл свою самую ценную добычу. И я не остановлюсь, пока не загребу её своими руками.