Глава 1
28 августа 2025 г., 18:18
Хан Джисон — омега двадцати трёх лет, чья внешность была обманчиво беззащитной ловушкой. Его глаза, цвета насыщенной карамели на дне кофейной чашки, смотрели на мир с наивной глубиной, которую так часто сравнивали со взглядом оленëнка Бэмби. Особенно когда он, сам того не желая, поднимал их снизу-вверх, и густые, пушистые ресницы отбрасывали на щёки соблазнительные тени. Это был взгляд-приманка, от которого у альф сводило челюсти и мутило разум. Мягкие, пухлые щёки, отмеченные одинокой родинкой-крошкой шоколада, так и манили оставить на них багровый синяк поцелуя или след от зубов. Его гладкая и бархатистая кожа отливала тёплым медовым золотом, словно впитала в себя самое ласковое солнце, а тёмные, как смоль, волосы вились на концах непокорными завитками, придавая образу небрежную, а потому ещё более невыносимую привлекательность. Его тело было воплощением коварной гармонии: хрупкая, почти осиная талия, которую так и хотелось обвить руками, чтобы ощутить её податливость, резко контрастировала с широкими плечами и мягкими, округлыми бёдрами, обещавшими райскую негу и полное забвение.
Джисон ненавидел свой запах лютой ненавистью. И совсем не потому, что он был неприятен. Сладковато-терпкий, с горькой смолистой ноткой аромат дикой облепихи был его проклятием и клеймом. Он вился вокруг него невидимым облаком, будучи приманкой для любого альфы в радиусе нескольких метров. Этот дурманящий коктейль из дикой свободы и сочной плоти сводил их с ума. Они бесцеремонно врывались в его пространство, тяжело дыша и пытаясь провести шершавыми щеками по его шее, чтобы втянуть носом этот предательский запах, который кричал о нём больше, чем любые слова. Для них в этом не было ничего странного. Почему? Да потому что мир был устроен именно так.
Мир, в котором власть и право первого и последнего слова принадлежали сильнейшим — альфам. Омеги же были всего лишь разменной монетой, живыми игрушками, созданными для услады и потом — для безжалостного забвения. Их чувства, желания и право на «нет» — ничего из этого не имело веса. Хуже того, существовала целая индустрия, легализованная жестокость под названием «охоты на омег». Отморозки со спящей совестью и горящими счетами вылавливали таких, как он, чтобы потом выставить на аукционе, как редкий сорт винограда или породистого жеребца. Продать с молотка тому, кто отвалит самую внушительную пачку купюр.
Именно это и произошло с Джисоном. Его выкрали в один из промозглых вечеров, когда он, уставший после смены, брëл домой, мечтая лишь о горячем душе и кровати. Но эти мечты были прерваны грубыми руками, тряпкой, пахнущей химической горечью, и последующим провалом.
Теперь же он сидел на невысоком подиуме, на стуле с металлическим седалищем, который неприятно впивался в тело, и пытался не смотреть на зал, где в полумраке тонули сытые, самодовольные рожи альф. Они лениво попивали из хрустальных стаканов янтарную жидкость, стоимостью в его месячную, а то и годовую зарплату, громко переговаривались, обсуждая деловые сделки и чужие жизни, и порой разражались густым, жирным смехом, от которого по спине Джисона бежали колкие мурашки. Они развалились на широких диванах, как удавы, проглотившие добычу, и их тяжёлые и влажные взгляды ползали по коже омег, словно пытаясь на ощупь определить качество товара.
— Перед вами самые лучшие экземпляры омег! — весело трещал в микрофон ведущий, и его голос резанул слух фальшивой, ядовитой сладостью.
Джисону было не весело. Ему до тошноты осточертело всё это место, пропитанное потом, дорогим парфюмом и запахом человеческой низости. Его пальцы судорожно сжали край сиденья. Он уже перепробовал все мыслимые и немыслимые способы отсюда свалить. Через торги — стать никому не нужным? Не вышло. Через постель? Его бы просто использовали и выбросили обратно, как использовали до этого. Дверь? Наглухо заперта. Окно? За решёткой. Петля? Его уже «спасли» в самый последний момент, жестоко избив за попытку и бросив в голую камеру-одиночку с мягкими стенами, где он мог биться в истерике, не оставляя синяков на товаре.
До похищения была жизнь. Да, серая, трудная, но своя. Учёба на первом курсе колледжа, вечерние смены в круглосуточном магазинчике у дома, где он раскладывал по полкам баночки с кофе и устало улыбался ночным покупателям. Он боролся, выживал, но был свободен. Теперь же он сидел на этом треклятом аукционе, выставленный на продажу, как кусок мяса.
Прошёл уже почти месяц унижений, пустых мольб, яростных, но беспомощных вспышек гнева, когда он царапал лица охранникам. Месяц отчаяния, стекавшего по щекам горькими солёными слезами. Его бунтующий дух медленно, но верно перемалывали жернова системы. И внутри, казалось, скоро пропадут силы на сопротивление, оставляя лишь апатичную покорность, похожую на предсмертную анестезию.
И всё же его снова выставили на торги. Он буйный, агрессивный, с глазами, полными ненависти, но слишком красивая игрушка, чтобы просто так отказаться. Его миловидность, проклятое очарование и специфически вкусный запах дикой облепихи, что подзывал к себе пальчиком альф, делали его ценным лотом. Даже хозяин этого ада, толстый, заплывший жиром мужчина с глазами-щёлочками, иногда приказывал связать Джисона и принести к нему в кабинет. Просто чтобы понюхать, погрузить лицо в его шею и облапать дрожащее тело жирными, липкими пальцами, чтобы насладиться живым ароматом дорогой собственности, которая вот-вот принесёт ему огромные деньги.
Оглядывая зал с наигранным безразличием, взгляд Джисона внезапно наткнулся на него и замер, будто натолкнувшись на невидимую стену — доминантного альфу. Почему Джисон решил, что тот был доминантным? Он не кричал, не жестикулировал и не пытался занять собой всё пространство. Он сидел в полумраке, откинувшись на спинку дивана, и его спокойная, даже ленивая поза была страшнее любой агрессии. Он смотрел на суетящихся вокруг альф, на дрожащих омег и самого ведущего с одинаковым презрением. Он смотрел, как на надоедливую мошкару или на говно, на подножную пыль, которую чуть позже слуги обязаны будут убрать с его пути.
— О, а это что за хрен? — тихо, одними губами, произнёс Джисон, оглядывая альфу.
Тот был высоким — даже сидя, он на голову возвышался над своими приятелями. Угольно-чëрные волосы, собранные в небрежный хвост, и тёмные, бездонные глаза, в которых, казалось, не отражался ни один луч света. Он не всматривался в товар. Он терпеливо ждал, пока мимо пронесут что-то действительно стоящее, лениво перекатывая в бокале густое, кроваво-рубиновое вино.
И вдруг его тяжёлый, оценивающий взгляд остановился на Джисоне, словно зацепившись. Альфа замер на секунду, а затем медленно, с едва заметным намёком на интерес, приподнял одну идеально очерченную бровь. Казалось, он увидел не просто омегу, а неразрешимую загадку или диковинного зверька в клетке, который вёл себя не по правилам.
Не спеша, с кошачьей грацией, мужчина оторвался от спинки дивана, бросил короткий, ничего не значащий взгляд на своих спутников — те лишь удивлённо переглянулись, — и направился к сцене. Его походка была тихой и уверенной, каждый шаг отмерял пространство, которое безоговорочно признавало его хозяином. Он что-то тихо сказал ведущему, и тот, моментально преобразившись из шоумена в подобострастного слугу, почтительно отскочил в сторону.
И вот он уже перед ним. Запах ударил по обонянию Джисона раньше, чем альфа успел открыть рот. Это был бурбон — аромат, стоимостью в несколько жизней Джисона. Тёплый, бархатный, с безумно сложным букетом: выдержанный дуб, ваниль, спелая карамель и едва уловимая, горьковатая нота дорогой сигары. Запах непревзойдённой роскоши, абсолютной власти и такого же абсолютного разврата. Он был плотным и физически ощутимым. Он давил, пытаясь подчинить и заставить опустить глаза.
Но самым пугающим был его взгляд, от которого по спине табунами бежали мурашки, и внутри всё сжималось, требуя скулить, оправдываться и подчиниться. Но не в случае Джисона.
Он чувствовал, как по его спине струится холодный пот, но та оставалась идеально прямой. Он вобрал голову, подбородок дерзко вздёрнут, взгляд — открытый, прямой, полный немой дерзости. Он не отводил глаз, встречая изучающий взгляд альфы своим. Это было настолько нетипично, что углы губ мужчины дрогнули в лёгкой, заинтересованной ухмылке. Медленно и почти небрежно он положил ладонь Джисону на бедро. Широкая, тяжёлая рука, крепко сжимающая мягкую плоть сквозь тонкую ткань.
— Как же тебя зовут, омега? — его голос был низким, вкрадчивым, как шорох шёлка по голой коже, который проникал под кожу, ввинчиваясь в самое нутро.
Сердце Джисона истошно колотилось, но голос не дрогнул ни на йоту, звонкий и уверенный, намеренно громкий, чтобы слышали окружающие:
— Меня зовут «убери руку от меня — не твоё».
Глаза альфы вспыхнули неподдельным, живым интересом. Испуг, покорность, ненависть — всё это он видел и не одну сотню тысяч раз. Но такую откровенно наглую дерзость — нет. Это было свежо. Это было интересно. Он тихо хмыкнул, но… руку убрал, словно сделав небольшую уступку диковинному зверьку.
— Кто бы мог подумать, что ты такой дерзкий. Я ожидал, что ты будешь испуганно отводить глазки или плакать. Это интересно, — он не сводил с него тёмных глаз, и в их глубине плескалось нечто похожее на восхищение коллекционера, нашедшего уникальный экспонат.
— А почему я должен бояться тебя? — фыркнул Джисон, задирая нос ещё выше, играя свою роль до конца. — Ты сейчас на моей территории.
Это была наглая ложь, и они оба это знали. Территория принадлежала хозяину этого ада, но пока контракт не подписан, этот самоуверенный альфа не имел на него никаких прав. Кроме права смотреть или покупать.
— На твоей? — альфа тихо рассмеялся, продолжая внимательно разглядывать омегу. — Интересное заявление. Однако, не забывай, что тебя держат на цепи. — Его взгляд скользнул по металлическому ошейнику на шее Джисона, туго обтянутому кожей. Джисон почувствовал, как в его затылке что-то засвербело, но сделал вид, что не заметил и намёка.
— По крайней мере, мне не надо батрачить на работе 24/7. Меня здесь содержат, холят и лелеят, — парировал он, вкладывая в голос все ноты фальшивого сладкого восхищения.
«Содержат» в клетке. «Холят» — моют для продажи. «Лелеют» — откармливают, чтобы товар выглядел сочным. Каждый день здесь был пыткой. Он бы отдал всё за запах дешёвого кофе в столовке, за усталость после смены, за скучную, но свою кровать в своей маленькой квартирке. Но он не из тех, кто будет хныкать, особенно перед таким как он. Его сила была в его непокорности, и он собирался держаться за неё до конца.
— И ты думаешь, здесь тебе живётся лучше? — голос альфы прозвучал бархатисто-ядовито, и каждый слог был обсыпан колким сарказмом. Его тяжёлый взгляд вновь скользил по ошейнику на шее Джисона и его напряжённой осанке, словно нащупывая любую трещинку в броне.
Определённо нет. Каждый день в этой золотой клетке был унижением. Но признаться в этом? Этому самодовольному мудаку по умолчанию? Да ни за что. Горький привкус ярости затмевал даже сладковатый запах облепихи, исходящий от его собственной кожи.
— Во-первых, я не идиот, — выдохнул Джисон, с силой сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — А так сложились обстоятельства, что я сейчас здесь. А, во-вторых… — он замолк, и его взгляд упёрся в какую-то пыльную точку в дальнем углу зала, лишь бы не видеть этого разбирающего на части взгляда. — Нет, мне здесь не нравится. — Это прозвучало тише, сдавленно, и от этой вырванной правды внутри всё обожгло стыдом.
Альфа не сводил с него глаз. Он наблюдал, как за мушкой под стеклом. Для него это было забавным спектаклем. Омега, стоящий на позорном подиуме в ошейнике, выставленный, как вещь, всё ещё пытается сохранить лицо и тянет свою роль сильного и независимого. Эта картина вызывала у него не раздражение, а живой, почти научный интерес.
— Ну, конечно, тебе тут не нравится, — его голос прозвучал мягко и почти с сожалением. — Но так-то у тебя нет выбора.
— А, по-твоему, каким я должен быть? — голос Джисона сорвался на повышенные тона, срывая маску показного спокойствия. — Милым, добрым и покорным? Чтобы лизать тебе ботинки и молить о ласке? Побывал бы кто из альф на моём месте, я бы посмотрел, как его ломало и крошило здесь за неделю!
Он был на грани. Месяц унижений, страх, бессилие — всё это выливалось в яростный, отчаянный протест. Любой другой на его месте уже бы сломался, превратился в послушную, пустоглазую куклу. Но не Джисон. Его сила была его последним и единственным оружием.
— Ты не сможешь быть вечно таким надменным, омега, рано или поздно тебя всё равно сломае…
Мужчина резко замолк на полуслове. Его взгляд, до этого насмешливый и аналитический, внезапно вспыхнул новым, куда более опасным огнём — азартом охотника, нашедшего самую ценную дичь. Идея, пришедшая ему в голову, была столь же блестящей, сколь и порочной.
— А знаешь, что? – он медленно приблизился, и густой, опьяняющий аромат бурбона снова накрыл Джисона волной, смешиваясь с его собственным запахом в дурманящий, запретный коктейль. — Я хочу тебя купить. — Его губы растянулись в широкой ухмылке, обнажая острые клыки. — Я хочу посмотреть, насколько тебя хватит противостоять мне. Это будет самое интересное развлечение за последние годы.
Сердце Джисона упало куда-то в район его пяток, но он не дрогнул. Вместо этого он медленно поднял на альфу взгляд, полный такой лютой, немой ненависти, что, казалось, воздух вокруг них затрещал от напряжения.
— Руки и ноги тебе переломаю. Сдохну, но не прогнусь, — прошипел он низким, хриплым шёпотом, в котором слышалась холодная, обречённая уверенность.
Но мужчина лишь рассмеялся в ответ. Он даже обрадовался такой реакции. Он уже чувствовал, как под пальцами будет хрустеть эта воля, как будет гнуться, но не ломаться до конца этот стержень внутри омеги. Он знал, что как только Джисон окажется в его собственности, в четырёх стенах его мира, все эти угрозы превратятся в жалкий лепет.
Он ещё раз медленно и с наслаждением окинул Джисона изучающим взглядом с ног до головы, будто мысленно раздевая и помечая уже сейчас. Затем он бросил через плечо, уже отворачиваясь и направляясь к ожидающему охраннику, чтобы обсудить сумму с хозяином заведения:
— Мы посмотрим.
Джисон проводил его взглядом, в котором клокотала такая чёрная злость, что, кажется, будь у него сейчас настоящие клыки и когти, он бы разорвал его на куски. Если бы в этот момент кто-то осмелился прикоснуться к нему, он остался бы без руки, без сомнений. Он горел. Горел от ненависти, страха и позорного осознания — игра только началась, и его только что сделали главным призом.
Вернувшись, альфа возник перед сценой снова, материализовавшись из полумрака зала, и теперь его фигура отбрасывала длинную, уродливую тень, накрывавшую Джисона с головой. На его губах играла самодовольная ухмылка кота, не просто съевшего сметану, а придумавшего, как взломать холодильник и съесть всё самое дорогое.
— Сумма согласована, — заявил он, и его голос гремел в ушах Джисона громче, чем любой молоток аукциониста. Он говорил с неподдельной, горделивой триумфальностью, будто не человека приобрёл, а поглотил компанию конкурента. — Поздравляю, ты — мой.
Воздух вокруг сгустился, наполнившись плотным, сладковато-дубовым ароматом бурбона, который теперь казался химической меткой собственности. Джисон почувствовал, как по его спине пробежала колкая дрожь, но он не опустил глаз. Вместо этого его губы растянулись в узкую, недобрую ухмылку, больше похожую на оскал загнанного зверя.
— Ты ещё не знаешь, на что подписался, — его голос прозвучал хрипло, но каждое слово было отточенным лезвием.
Это не была пустая угроза. За его плечами был опыт. Его уже «покупали». Его уже пытались «приручить», ломая психологически и физически. Каждый раз он сопротивлялся, царапался, кусался, выставляя свою агрессию как единственный щит. Никто не пытался договориться, понять, предложить что-то, кроме покорности. И с каждым разом его характер, как раскалённый металл, закалялся в огне жестокости, становясь только твёрже и острее.
Минхо смотрел на него с нескрываемым предвкушением, словно гурман перед изысканным, остро приправленным блюдом. Его не пугало это сопротивление — он его обожал. Сложные задачи были его наркотиком, а решение их — единственным развлечением, достойным его ума и силы. Он был на сто процентов уверен, что вся эта дерзость испарится, как только Джисон окажется на его территории, на его коротком, невидимом, но стальном поводке.
— Моё имя Ли Минхо, — произнёс он, и его голос внезапно стал мягким, вкрадчивым, сладким как сироп, от которого тошнит. — Но ты можешь меня звать господином.
На этих словах Джисон с силой закатил глаза, будто пытаясь отгородиться от этой унизительной реальности хотя бы на секунду.
— Скажи, как тебя зовут, омега? — Минхо наклонился чуть ближе, и его дыхание, пахнущее дорогим вином и властью, коснулось щеки Джисона. — Или ты продолжишь отвечать дерзостью?
— Джисон, — выплюнул омега, словно горькую косточку. — Хан Джисон.
— Хан Джисон, да? — Минхо медленно, смакуя, повторил имя, обкатывая его на языке, как конфету. Его язык на мгновение промелькнул, смочив губы, в унизительном жесте голода и обладания. — Прекрасное имя. — Затем он бросил беглый, деловой взгляд на одного из своих спутников. — Ведите его в машину. Я хочу, чтобы он уже был у меня дома.
Охранник, — или друг? — посмотрел на Минхо с немым вопросом и скепсисом в глазах, но всего лишь пожал плечами — не его дело спорить с чудачествами этого альфы. Он шагнул к Джисону и принялся развязывать веревки на его запястьях. Кожа под ними была стёрта в кровь, из-за чего каждое прикосновение отдавалось болью.
В этот момент Минхо одним стремительным движением поймал подбородок Джисона в стальную хватку своих пальцев и жёстко поднял его голову, заставив смотреть прямо в свои глаза.
— Надеюсь, ты меня не разочаруешь, Джисон, — прошептал он, и в его шёпоте сквозила первая, мягкая команда, затягивающая первую петлю.
Джисон смотрел на него в ответ взглядом, в котором был настоящий полыхающий ад. В нём не было ни капли страха, только чистая ненависть и обещание войны.
Собирался ли Джисон сдаваться? Конечно же, нет.
Верёвки наконец развязались. Прежде чем Джисон успел хоть как-то среагировать, железная хватка охранника сомкнулась на его локте, дёрнула с такой силой, что плечо пронзила острая боль, и поволокла его, спотыкающегося, с подиума навстречу новой, и самой страшной, главе его жизни. Минхо лишь кивнул, следя за этим зрелищем с видом довольного собой хищника. Охота подходила к концу. Но самая интересная часть — приручение — только начиналась.
Двери автомобиля захлопнулись с глухим, финальным стуком, отсекая последние следы аукционного зала. Джисона бросили на заднее сиденье с той же бесцеремонной жестокостью, с какой месяц назад переломили его жизнь. Он оказался в заточении из полированного дерева, мягкой кожи и давящей атмосферы. Рядом — Минхо, от которого исходил густой, подавляющий шлейф бурбона, смешиваясь с терпкой смолистостью его собственной облепихи в душное, опьяняющее месиво. На передних сиденьях и рядом — трое его спутников: то ли друзья, то ли охрана. Их запахи — менее изысканные, но такие же грубые — заполняли пространство, делая воздух тяжёлым и невыносимым для дыхания. Их плоские шутки звучали громко и тупо, сворачивая уши в трубочку, но были лишь фоном для главного — напряжённой тишины между ним и Минхо.
Тот сидел расслабленно, но его спокойствие было обманчивым, как затишье перед бурей. Его изучающий взгляд скользил по профилю Джисона, выискивая малейшую трещинку в броне показного безразличия. И вскоре в нём проснулось праздное и опасное любопытство кота, решившего поиграть с мышью, прежде чем её съесть.
— Сядь ко мне на колени, — скомандовал он и приглашающе похлопал по собственному бедру. Жест был унизительно простым, как подзыв собаки.
— Нет, — резко ответил Джисона. Его взгляд, упёршийся в темноту за окном, был полон надменного презрения.
Но Минхо лишь усмехнулся в уголке губ. Он ожидал сопротивления. В этом и заключался весь кайф.
— А я не просил разрешения, — его голос потерял бархатные нотки, став твёрым и холодным, как сталь. — Садись. Сейчас же. — Его взгляд, не терпящий возражений, снова упёрся в Джисона.
— Нет, — повторил омега, даже не дрогнув.
Альфа находил это даже забавным. Настоящее оживление мелькнуло в его глазах. Игра становилась интереснее.
— Последнее предупреждение: либо ты сам сядешь на мои колени, либо я заставлю тебя сделать это силой.
— Сдались мне твои колени? Что мне там делать? — слова Джисона были пропитаны такой откровенной язвительностью, что, казалось, кожаный салон может проесть.
— Сидеть тихо и послушно, как хороший омега, конечно же, — невозмутимо парировал Минхо, как будто объяснял очевидные вещи ребёнку.
В салоне повисло напряжённое молчание, прерванное сдавленным хихиканьем и чьим-то негромким комментарием: «Смотри, дерзит!». Это лишь подлило масла в огонь.
— Я отлично себя чувствую и без твоих коленей, — фыркнул Джисон, вжимаясь в дверь.
Но его сопротивление было сигналом к атаке. Минхо усмехнулся, и в следующее мгновение его сильные руки, как капканы, впились в плечи Джисона. Резким, отработанным движением он поднял и посадил его к себе на колени спиной к себе, буквально вжав его в себя. Тесный контакт был шокирующим и оскорбительным. Джисон почувствовал тепло и силу тела альфы через тонкую ткань одежды, почувствовал, как его собственный запах смешался с чужим в нечто неразделимое и ужасное.
— Раз я купил тебя, значит, у тебя нет выбора. К тому же мне нравится держать тебя таким образом, — низко прошептал Минхо ему прямо в ухо, и его пальцы впились в мягкие бёдра омеги, заявляя о правах собственности.
Но он сам нарвался. Джисон не закричал и не заплакал. Его тело напряглось, как пружина, и ответный удар был молниеносным и жестоким. Он резко развёл свои ноги, а затем с силой, на которую, казалось, его стройное тело не было способно, свёл колени, сжимая бёдра Минхо в тисках. Одновременно его пальцы впились в ноги альфы так, что ногти сквозь ткань брюк обещали оставить синяки.
Минхо резко охнул, его лицо исказила гримаса боли. Мускулатура Джисона оказалась обманчивой.
— Чёрт, ты сильнее, чем я ожидал! — он скривился. — Отцепись от моих ног, иначе придётся тебя ударить током, — прошипел он уже без тени насмешки, с неподдельной угрозой.
— Шибанешь меня током, — сквозь стиснутые зубы, с дикой злостью процедил Джисон, — и схватка на твоих ногах усилится из-за судороги в моём теле.
Логика была железной и пугающей. Минхо зашипел от боли, пытаясь хоть как-то ослабить хватку, а его друзья, сначала замершие, теперь не могли сдержать тихого, подавленного хихиканья, наблюдая, как их непобедимый друг корчится от боли в руках (вернее, в ногах) хрупкого с виду омеги.
— Блять, прекрати! — это уже была почти просьба, вырвавшаяся от бессилия.
Джисон, почувствовав минутную слабину, не сразу, но разжал ноги и соскользнул обратно на своё сиденье, отодвинувшись к дверце. Минхо шумно выдохнул, с облегчением потирая занемевшие, горящие от боли бёдра.
— Пиздец... — прошипел он, всё ещё не веря произошедшему.
— А ты думал, в сказку попал? — язвительно бросил омега, его грудь вздымалась от учащённого дыхания, а глаза горели триумфальным мщением. — Я же говорил, что не собираюсь прогибаться.
— У тебя просто нет выбора, — уже оправляясь, но всё ещё хмуро пробурчал Минхо. — В конечном счёте тебе придётся это сделать и принять мои правила. Тебе явно не стоит грубить мне.
Джисон в ответ лишь цыкнул и демонстративно отвернулся к окну, в котором отражалось его собственное, пунцовое от ярости лицо.
В салоне повисла тяжёлая, но уже другая тишина.
— Нам определённо будет весело наблюдать за тем, как вы общаетесь, — не выдержал один из друзей, и в его голосе слышалось неподдельное веселье.
— И всё-таки, Минхо, ты уверен, что тебе так нужен был этот проблемный омега? — спросил другой, более осторожный.
Минхо повернулся к Джисону. Боль в ногах ещё пульсировала, но на его лице снова играла та же хищная, одержимая ухмылка. Он поймал взгляд омеги в отражении в стекле.
— Конечно, — его голос снова стал сладким и опасным. — У меня ведь давно не было по-настоящему интересного развлечения.
Оставшийся час пути растянулся в удушливую вечность. Время, измеряемое электронным циферблатом часов на панели, казалось, намеренно тянулось, смешиваясь с сальными шутками приятелей Минхо. Их грубый и бесцеремонный смех резал слух, а их взгляды, полные похабного любопытства, ползали по коже Джисона, словно навозные мухи. Но самым невыносимым был пристальный, неотрывный взгляд самого Минхо. Он впитывал, изучал каждую чëрточку, каждую реакцию, как коллекционер разглядывает крылья бабочки под лупой.
Его тяжёлая и горячая ладонь снова и снова опускалась на бедро Джисона — то собственнически сжимая мышцы, то проводя медленно, почти ласково, вверх. Каждое такое прикосновение обжигало, как раскалённое железо. Джисон вздрагивал и с раздражением отшвыривал его руку. Это была тщетная борьба, так как альфа лишь усмехался, воспринимая это как часть забавного акта сопротивления, и через минуту всё повторялось сначала.
Внезапно пейзаж за окном сменился. Убогие городские улицы остались позади, уступив место царству безмолвной, холодной роскоши. Они въехали в элитный район, где пространство измерялось не метрами, а статусом. По обе стороны дороги тянулись массивные железные заборы, больше похожие на укрепления крепостей, увенчанные колючей проволокой и цепкими глазами камер видеонаблюдения. Из-за них угрюмо и величественно возвышались особняки, как архитектурные заявления о власти и деньгах. Их стены, скрытые за высокими оградами, казалось, излучали абсолютное безразличие ко всему, что происходило за их пределами.
Сердце Джисона упало куда-то в район желудка и покрылось ледяной корочкой на всякий случай. Его ладони стали влажными. Каждый такой особняк был потенциальной тюрьмой, и он с ужасом осознавал, что один из них — его новая клетка. Не было никаких гарантий. За этими стенами мог твориться любой ад. Его строптивый характер и дерзость — всё, что у него оставалось, — здесь могло обернуться против него с утроенной силой. Издевательства, о которых он даже боялся думать, и против которых у него не было никакой защиты. Горький вкус сожаления заполнил рот. Он уже в миллионный раз прокручивал в голове тот роковой вечер, каждый шаг и каждое решение, которое привело его сюда, в этот катящийся склеп к непредсказуемости альфы, сидящим рядом с ним.
Машина плавно сбавила ход, и Джисон вздрогнул, словно от толчка. Огни фар выхватили из темноты очередные массивные ворота, которые бесшумно поползли в стороны, пропуская их на территорию. Они свернули на идеально ровную подъездную аллею, ведущую к дому-крепости, чьи окна смотрели на приезжих с немым укором.
Не дав Джисону и секунды на то, чтобы собраться с мыслями или оказать хоть какое-то сопротивление, Минхо распахнул дверь и буквально выдернул его из салона. Его пальцы железной хваткой впились в локоть омеги, не оставляя никаких шансов на побег. Он почти потащил его за собой, не обращая внимания на спотыкающиеся ноги, и с силой подтолкнул вверх по отполированным до блеска каменным ступеням крыльца.
Массивная железная дверь, больше похожая на вход в сейф, бесшумно отворилась, поглотив их. Минхо втолкнул Джисона внутрь, и тяжёлый удар захлопнутой двери прозвучал как приговор, навсегда отсекая внешний мир. Звонкая тишина огромного, пустого холла обрушилась на них, давящая и зловещая.
Только тут альфа отпустил его локоть, оставив на коже болезненное и горящее воспоминание о своей хватке. Он сделал несколько шагов назад, замер и… остановился. Он просто стал смотреть. Его глаза с почти физической интенсивностью скользили по фигуре Джисона, с головы до ног и обратно. Он изучал его так, словно тот был не человеком, а пирожным за стеклом витрины — красивым, аппетитным, которое вот-вот собираются достать, чтобы медленно, смакуя, съесть. В этой тишине его голодный взгляд был громче любых слов. Он пристально смотрел, оценивая, и казалось, вот-вот, и с его губ действительно скатится капля слюны.
— Ну что, наконец мы остались одни, только ты и я, — голос Минхо прозвучал низко и густо, разливаясь по пустому залу, как пролитое масло. В его словах сквозило сладостное предвкушение охотника, загнавшего дичь в угол.
Джисон, отскочив к середине холла, нервно окинул взглядом пространство: массивную люстру, тяжелую мебель, острые углы мраморных столешниц. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, потирая запястья, на которых ещё краснели следы от верёвок.
— И куча инвентаря, которым я могу тебя прибить, — бросил он в ответ, и его голос, сорвавшийся на высокой ноте, выдавал страх, который он тщетно пытался прикрыть напускной храбростью.
— Серьёзно? — Минхо коротко усмехнулся, и его глаза, казалось, просверлили Джисона насквозь. — Ты уже готов убить меня? Ты определённо самый сложный омега, которого я когда-либо встречал. — Его губы растянулись в недоброй, узкой улыбке. — Не хочешь попробовать смириться? Сбережёшь нервы нам обоим.
— Никогда, — выдохнул Джисон, и в его глазах вспыхнул настоящий дикий огонь. Он был загнанным и готовым биться до последнего вздоха.
— Ну что ж, — Минхо наклонил голову набок, с любопытством разглядывая свою строптивую добычу. — Давай проверим, на сколько тебя хватит.
Он двинулся неожиданно резко и одним широким, стремительным шагом сократил расстояние между ними. Его руки впились в предплечья Джисона. Прежде чем омега успел среагировать, его с размаху швырнули спиной о ближайшую стену. Воздух с громким, болезненным хрипом вырвался из его лёгких. Голова с глухим стуком ударилась о твёрдую поверхность, а в глазах поплыли искры. Он рефлекторно вцепился в руки Минхо, пытаясь отодрать эти тиски, но его пальцы скользили по неподдающимся мускулам.
Минхо всем телом навис над ним, используя своё превосходство в размерах и силе, чтобы придавить, раздавить, доминировать. Их тела оказались прижатыми друг к другу, и Джисон почувствовал всю мощь альфы, его горячее дыхание на своем лице и подавляющий запах, от которого кружилась голова.
— Что-то ты уже не такой разговорчивый? — Минхо насмешливо прошипел ему прямо в ухо, явно довольный произведённым эффектом. — А, может, мне стоит тебя связать и поиграть с тобой? Чтобы стало совсем понятно, кто здесь хозяин.
— Опять связывание... — Джисон выдохнул с надрывом, и его голос сорвался, наполняясь горькой, клокочущей истерикой. — Когда похищали — связывали! Когда удерживали для потехи хозяина аукциона — связывали! А сейчас и ты, Минхо! ДОСТАЛИ!
Этот крик был как вопль загнанной в угол души, последний выплеск месячного унижения, страха и ярости. И в следующее мгновение эта ярость обрела форму. С диким, животным рыком Джисон не попытался оттолкнуть альфу, а наоборот — рванул его на себя и со всей силы вонзил свои острые клыки ему в плечо, прямо сквозь ткань дорогого пиджака.
— Твою ж! — Минхо вскрикнул от неожиданности и острой, обжигающей боли, и его тело дёрнулось. — Сука, больно же! Убери от меня свои клыки!
Но Джисону было плевать. Ему было плевать на последствия, боль и этого альфу. Его ярость и отчаяние взяли верх над инстинктом самосохранения. Он только сильнее сжал челюсти, чувствуя, как его зубы пробиваются сквозь ткань, впиваются в кожу и мышцы, и солоноватый, медный вкус крови наполняет его рот.
Минхо болезненно простонал. Его свободная рука молнией впилась в волосы Джисона и с силой дёрнула его голову назад, вынуждая разжать челюсти. Раздался неприятный, влажный звук.
Они замерли на мгновение. Джисон, тяжело дыша, смотрел на альфу почти безумным взглядом. Его рот был приоткрыт, губы и подбородок испачканы алой кровью Минхо, с его острых клыков она медленно капала на пол. Всё его тело было напряжённой струной, готовой сорваться в любую секунду.
— Сукин ты сын! Ты действительно меня укусил, — прошипел Минхо, и в его голосе сквозь боль пробилось неподдельное удивление. Он снова с силой вжал Джисона в стену, ещё крепче сжимая его предплечья, почти до хруста костей. — Ты точно должен быть на привязи. — Его лицо исказила гримаса, но в глазах вспыхнул странный азарт. — Но я могу и смягчиться... если обещаешь быть послушнее, — он произнёс это с гаденькой, кровожадной ухмылкой, наклоняясь так близко, что их лбы почти соприкоснулись.
В ответ Джисон, собрав всю свою ненависть, плюнул ему прямо в лицо кровавой слюной и прорычал, обнажая окровавленные зубы:
— Иди нахер! Я не собираюсь быть хорошеньким и раздвигать перед тобой ноги просто «потому»!
Тишину холла разорвал низкий, животный рык, вырвавшийся из груди Минхо. Его глаза, прежде полные самодовольного азарта, потемнели, утратив всякую человечность. В них теперь плескалась только чистая, неконтролируемая ярость. Взгляд, казалось, физически раздирал Джисона на части, сдирая с него кожу и плоть, добираясь до самых костей. Это был взгляд хозяина, которого впервые в жизни осмелились ослушаться и которому теперь требовалось не просто подчинение, а полное уничтожение воли.
С рычанием он с силой швырнул Джисона от себя, чтобы ослабить бдительность, с размаху ударив его о что-то твёрдое. Омега, потеряв равновесие, отлетел к стене и с глухим стуком ударился о массивный напольный торшер. Боль пронзила бок, но адреналин заглушал её. Не теряя ни секунды Джисон обернулся, и его пальцы вцепились в холодный металл стойки. С хриплым воплем, собрав силы, он вырвал тяжелую лампу и изо всех сил запустил её в альфу.
Минхо инстинктивно рванулся в сторону, и светильник с грохотом разбился о стену, рассыпавшись осколками хрусталя и искрами. Уклонение было неловким, вынужденным. Он выпрямился, его грудь вздымалась, а на лице не было и тени прежней насмешки — только гневная, холодная маска. Эта вспышка сопротивления уже не разозлила его, а взбесила.
Это были уже не люди, а два озверевших существа, сбросившие тонкий лак цивилизации. Они сцепились снова с яростью зверей, выставив свои клыки в оскале ненависти. Воздух вокруг них сгустился, стал тяжёлым и едким от смешивающихся запахов — подавляющей, дубовой мощи бурбона и терпкой, дикой ярости облепихи. Они рухнули на холодный мраморный пол, где началась отчаянная, жестокая борьба без правил.
Костлявые локти и колени впивались в рёбра, пальцы рвали одежду и царапали кожу до крови. Их тела катались по полу, сшибая ножки мебели, оставляя на идеальной поверхности пятна и ссадины. Слышалось хриплое, прерывистое дыхание, сдавленные стоны, приглушённые удары и хруст. Они грызлись, пытаясь определить, кто будет дышать этим воздухом, кто будет хозяином на этой территории.
Конечно, омега не мог тягаться с силой мускулов альфы. Но он был отчаянным, прытким и изворотливым. Каждый раз, когда железная хватка Минхо почти сковывала его, Джисон вырывался, используя всё, что попадалось под руку — он царапался обивкой сорванной с кресла подушки, бил альфу по лицу тяжёлой книгой, соскользнувшей с полки, пытался запутать его ноги в дорогом ковре. Это было не дракой, это был акт отчаянного вандализма против самого себя, против него, против всего этого мира, который поставил его на колени. Они бранились, ревели и рычали, и в этом хаосе уже не было ни победителя, ни побеждённого — были лишь две раненные, исходящие ядом души, выплескивавшие друг на друга всю накопленную боль.
Их борьба была хаотичным, разрушительным ураганом, сметающим всё на своём пути. Стекло хрустело под ногами, бумага с шелестом разлеталась по помещению, мебель с грохотом опрокидывалась на бок. Это был не погром — это было актом взаимного уничтожения, ярости, выплеснутой на окружающий мир.
Перелом наступил внезапно. Используя момент дезориентации Джисона, Минхо с низким рыком совершил последний, решающий бросок. Он с силой швырнул омегу на пол, всем своим весом обрушившись на него сверху, прижав животом к паркету. Воздух с болезненным, похожим на скулёж звуком вырвался из лёгких Джисона. Железные пальцы альфы впились в его запястья, с неестественной, мучительной силой вывернув их за спину и скрутив в стальную хватку, от которой немели пальцы и пронзительно ныли суставы.
— Наконец-то... — хрипло выдохнул Минхо, и его горячее и прерывистое дыхание обжигало шею Джисона.
Картина была сюрреалистичной. По лицу альфы стекали тонкие кровавые дорожки из свежих царапин, оставленных отчаянными пальцами омеги. Его безупречная дорогая одежда висела лохмотьями, обнажая синяки и ссадины на груди и руках. Таким — измотанным, исцарапанным, с диким блеском в глазах — его не видел ещё никто. Но и Джисон под ним был его зеркальным отражением — избитым, запыхавшимся, с губ его стекала алая полоса чужой крови.
Джисон ещё пытался бороться, его тело выгибалось в бесплодных попытках сбросить давящую тяжесть. Он фыркал, рычал, скалил окровавленные зубы в жгучей ненависти. Но он не был роботом — его силы были на исходе, отчаянный всплеск адреналина иссякал, оставляя лишь ломоту в мышцах и свинцовую усталость. Его дëргания ослабевали, превращаясь в беспомощные судороги, когда Минхо с новой силой вжал его лицо в ворс ковра, почти лишая воздуха.
— Придурок, — альфа отфыркивался, пытаясь перевести дух. — Думаешь, я не найду на тебя управу?
В ответ он услышал лишь приглушённое, злобное рычание, которое тут же захлебнулось. Не тратя больше слов, Минхо резко сменил тактику. Его рука вцепилась в металлический ошейник на шее Джисона и с силой рванула вверх, заставляя омегу подняться на непослушных, подкашивающихся ногах.
Джисон сделал пару слабых попыток вырваться, но его тело больше не слушалось. Адреналин отступил, оставив пустоту и дрожь в коленях. Вся ярость и борьба вымотали их обоих дотла.
Не говоря ни слова, Минхо, всё ещё сжимая ошейник, как поводок, поволок его за собой. Они поднялись по лестнице на третий этаж, их шаги гулко отдавались в звенящей тишине разрушенного дома. Альфа распахнул дверь в небольшую, аскетичную комнату для гостей и буквально вшвырнул Джисона внутрь. Тот споткнулся и рухнул на пол.
Дверь захлопнулась. Резкий щелчок замка прозвучал оглушительно громко, отсекая последние надежды. Только тогда Минхо прислонился лбом к прохладной деревянной поверхности и наконец-то выдохнул — долго, с глубокой, нервной дрожью.
Спустившись вниз, в большую гостиную, он машинально подошёл к бару. Его руки слегка тряслись, когда он наливал в бокал тёмный, пахнущий дубом виски.
— Чёрт... — он прохрипел, опускаясь в удобное кресло, будто его ноги подкосились. Стакан задрожал в его пальцах. — Мне нужен отдых после этого ебучого цирка...
Он сделал глоток и тут же поморщился от острой боли — алкоголь жгучим потоком прошёлся по разбитой губе, заставив её снова пульсировать.
На сегодня с него было достаточно. Пиршество власти обернулось кровавой баней, а дорогая игрушка — диким, истекающим ядом зверьком. Он откинул голову на спинку кресла, закрыл глаза, но перед ними всё ещё стояло исступлённое, оскаленное лицо Джисона и чувствовался вкус его собственной крови на языке. Надежда на то, что к утру всё успокоится, казалась сейчас смехотворно наивной.
