Глава 2
28 августа 2025 г., 18:18
Очевидно, Джисон не успокоился. Две недели превратились в бесконечный, изматывающий ад. Каждый визит Минхо в комнату на третьем этаже встречался оглушительным рёвом и слепой, животной яростью. Джисон отбивался с силой обречённого, его ногти, словно когти, царапали кожу, зубы впивались в любую подвернувшуюся часть тела, а в ход шло всё, что можно поднять или бросить — обломки мебели, посуда, сорванные со стен картины. Это борьба превратилась ежедневный ритуал самоуничтожения.
Минхо приходил на работу в безупречных костюмах с длинными рукавами, под которыми скрывались свежие бинты, а на лице лежал плотный слой тонального крема, маскирующего синяки и царапины. Он выглядел так, будто возвращался не из дома, а с подпольного ринга, где участвовал в боях без правил. И в какой-то мере это было недалеко от истины.
Один из таких вечеров был нарушен визитом его друзей. Они, потягивая вино в гостиной, озирались по сторонам, явно ожидая увидеть «приобретение». Их вопрос повис в воздухе: «Ну, и где же твой омега с аукциона?» Минхо лишь отхлебнул из бокала, его лицо осталось невозмутимым, а в глазах промелькнула тень раздражения. «Ещё не готов», — прозвучал уклончивый, ничего не значащий ответ, который скрывал за собой ежедневное поле боя.
И в один из таких дней чаша терпения Минхо переполнилась. Церемонии, уговоры и даже грубая сила не работали. Джисон почти перестал есть и пить, доводя себя до изнеможения, предпочитая голодную слабость унизительной покорности. Но альфа был упрямее. Его терпение сменилось расчëтливой жестокостью. Он начал подмешивать сильнодействующий афродизиак во всё — в воду и простейшую еду. И в один «прекрасный» день это возымело действие.
Той ночью сопротивление Джисона было сломлено химией. Его тело, преданное собственными инстинктами, стало податливым, пластичным, отзывчивым на каждое прикосновение. Он был нежен, плавился в руках и тихо стонал — всё, о чём так мечтал альфа. Минхо воспользовался им сполна, без тени угрызений совести. Это нельзя было назвать близостью, это было заявление прав собственности на физиологическом уровне.
Утро стало горьким, отрезвляющим похмельем. Сознание вернулось к Джисону медленно, а вместе с ним пришло и осознание — отчётливое, физическое, оскверняющее воспоминание о том, как его собственное тело предало его. Он очнулся в кошмаре.
Тишину дома разорвал душераздирающий рёв — вопль абсолютного отчаяния, стыда и унижения. Он рвал на себе волосы, бился головой о стену, его тело сотрясали такие судорожные, надрывные рыдания, что казалось, вот-вот оно разорвётся на части. Истерика длилась целый день, превратив комнату в звуковую камеру пыток. Минхо внизу спокойно допивал кофе, слушая эти звуки. Он не дёрнулся, не попытался остановить. Это была музыка его победы, сколь бы ужасающей она ни была.
Спустя сутки, когда за дверью воцарилась гробовая тишина, Минхо снова поднялся на третий этаж. Он открыл дверь. Джисон лежал на кровати неподвижно, отвернувшись лицом к стене. На нём висели лохмотья одежды, а на оголённых руках и шее застыли тёмные, запёкшиеся кровавые дорожки — следы его собственных ногтей, пытавшихся выскрести из себя память о случившемся, содрать с себя опороченную кожу. В комнате витал тяжёлый запах отчаяния, крови и сломленной воли.
Шаги Минхо по мягкому ковру были неслышны, лишь тень его фигуры скользила по стенам, накрывая собой неподвижную форму на кровати. Он остановился у изголовья, окидывая Джисона взглядом, лишённым даже намёка на жалость.
— Ты наконец-то успокоился? — его голос прозвучал низко и глухо, с усталым цинизмом. — Тебя, оказывается, достаточно было как следует накачать афродизиаком, чтобы ты наконец послушно лёг под меня и не дрыгался, как бешеная собака.
В ответ его встретила гробовая тишина, что наступает после эмоционального взрыва, когда внутри уже ничего не остаётся.
— Посмотри на меня, — приказал Минхо, его тон стал твёрже и требовательнее. — Я хочу, чтобы мои слова до тебя дошли. Если ты сейчас будешь вести себя нормально, то, возможно, я дам тебе больше воли. Больше пространства. Но только при условии, если будешь адекватно себя вести. Ты меня слышишь, Джисон?
Спустя долгую паузу из глубины кровати донёсся едва слышный, сорванный шёпот, больше похожий на скрип пересохшего дерева.
— Не хочу...
— Почему ты не можешь расслабиться и сделать то, что от тебя просят? — Минхо говорил с преувеличенной, ядовитой снисходительностью, словно объяснял что-то непонятливому ребёнку. — Так было бы проще нам обоим. И в особенности тебе.
Но Джисон не шевелился. Он застыл, уткнувшись лицом в стену, превратившись в статую отчаяния.
Минхо шумно, с раздражением выдохнул и, не сказав больше ни слова, развернулся и вышел. Но его уход был лишь тактической паузой. Он вернулся очень скоро, и теперь в его руках был стакан с водой и небольшой блистер с таблетками странного, болотного цвета. Он поставил стакан на тумбочку с глухим стуком, выдавил одну таблетку — она была скользкой на вид — и сел на край кровати.
— Иди сюда, — его голос снова стал обманчиво ровным, почти бытовым, как если бы он предлагал аспирин от мигрени.
Его рука легла на плечо Джисона. Тот дёрнулся, как от удара током, и резким движением попытался сбросить прикосновение.
— Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому, — голос Минхо мгновенно потерял всякую фальшивую мягкость, став твёрдым и металлическим.
Одним резким движением он дёрнул Джисона, с силой развернув его к себе. Его пальцы впились в подбородок омеги, заставляя того зажмуриться от боли.
— Открывай рот, — прозвучало железным тоном, не терпящим возражений.
— Я не буду это жрать! — голос Джисона сорвался на хриплый, полный ужаса протест. В его глазах читался первобытный страх перед неизвестным веществом.
Минхо раздражённо цыкнул.
— Считай, что ты меня вынудил.
Началась отчаянная, неэстетичная и по-звериному жестокая борьба. Она напоминала попытку влить лекарство дикому зверю, пойманному в капкан. Джисон вырывался, отбрыкивался, сжимал челюсти до хруста, пытался вывернуться и отползти в угол. Его дыхание стало прерывистым, хриплым. Минхо, рыча от напряжения, ловил его, притягивал к себе, его пальцы оставляли красные полосы на коже.
В конце концов, альфа просто подмял его под себя, всей тяжестью своего тела придавив к матрасу. Его ладонь вжалась в горло Джисона, перекрывая дыхание. Рефлекторно, чтобы глотнуть воздуха, омега открыл рот, и в следующее мгновение Минхо протолкнул таблетку глубоко внутрь, надавив на корень языка, чтобы вызвать глотательный спазм. Только тогда он отпустил хватку.
— Мелкая дрянь, — выдохнул Минхо, сдувая со лба выбившуюся прядь. Его собственное дыхание сбилось.
Джисон, давясь и кашляя, пытаясь вызвать рвотный рефлекс и избавиться от скользкой гадости внутри, едва успел сделать движение в сторону ванной. Но Минхо был быстрее. Он схватил его за руку и с силой усадил к себе на колени, прижав спиной к своей груди. Его руки стальным обручем обхватили вырывающееся, дрожащее тело, не оставляя и шанса на побег. Он держал его, чувствуя, как под ладонями бьётся бешеным ритмом испуганное сердце, и ждал, когда химия возымеет свой эффект, превращая бунт в послушание, а волю — в прах.
— Не хочу! — крик Джисона был предсмертным воплем загнанного зверя, чувствующего приближение неотвратимой беды. Он извивался в железной хватке Минхо, его тело выгибалось в отчаянии. — Не хочу!!
— Не хотел бы, не был бы таким упёртым бараном, — голос Минхо звучал у него за спиной, ровный и спокойный, будто он комментировал погоду.
— Отвали от меня!! — Джисон продолжал дёргаться, его движения становились всё более хаотичными и слабыми. Он уже знал, что это бесполезно, но инстинкт заставлял бороться до последнего вздоха и последней капли воли.
И тогда химия начала своё чёрное дело. Сначала на его исцарапанных щеках проступил неестественный, лихорадочный румянец. Взгляд, ещё секунду назад полный ясной ненависти, затуманился, став влажным и невидящим. Дыхание превратилось в тяжёлые, хриплые вздохи — воздух будто не мог пройти через внезапно сжавшееся горло. Дорогое, мощное «лекарство», попав в голодный, истощённый организм, действовало молниеносно и безжалостно.
Джисон всё ещё бился в руках альфы, но это уже были предсмертные судороги его воли. Его тело постепенно обмякло, становясь ватным и непослушным. Словно спасаясь от внезапного жара, выжигающего изнутри, он судорожно потянулся к воротнику своей футболки и с силой оттянул его, обнажая ключицы и часть груди. На его лбу и верхней губе выступила мелкая, липкая испарина. Дыхание стало шумным, прерывистым, свистящим. По всему телу прошла мелкая, непрекращающаяся дрожь.
Минхо, с клинической оценкой наблюдая за метаморфозой, наконец разжал объятия. Он переложил Джисона на кровать, как тряпичную куклу. Его движения были методичными, лишёнными как гнева, так и жалости. Он взял край его футболки и одним резким движением сдёрнул её через голову, обнажив горячее, покрытое мурашками и испариной тело. Ладонь альфы медленно, по-хозяйски провела по животу и груди Джисона, чувствуя, как под кожей бешено стучит сердце.
— В таком состоянии с тобой приятнее разговаривать, знаешь? — его губы растянулись в тонкой, безжизненной улыбке. Он наклонился ниже, его голос стал тихим, интимным и оттого ещё более мерзким. — Ответы получаются правильнее.
На последних, угасающих островках сознания Джисон пытался отползти. Его пальцы судорожно цеплялись за простыню, ноги совершали слабые, беспорядочные движения, пытаясь оттолкнуться. Но это было похоже на агонию. Минхо даже не прилагал усилий, он просто ловил его и с лёгкостью возвращал на место, укладывая так, как ему было угодно.
И наконец, когда химия добилась своего, сознание погасло, окончательно затопленное наркотическим туманом. Зрение расплылось в сплошную пелену. Всё тело окутал невыносимый, влажный жар, от которого хотелось содрать с себя кожу. В промежности стало мерзко и влажно, отчётливо и унизительно. Из приоткрытого рта, уже не способного сомкнуть челюсти, по подбородку потекла тонкая, неконтролируемая струйка слюны. Он перестал бороться. Он перестал вообще что-либо делать. Он просто лежал, тяжко дыша, взгляд пустой и устремлённый в никуда, — идеально послушная, безвольная кукла.
Абсолютная безынициативность. Полная, оглушающая своей глубиной покорность. Тело отзывалось на любое мимолетное прикосновение, выполняло любую, даже самую унизительную прихоть. Минхо брал своё, методично и безразлично, наслаждаясь не столько процессом, сколько фактом полного обладания. Он растягивал это на долгие, тягучие часы, пробуя на прочность границы унижения, наслаждаясь каждой реакцией этого тёплого, послушного тела, превратившегося в стонущую и хныкающую лужу.
Почти три часа у Минхо была абсолютная вольность делать с Джисоном всё, что взбредёт в голову. Любые прихоти, любые извращения власти над беззащитным сознанием. Абсолютно стеклянные, ничего не видящие глаза, затянутые плёнкой. Мозг, выжженный дотла, находящийся в состоянии влажного овоща. Тонкая струйка слюны, непрерывно стекающая по щекам на простыню — как у голодной, запуганной до отупения псины. Зато было послушание — полное и беспрекословное во всём.
Когда эффект начал начал спадать, Минхо, уже утоливший свою похоть, лежал на кровати абсолютно голый. Его тело было расслаблено, на лице застыло глубинное удовлетворение. Он был доволен. Не эмоцией, а состоянием — как после удачной тренировки или сложной сделки. Он рассеянно курил толстую, дорогую сигару, и едкий, сладковатый дым медленно клубился в душном воздухе комнаты, смешиваясь с запахами пота, секса и унижения. Он не смотрел на Джисона, он наслаждался моментом, вкусом табака и ощущением полной, безраздельной победы.
Сознание возвращалось к Джисону медленно, мучительно, как всплытие со дна тёмного, вязкого омута. Первым пришло обоняние — противный, приторный запах сигары, въевшийся в волосы и кожу. Потом — физическое ощущение. Противно. Ему было противно от самого себя до спазма в горле, до тошноты, подкатывающей к самому пищеводу.
Он не сразу осознал себя, но сразу почувствовал боль, что разливалась и проникала повсюду. Голова раскалывалась, словно по ней методично били обухом топора. Руки и ноги ломило, будто их выкручивали из суставов. Кожа на коленях и бёдрах была стёрта в ссадины, под ней проступали сине-багровые синяки. Во рту стоял кисло-горький, металлический привкус — привкус насилия и страха.
Но больше всего болел низ живота. Тупая, глубокая, разрывающая боль, словно его внутренности кто-то грубо и безжалостно растягивал и рвал изнутри. Он попытался пошевелиться, и по спине пробежала мелкая дрожь.
Голова была тяжёлой, наполненной ватой, в которой бессвязно путались и гасли обрывки мыслей. Память, словно защищаясь, отказывалась возвращать ему то, что происходило эти несколько часов. Было только смутное, общее ощущение ужаса, стыда и осквернения, такое сильное, что хотелось вырвать свои внутренности, чтобы избавиться от этого чувства. Он лежал с закрытыми глазами, боясь пошевелиться, боясь открыть глаза и увидеть доказательства того, что это не кошмар, а его новая реальность.
Сознание возвращалось обрывками, каждый из которых был осколком стекла, вонзающимся в мозг. Джисону было плохо. Нет, не так. Ему было хуёво. Это было физическое состояние полного распада. Когда он, наконец, заставил себя открыть глаза, веки содрались с глазных яблок с ощущением сухой, растрескавшейся кожи. Их щипало и жгло, будто в них насыпали раскалённого песка и заставили так провести несколько часов.
Каждое движение отзывалось волной тошноты и боли. Он попытался медленно сесть, и к каждому движению прилагалось гигантское усилие. Его тело было чужим, разбитым механизмом. Рука непроизвольно потянулась к вискам, где пульсировала адская мигрень, потом скользнула к пояснице, пронзённой глубокой, ноющей ломотой. Мысль о том, что проще было бы застрелиться и разом прекратить это адово существование, промелькнула, как логичное и очень соблазнительное решение.
Стесняться наготы уже не имело смысла. Стыд был выжжён, оставляя лишь голую, осквернённую физическую оболочку. На дрожащих, непослушных руках и ногах, словно новорождённый телёнок, он подполз к краю кровати и в попытке слезть соскользнул с неё, грузно рухнув на холодный пол. Удар отозвался новой вспышкой боли в костях.
Минхо с ленцой наблюдал за этими жалкими телодвижениями. В его глазах читалось скучающее любопытство, с каким наблюдают за агонией пойманного насекомого.
Опираясь на край кровати, Джисон еле поднялся. Его ноги подкашивались, земля уходила из-под них. Шаг за шагом, пошатываясь и едва волоча ноги, он поплёлся в сторону ванной комнаты — своего ковчега, единственного места, где можно было попытаться смыть с себя плёнку пота, спермы, слюны и удушливого чувства грязи.
— А ты куда это пошёл, прелесть? — ленивый, сладкий голос Минхо прозвучал ему вслед. В нём сквозила фальшивая, ядовитая ласковость, от которой уже было ни жарко, ни холодно.
Джисон не обернулся, не ответил. Единственным его ответом был глухой звук захлопывающейся двери ванной, который прозвучал, как последний аккорд в симфонии унижения.
Впрочем, это нисколько не смутило Минхо. Уголок его губ лишь дрогнул в самодовольной ухмылке. Он затянулся сигарой и выпустил плотное кольцо дыма. Охота была завершена, зверь загнан в клетку. И теперь можно было спокойно курить, наслаждаясь вкусом победы и предвкушая следующие игры.
Ванная комната стала кельей, где Джисон пытался совершить акт очищения, зная, что оно невозможно. Вода была почти обжигающе горячей, но даже её температура не могла прожечься сквозь тот внутренний холод и грязь, что въелись в него. Джисон почти драл свою кожу мочалкой, с остервенением, на сколько у него ещё оставалось сил. Красные полосы проступали на плечах, груди и бёдрах. Он пытался смыть не просто пот и следы прикосновений — он пытался стереть этот день, эту неделю, всю свою жизнь, превратившуюся в отвратительный фарс.
Он даже не вздрогнул, когда дверь без стука распахнулась, не обернулся на звук шагов. Минхо вошёл внутрь, широко и уверенно распахнув дверь, будто входя в собственную гардеробную. Он прислонился к косяку, скрестив руки на груди, и принялся разглядывать Джисона с видом знатока, оценивающего произведение искусства. Его взгляд скользил по струйкам воды, сбегавшим с напряжённой спины, по очертаниям лопаток и мокрым прядям волос на шее.
— Ты бы видел, каким ты был красивым, поддавшись животной воле, — его голос прозвучал сладко и лелейно, словно он вспоминал лучший момент в своей жизни. — Если бы ты ещё хоть немного был поживее, а не просто безвольной куклой, было бы идеально.
Джисон ничего не ответил. У него не было сил даже на ненависть. Пустота затягивала, как трясина. Он не ел больше суток, его тело использовали три часа подряд. Он держался на ногах лишь на чистом упорстве, заставляя руки двигаться, чтобы смыть пену. Каждое движение давалось с огромным усилием, мышцы горели и дрожали от перенапряжения.
Когда вода отключилась, в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Джисона. Он сделал шаг к выходу и замер. На его пути, заполняя собой весь проём, стоял Минхо.
Омега тяжело, с надрывом вздохнул. В этом вздохе была вся его исчерпанная до дна жизнь.
— Пожалуйста, пропусти меня, — его голос был тихим, хриплым и абсолютно плоским, лишённым какой-либо интонации. Он жутко устал для каких-либо препираний.
— Зачем? — Минхо растянул губы в улыбке сытого, довольного кота. — Хорошо ж стоим. По крайней мере, я. Такой красивый вид передо мной. — Он медленно провёл указательным пальцем по мокрой коже груди Джисона, от ключицы вниз.
Джисон попытался собрать мысли в кучу, подобрать хоть какие-то слова, хоть какую-то защиту. Но его разум был пуст. И тогда он почувствовал, как в глазах начало стремительно темнеть, не с краёв, а из самого центра, будто кто-то вылил туда чёрные чернила. Голова стала невыносимо тяжёлой и ватной. Ноги внезапно подкосились, перестав чувствовать пол.
Его сознание, исчерпав последний лимит прочности, просто сказало «до свидания». Последнее, что он ощутил — это гравитация, внезапно ставшая чрезмерно сильной, неумолимо потянувшая его к кафельному полу. Последнее, что он услышал — это обрывок фразы Минхо, произнесённый с ноткой не то обеспокоенности, не то раздражения, начинающийся на «Бл-...». И потом — только глухой, оглушительный удар тьмы.
Сознание вернулось к нему нехотя. Первым и самым ярким ощущением стал жуткий сушняк во рту. Язык прилип к нёбу, словно обугленный кусок кожи, а глотка была сухой и растрескавшейся, будто он несколько дней пролежал в самой раскалённой части Сахары, по которой прогулялось стадо кошек. Голова раскалывалась на части, каждая пульсация в висках отзывалась тупой, разлитой болью по всему черепу. Тело ныло глухой, однотонной болью, напоминая о каждом перенесённом унижении.
С огромным усилием он разлепил веки, слипшиеся от сна и, возможно, слёз. Зрение сфокусировалось с трудом. Он обнаружил себя в чистой, мягкой пижаме, под плотным одеялом, на свежих, пахнущих стиральным порошком простынях. Эта неестественная чистота на его теле была таким же актом насилия, как и всё предыдущее. Кто-то вытер его, переодел, уложил — как куклу, как вещь.
Он медленно, с хрустом в шее, повернул голову и увидел на прикроватном столике небольшой поднос. На нём стоял стакан с чистой, искрящейся на свету водой и тарелка с мелко рубленной, постной едой — отварное куриное филе и немного гречки. Вид этой простой пищи вызвал в его измождённом организме неконтролируемую реакцию. Во рту мгновенно наполнилось слюной, как у собаки Павлова, а желудок, сведённый до болезненного спазма голодом, издал громкое, требовательное урчание, похожее на рёв косатки в тишине океана.
С тихим кряхтением, чувствуя, как ноет каждая мышца, он приподнялся на локтях. Его рука дрожала, когда он потянулся к стакану. Он схватил его и стал жадно пить, громко глотая, и прохладные струйки воды потекли из уголков его губ по подбородку и шее. Он пил, пока не почувствовал, что лёгкие вот-вот лопнут, и только тогда оторвался от стакана, переводя дух.
Осторожность наступила следом. Он с подозрением посмотрел на тарелку. Он опасался, что и здесь будет подвох, что в еду снова что-то подмешано. Но голод был сильнее страха. Он взял тарелку и начал есть — сначала медленно, недоверчиво, а затем, почувствовав первый вкус во рту, стал спокойно и методично пережёвывать пищу. Она была безвкусной, пресной, но для него, не евшего больше суток, а затем выдержавшего трëхчасовой марафон на выносливость, она казалась самым изысканным яством на свете.
Он не знал, сколько пролежал без сознания. Не знал, какой сейчас день. Он знал только вкус еды, боль в теле и гнетущую тишину комнаты, которая была его клеткой.
Спокойную, почти медитативную трапезу Джисона нарушил грубый, нетактичный звук щелчка открывающейся двери. На пороге, заполняя собой проём, стоял Минхо. Он молча наблюдал за омегой, но тот даже не поднял глаз, не дал и малейшего признака, что заметил его присутствие. Его мир сузился до тарелки и процесса жевания — это было единственное, что он мог контролировать.
Минхо, не смущаясь, с видом полного хозяина вошёл в комнату и присел на край кровати, отчего пружины под ним жалобно скрипнули. Он заметил, что омега наконец-то ест — медленно, аккуратно разжëвывая каждый маленький кусок, словно боясь спровоцировать тошноту. Это зрелище почему-то удовлетворило альфу — не как проявление заботы, а как знак того, что его собственность начинает функционировать правильно после поломки.
Он продолжал наблюдать, словно зритель в зоопарке, смотрящий на жующего в клетке хомячка. Взгляд Джисона был упёрто прикован к тарелке, он всячески игнорировал «гостя». Минхо заметил, что глаза омеги, прежде полные огня и дерзости, теперь были тусклыми, потухшими. Помимо просто усталости в них поселилась глубокая апатия.
— Как ты себя чувствуешь? — вдруг спросил Минхо. Его голос был на удивление спокойным и ровным. — Что-нибудь болит?
Он пытался начать диалог, закинуть удочку, но уже по спине Джисона, его застывшей позе, было видно — омега совершенно не настроен на какой-либо разговор.
Джисон долго молча жевал, не нарушая ритма. Он проглотил кусок, сделал паузу и наконец ответил, не поднимая глаз:
— Да, мне больно.
Фраза прозвучала плоско, без эмоций. Он не уточнил, где именно — в теле или в душе. Возможно, везде.
— Где именно болит? — Минхо нахмурился, его брови сдвинулись. Его тон стал более настойчивым. — Твой низ живота? Ещё где-нибудь?
— Тебя это так заботит, — прозвучало в ответ. Это не было ни вопросом, ни утверждением. Это была констатация факта, произнесённая ровным, безжизненным голосом, больше для самого себя, чем для альфы.
Минхо уловил в этом голосе абсолютное, ледяное равнодушие, но всё же ответил, выдавливая из себя подобие участия:
— Да, заботит. Я должен убедиться, что ничего серьëзного не случилось.
Он пытался казаться нежным, пытался натянуть на себя эту маску, но она сидела криво и неестественно. Они оба знали, что их «отношения» были бесконечно далеки от любви или даже простой заботы. Это была токсичная зависимость, игра в кошки-мышки, где одна сторона — садист, а другая — измученная жертва.
— Когда ты закончишь есть, я хочу тебя осмотреть, — заявил Минхо, его голос снова приобрёл металлические нотки приказа. — Я должен убедиться, что я не слишком сильно тебя травмировал. Ты же понимаешь, что я имею в виду?
Мужчина пристально смотрел на Джисона, казалось, не мигая. Его тёмные глаза, как радары, скользили по лицу омеги, выискивая малейшую трещинку, пытаясь поймать его взгляд и заставить увидеть в себе не насильника, а «заботливого» владельца. Но взгляд Джисона упрямо упирался в тарелку, в последние крошки еды — в то единственное, что ещё оставалось в его мире, что имело хоть какой-то смысл.
— Зачем? — Голос Джисона прозвучал приглушённо, его взгляд был устремлён куда-то в пустоту перед собой, невидящий и отрешённый. — Зачем ты всё это делаешь? Почему ты не вернул меня обратно в то заведение? Как все предыдущие. Тебе бы вернули все деньги, что ты отдал за меня, ещё бы и приплатили сверху за молчание.
Минхо тяжело, с раздражением вздохнул. Это был логичный, убийственно здравый вопрос, который и сам иногда всплывал в его сознании, но он тут же топился, как ненужный котёнок в мешке. Но сейчас этот вопрос бросили ему прямо в лицо.
— Возвращать тебя назад? — он изобразил лёгкое недоумение, покупая время, пока его мозг лихорадочно перебирал оправдания. — Зачем мне это делать? Я в тебя вложился слишком многим: временем, нервами, деньгами. — Он говорил спокойно, но в его глазах читалась внутренняя борьба.
Джисон коротко, безнадёжно вздохнул.
— Я слышал то же самое от других. Но они избавлялись от меня через пару дней. А ты... держишь уже сколько? Почти три недели? Тебе так нравится? Ломать меня? Использовать, как вздумается?
— Я не ломаю тебя, — голос Минхо стал твёрже, в нём зазвучали нотки оправдания перед самим собой. — Я приручаю. Как хорошего, строптивого питомца, которого приобрёл. Ты теперь мой инструмент, Джисон. И я намерен пользоваться тобой так, как я хочу.
— С питомцами и инструментами обращаются и то обходительнее, — удручённо, с горькой иронией фыркнул омега.
Минхо хмыкнул. Где-то в глубине он понимал правоту этих слов, но его гнев и болезненное чувство собственности всегда — всегда! — подавляли жалкие проблески разума.
— Я пытаюсь быть с тобой мягче, чем следовало бы! — его голос начал терять спокойствие. — Но ты всё ещё ведёшь себя как дикарь. Может, тебе нужна более строгая дисциплина?
В голове Джисона что-то щёлкнуло. Слово «дисциплина» стало последней каплей. Молниеносным движением, на которое он, казалось, был уже не способен, он схватил тарелку с недоеденной едой и опрокинул её на голову Минхо.
— Дисциплина нужна вам, альфам! — его голос сорвался на силы, пропитанный лютой ненавистью крик. — Это вас, животных, нужно держать на поводке! Ненавижу! Ненавижу вас всех!
Минхо замер. На секунду его охватило полное недоумение. Так с ним не поступали никогда — ни в детстве няньки, ни во взрослой жизни конкуренты. На его лице, в его растрёпанных волосах застряли куски гречки и курицы.
Он медленно, с театральным спокойствием, смахнул с себя тарелку, и она с грохотом ударилась о пол. Затем его пальцы резко впились в запястье Джисона с такой силой, что кости затрещали. Его глаза, прежде игривые, стали твёрдыми, как сталь, и холодными, как лёд.
— Ты переходишь все границы, Джисон, — он прошипел, и его голос змеёй заполз в самое ухо омеге. — Где твоя благодарность за моё снисхождение, а?
Джисон смотрел на него исподлобья. В его потухших глазах снова вспыхнули искры чистой, неразбавленной ярости. Он бы зарычал и бросился в драку, если бы не полное, выжатое до капли истощение.
— Засунь своё снисхождение, знаешь куда? — он прошипел сквозь стиснутые зубы, и каждое слово было обагрено кровью.
Опасная, предупредительная искра сверкнула в глазах Минхо.
— Знаю, — он ответил низким, зловеще спокойным голосом.
Одним резким движением он дёрнул ничего не успевшего сообразить Джисона на себя, с силой перевернул на живот и придавил к кровати. Одной рукой он с силой заковал его запястья в стальные тиски, прижав их к изголовью, лишая возможности двигаться. Другой рукой он с резким, зловещим шелестом вытащил из петель своих брюк широкий кожаный ремень. Пряжка звякнула, как кандалы.
Минхо схватил край пижамных штанов Джисона и с силой рванул вниз, обнажая ягодицы. Кожа под его взглядом покрылась мурашками.
— Ты должен научиться уважать меня и понимать своё место, Джисон, — его голос звучал твёрдо, чётко и безжалостно. Он поднял ремень. — Ты принадлежишь мне. И я вбью это в тебя, если по-другому ты не понимаешь.
Первый удар ремня обрушился на нежную кожу с резким, звонким хлыстом, который оглушительно громко прозвучал в тишине комнаты. Кожа под ним моментально вспыхнула алым следом. Минхо ожидал услышать вскрик, мольбу, скулёж — хоть что-то, что подтвердило бы его власть и сломило дух омеги. Но он не услышал ничего.
Джисон не издал ни звука. Только его тело коротко, судорожно вздрагивало при каждом новом ударе, выдавая испытываемую боль. Это молчаливое, упрямое сопротивление злило Минхо больше, чем любые крики. Его лицо искажала гримаса ярости, и с каждым ударом он вкладывал в него всё больше силы. Кожаный ремень со свистом рассекал воздух, оставляя на коже омеги багровые, вздувающиеся продольные полосы. Воздух наполнился звуком тяжёлого дыхания альфы и глухими шлепками ударов по плоти.
В конце концов, Минхо это надоело. Бесполезно. Как бить по мёртвому мешку. С рычанием отвращения он отшвырнул ремень в угол комнаты, как будто именно тот был виновником его бессильного гнева. Его грудь часто и тяжело вздымалась, как после каторжной работы, а лицо было искорежено неистовой, не найдящей выхода злобой. Он посмотрел на неподвижную спину Джисона, на иссечённую кожу, и издал низкий, животный рык, полный фрустрации. Затем он развернулся и грубо вывалился из комнаты, громко хлопнув дверью с такой силой, что стёкла в оконной раме жалобно задребезжали.
Минхо ушёл. Но его уход не был поражением. Это было обещание, висящее в воздухе, что он вернётся.
Джисон так и остался лежать на животе, не в силах пошевелиться. Его ягодицы горели пульсирующим огнём, каждый удар отзывался в теле раскалённой волной. Он пролежал так несколько минут, может, десять — время потеряло смысл. Потом, с тихим, почти неслышным стоном, он аккуратно, преодолевая боль, перевернулся на бок. Его движения были скованными, осторожными. Он натянул одеяло с головой, словно пытаясь спрятаться от всего мира, и свернулся калачиком — в позу максимальной защиты, позу эмбриона, пытающегося вернуться в небытие.
И только тогда, под спасительным покрывалом темноты, в абсолютной тишине, по его щекам беззвучно потекли слёзы. Они были горячими и горькими. Он не знал, сколько у него ещё осталось сил противостоять. Но, кажется, силы уже подходили к концу. Оставалась только немая, одинокая боль и огненная полоса на коже, как клеймо его поражения.
После того случая в комнате установился новый, извращённый ритуал. Каждый вечер Минхо приходил к Джисону. Он пытался заводить разговоры — пустые, вымученные, падающие в гробовую тишину. Его слова натыкались на непробиваемую стену молчания и гасли, даже не успев родиться. И тогда, с раздражённым вздохом, Минхо прекращал эти бесплодные попытки — он словно разговаривал со стеной — и переходил к единственному языку, который, как он считал, они оба понимали. Он пичкал его «лекарствами».
На следующее утро Джисон просыпался один в постели. Его сознание, отравленное химией, возвращалось медленно, но неумолимо, принося с собой кристально чёткие, унизительные воспоминания. Он помнил всё. Каждое движение, каждый стон, каждое прикосновение. Он видел себя со стороны: последняя развратная портовая шлюха, ненасытная течная сука, которая сама жадно просила большего и стонала от каждого толчка, высовывая язык и закатывая глаза в неистовстве. Он помнил, как его тело предательски терлось об альфу, как оно практически урчало от каждого его прикосновения, вопя о животном наслаждении, в котором его разум участия не принимал.
И за это — предательство собственной плоти — он ненавидел себя лютой ненавистью. Он ненавидел Минхо за то, во что тот его превращал ночь за ночью. Он ненавидел весь этот богом забытый мир, который уготовил омегам такую участь — быть игрушками, вещью, сосудом для греха.
Прошло уже больше месяца с того проклятого дня на аукционе. Предыдущие «хозяева» грозились сломать его, но их запала хватало максимум на три дня, после чего они с облегчением возвращали сломанный, но не сломленный товар. Минхо же держал его уже месяц. И с каждым днём становилось очевиднее — он не собирался отпускать. Он вложился. Он играл в долгую.
Порой, словно сквозь трещины в своей жестокости, в Минхо пробивалось нечто, напоминающее ласку. Он мог принести еду и молча поставить у кровати. Спросить о самочувствии сухим, деловым тоном. В редкие, особо странные моменты он даже брал его на руки и гладил по спине или по волосам, словно поглаживая дорогую, но непослушную кошку, пытаясь купить её расположение.
Но Джисон не хотел говорить, не хотел есть, не хотел этих жалких подачек. Он хотел одного — вырезаться к чёртовой матери, чтобы больше ничего не видеть, не слышать и не чувствовать. Его тошнило от всего этого цикла: насилие — химический рай — стыд — подачка — насилие. Его воротило от собственной беспомощности, от этой комнаты-клетки, от притворной, ядовитой нежности Минхо.
Где-то глубоко внутри ещё тлела искра, способная вырваться наружу лишь в одной форме — в разрушительной, самоуничтожающей истерике. В слезах, которые разъедают лицо, в криках, рвущих горло, в уничижении и избиении самого себя. Но сейчас у него не было сил даже на это. Ни физических, ни моральных. Поэтому он просто молчал. Его действия — подняться, поесть, сходить в душ — выполнялись на чистом автомате. Он был пустой оболочкой, в которой тихо умирало всё, что когда-то было Хан Джисоном.
Потом Минхо перестал пичкать Джисона «лекарствами». Был реальный риск превратить эту упрямую тушку в окончательный овощ, в подобие тех затравленных проституток из дешёвых борделей, которых потом, отслуживших своё, выбрасывали на дальних промзонах как мусор. А он вложил в него слишком много, чтобы получить на выходе бесполезный овощ.
Он пытался растормошить Джисона другими способами — резкими звуками, грубыми прикосновениями, провокациями. Но всё было тщетно. Это было похоже на то, как тыкать палкой в дохлую крысу, которая ещё вчера отчаянно билась, царапалась и кусалась, проявляя хоть какие-то признаки неукротимой жизни. Теперь же в ответ была лишь гнетущая и мёртвая тишина, от которой становилось скучно и противно.
В один из таких вечеров в доме снова раздались чужие голоса. Приехали друзья Минхо. Снизу доносились их громкий смех, звон бокалов, оживлённые разговоры. Но затем, как и в прошлый раз, неумолимо всплыл вопрос: «Ну, и где же твой омега, которого ты так хотел перевоспитать?» Вопрос встал комом в горле у Минхо. Он вздохнул, с раздражением потирая переносицу, и небрежно махнул рукой:
— Наверное, там лежит, в своей комнате.
— Так показывай! — последовал немедленный, заинтересованный ответ, и кто-то уже потирал руки в предвкушении зрелища.
Что ж, Минхо повёл их показывать.
Когда дверь в комнату Джисона распахнулась, картина была ожидаемой: омега лежал на кровати, свернувшись в свой вечный калачик, лицом к стене. Но когда друзья Минхо, толкаясь, заглянули внутрь, они сразу же зашушукались, начали пихать друг друга локтями, а на их лицах расплылись странные, похабные улыбки. Они вели себя как альфы-подростки, которым впервые показали голую омегу в журнале, хотя этот был вполне одет.
Они стали подходить ближе, их тяжёлые шаги гулко отдавались по полу. И тогда Джисон поднял голову на посторонний шум. Сначала он ничего не понял, даже проморгался, словно пытаясь смахнуть наваждение. А потом он как подскочил на кровати, инстинктивно вставая на четвереньки. Его глаза, прежде пустые и потухшие, расширились от бешеного испуга. Он жался к стене, съёживаясь, всем видом показывая, что ожидает побоев, пыток или чего похуже, что взбредёт в голову этим незнакомым альфам.
Пока альфы приближались, причмокивали и что-то лопотали снисходительными голосами, будто подзывая испуганного уличного кота, в голове у Минхо что-то резко щёлкнуло — цепкая, острая мысль. Джисон привык к нему — к его запаху, грубости, к его правилам. Он выстроил защиту именно против него. А тут появились новые, незнакомые факторы, внешняя угроза, которая наконец-то пробила эту апатичную броню и вытащила наружу хоть что-то, похожее на жизнь. Пусть даже это был неконтролируемый страх.
— Всем выйти, — жёстко, без предупреждения, произнёс Минхо.
Альфы замерли и обернулись к нему, не понимая.
— Чего? — один из них спросил в недоумении. Они же только вошли, даже ничего не успели.
— Вышли вон! Сейчас же! — Минхо рявкнул уже громко, с такой внезапной яростью, что те, опешив, моментально отступили и поспешно ретировались в коридор.
Дверь закрылась. Минхо остался один, глядя на вздрагивающего от страха Джисона, прижавшегося к стене. И в его голове, озаряя всё своим циничным светом, родилась мысль. Идея, граничащая с жестоким гением. Если привычка не срабатывает, значит, нужен шок. Постоянный, контролируемый, управляемый им стресс. Нужно держать омегу в состоянии вечной неуверенности и страха перед внешним миром, чтобы единственным островком относительного «спокойствия» оставался он сам. Чтобы его присутствие стало желанным. Чтобы Джисон сам начал искать в нём защиту от монстров, которых приведёт к нему Минхо.
Тишину комнаты разрезал голос Минхо, прозвучавший нарочито мягко и заботливо.
— Хочешь, я дам тебе отдохнуть от себя? — он сделал небольшую паузу, давая словам просочиться в сознание. — Ненадолго.
Джисон замер, пока его мозг, заторможенный страхом и апатией, медленно переваривал этот вопрос.
— Чего? — он проблеял, и в его голосе было одно лишь недоумение.
— Я просто передам тебя в руки одному из своих друзей на время, — продолжил Минхо, его тон был лёгким, будто он предлагал прогулку по парку. — Чтобы ты мог отдохнуть от меня, сменить обстановку.
Слова обрели чудовищный смысл. «Передам». «В руки». «Друзей». В глазах Джисона вспыхнула примитивная, дикая паника.
— Нет, — он судорожно замотал головой, его пальцы вцепились в край матраса. — Нет.
— А, по-моему, это отличная идея, — голос Минхо оставался спокойным, но на его губах расплылась безумная, торжествующая улыбка. Он видел — видимость жизни, которую он так жаждал, вернулась. И это был чистый, неразбавленный ужас.
Он резко шагнул вперёд. Его рука быстро и безжалостно впилась в затылок Джисона, схватив за шкирку, и с силой сорвала его с кровати. Истерика омеги разразилась мгновенно. Он заорал визгливым, разрывающим глотку воплем.
— Нет! Не хочу! Не надо!
Он цеплялся за всё подряд: сначала за скрипящие пружины кровати, потом за тумбочку, которую опрокинул с грохотом, за косяк двери, его ногти царапали лак, оставляя белые полосы. Это была агония загнанного зверя, который чует запах бойни.
Уже в дверях, когда тень друзей Минхо замаячила в конце коридора, его отчаянное сопротивление достигло пика. Он развернулся и яростно вцепился в самого Минхо, в рубашку на его плечах, как утопающий котёнок, который цепляется за последний лоскут мешка, в котором его же и собираются утопить. Его тело сотрясали судорожные рыдания, слёзы текли ручьями по лицу, смешиваясь с соплями и слюной. Это было именно то, чего добивался Минхо. Абсолютная, безоговорочная зависимость.
И тогда альфа изменил тактику. Он не стал отрывать его от себя. Наоборот. Он притянул Джисона к себе, обхватив его дрожащее, исступлённо бьющееся тело своими руками, прижал к своей груди, где бешено стучало его собственное возбуждённое сердце. Он пригнул его голову к своему плечу, заглушая его рыдания.
— Тш-ш-ш, всё... Всё будет хорошо, — он прошептал ему прямо в ухо, его голос стал низким, утробным, обволакивающим. Его рука начала ритмично и нежно гладить омегу по спине, по взмокшей от пота и слёз ткани пижамы. — Я тебя никому не отдам. Никому.
И в этой фразе, произнесённой в объятиях, которые только что были источником насилия, стёрлась всякая грань. Было ли это обещанием защиты? Или самой изощрённой угрозой, что его безопасность целиком и полностью зависит от прихоти этого человека, и что эта «защита» может в любой момент смениться новой пыткой? Джисон рыдал у него на плече, и уже было невозможно понять, были ли эти слёзы от страха перед другими или от ужаса перед тем, кто его сейчас держал.
Теперь каждый визит Минхо в комнату сопровождался одним и тем же: щелчок открывающейся двери заставлял Джисона вздрагивать, и его тело мгновенно сжималось в комок, готовясь к новой, незнакомой угрозе. Его дикий и испуганный взгляд лихорадочно скользил по пространству за спиной альфы, выискивая чужие тени и запахи.
Но за дверью никого не было. Был лишь он — Минхо. И его запах — тот самый густой, подавляющий, сладковато-дубовый аромат дорогого бурбона и власти, который теперь не давил, а заботливо обволакивал Джисона с головой, как ядовитое, но тёплое одеяло. Это странным образом успокаивало. Его тело, всё ещё дрожащее от адреналинового всплеска, инстинктивно жалось к альфе, ища защиты у самого источника своей боли. Он вжимался в него, как в единственную скалу в бушующем море, а его собственный, терпкий запах дикой облепихи, уже не такой кислый и испуганный, а более мягкий, почти покорный, смешивался с запахом альфы, создавая дурманящий, неразделимый коктейль.
Минхо это нравилось. Очень. Наконец-то у него получилось. Он не сломал — он приручил. Он превратил дикого, кусающегося зверька в запуганное, дрожащее существо, которое ищет защиты в его объятиях. Стоило ли оно того? Месяц бессонных ночей, потраченных нервов, синяков и царапин? Наверное. По крайней мере, его собственное эго, его жажда обладания и контроля, теперь с самодовольным урчанием почëсывалось изнутри, греясь у огня достигнутой цели. Он поглаживал спину Джисона, чувствуя, как под ладонью затихает дрожь, и наслаждался своей безраздельной победой. Это была не любовь. Это была патологическая гармония тюремщика и заключённого, который начал бояться открытой двери.
