Не было у альфы забот — купил он себе омегу

Это было титанически тяжело. Изнурительно, мучительно, выматывающе до самого дна. Какие ещё эпитеты подобрать, чтобы описать ту войну, что развернулась между ними? Два упёртых барана, два сцепившихся рогами вола, каждый гнул другого под себя, не желая уступить ни пяди. Они пускали в ход метки как тяжёлую артиллерию, ругались до хрипоты, психовали, изводили друг друга до бешенства и слëз. В пылу ссор летела посуда — тарелки, чашки, всё, что попадалось под руку в порыве яростной злости. И каждый раз потом Джисон, заливаясь слезами и всё ещё дрожа от обиды, молча собирал осколки, боясь, что Бама поранится. Каждый их день был сражением, каждый шаг — минным полем, где одно неверное слово могло привести к новому взрыву. Несколько раз Джисон, доведённый до предела, уезжал. Просто брал и исчезал, оставляя Минхо одного в тишине их разгромленного гнезда. Альфа психовал, метался, рычал от бессилия, но потом, остывая, понимал для себя простую и страшную истину: он не может отпустить омегу. Он не хочет его отпускать. Этот маленький сводящий с ума псих был его кислородом, и без него Минхо задыхался. После очередного такого побега, когда Джисон, оставив короткое «не трогай меня», испарился на три дня, Минхо встретил его возвращение одним молчаливым жестом — он протянул ему телефон. Трогать нельзя, но разговаривать не запрещалось, верно? Он вручил его, стараясь, чтобы его голос звучал твёрдо, а не умоляюще: — Можешь злиться, ругаться, уходить куда и когда угодно. Это твоё право. Но у меня есть одно условие. — Он посмотрел прямо ему в глаза, пытаясь донести серьёзность своих слов. — Я хочу, чтобы ты всегда отвечал на мои звонки. Никаких отговорок. Просто бери трубку. Я хочу иметь возможность связаться с тобой. Всегда. Каждый раз, когда мне это будет нужно. Джисон тогда фыркнул, внутренне сопротивляясь и из вредности желая швырнуть телефон обратно в эту наглую морду альфы, чтобы ещё сильнее намотать ему нервы. Но в его глазах мелькнула уже хорошо знакомая Минхо уязвимость. И он молча взял его. И теперь каждый раз, когда омега уходил, альфа, свято блюдя данный самому себе и ему запрет «не трогать», не бросался вдогонку. Но его рука тянулась к телефону, он набирал номер, и они часами разговаривали. Сначала сквозь зубы, односложно. Позже — больше и смелее. Минхо учился задавать ненавязчивые вопросы, не похожие на допрос («Ты поел?», «Там не холодно?»). Потом, уже почти без надежды, но всё же просил его вернуться домой. Говорил, признавался, что скучает. Он пытался удержать его на расстоянии вытянутой руки и в то же время испытывал почти физическое облегчение, просто слыша его живой голос в трубке, даже если злой или уставший. Потом буря утихала. Они мирились, разговаривали, нащупывая пути друг к другу сквозь груды обид и непонимания. Им потребовалась уйма времени, чтобы заглянуть за баррикады и увидеть мотивы друг друга — не желание доминировать или сопротивляться, а страх, боль и отчаянную потребность в любви. Самым сложным и настоящим подвигом стало отказаться от меток, перестать пытаться подчинить и слепо сопротивляться. Они научились просто разговаривать, говорить о страхах, боли и о том, что по-настоящему важно. Их отношения, выжженные дотла, начали медленно прорастать сквозь пепел — уже не как связь доминирования и подчинения, а как союз двух равных. Минхо научился прислушиваться. И — о, ужас! — даже иногда соглашаться. Он наконец-то понял и принял горькую правду: он не может и не имеет права полностью контролировать другого человека, даже если это его омега. У Джисона есть своя воля, своё мнение и право на решения и ошибки. Постепенно, шаг за шагом, их отношения обрели новую, незнакомую прежде динамику. Она зиждилась на трёх китах, которые раньше казались невозможными: взаимное уважение, попытка понять и хрупкое, выстраданное доверие. И это было куда ценнее, чем любая, даже самая полная, но насильственная покорность. Однажды судьба преподнесла им испытание. Минхо предстояло уехать по срочным рабочим вопросам в Японию на целый месяц. Мысль о такой долгой разлуке вызывала у альфы тихую, но навязчивую тревогу, подёрнутую дымкой старой, как мир, потребности контролировать. И тогда он, сделав глубокий вдох и подавив в себе инстинктивный порыв просто приказать, предложил Джисону поехать с ним. Но уже не как собственности, а как спутнику. Джисон, к его удивлению, согласился, но выдвинул своё условие: он не будет, как диковинная птица в золотой клетке, сидеть взаперти в отеле, пока альфа на переговорах. Он хотел дышать воздухом свободы, гулять, исследовать улочки и обязательно посетить знаменитые онсэны, горячие источники. И Минхо, пересилив внутреннего демона, кивнул, дав согласие. И он ни разу не пожалел об этом решении. В Японии Джисон расцвёл, как сакура весной. Каждый вечер, когда Минхо, уставший от деловых встреч, возвращался в номер, его встречала не тихая, покорная тень, а сияющий, полный впечатлений омега. Он приносил с собой новые, незнакомые альфе вкусности — сладости с зелёным чаем, пикантные закуски с уличных ларьков, — и сувениры, каждый со своей историей. Он с упоением рассказывал, как гулял с Бамой по паркам, с кем из местных жителей успел переброситься парой фраз, какие трогательные или забавные истории услышал. Пару раз он даже, с загоревшимися азартом глазами, буквально вытаскивал Минхо из рабочего ступора и выводил его на прогулки по ночному городу, где неоновые огни отражались в тёмной воде каналов, или вывозил за город, на поляну, откуда открывался вид на фейерверк, аргументируя это простыми словами: «Здесь атмосфера другая». И он оказывался чертовски прав. Минхо стоял, наблюдая, как в ночном небе вспыхивают и рассыпаются на тысячи искр разноцветные салюты, и чувствовал, как рядом, плечом к плечу, стоит Джисон. Он смотрел не на огни, а на его лицо, озарённое улыбкой — такой яркой, искренней и свободной, что она, казалось, могла бы осветить весь ночной город и без всяких фейерверков. Эти мгновения, эти тихие, совместные восхищения красотой мира стали для Минхо самым ценным и сокровенным сувениром из всей поездки. И самое удивительное — альфа мог не изводиться мучительной, знакомой ревностью. Он спокойно отпускал Джисона одного гулять, зная, что их метки работали лучше любой охранной системы. Они были не только знаком собственности. Они были мощным, невербальным сигналом для любого альфы или омеги в радиусе действия: «HANDS OFF!». Это было глубже и надёжнее брака, скреплённого лишь штампом в паспорте. Их связи препятствовали даже мимолётному влечению к другим, создавая невидимый, но прочный кокон вокруг них двоих. Под конец поездки в Джисоне случился какой-то особый, тихий переворот. В нём накопилась нежность, созревшая изнутри и просящаяся наружу. Однажды вечером он сам подошёл к Минхо и тихо, но уверенно сказал: — Сейчас я покажу тебе, как нужно со мной обращаться. Минхо, конечно, внутренне засомневался. Что он мог не видеть за все их бурные месяцы? Но оказалось, не видел. И не чувствовал. Всё было иначе — медленно, плавно, невероятно красиво и пронзительно чувственно. Джисон водил его руками, показывая, где и как его нужно касаться, чтобы доставить удовольствие, а не боль. Он сам направлял, учил, открывал. И когда они оказались в миссионерской позе, которую Минхо всегда подсознательно считал унизительной для альфы, позицией уступки, он с изумлением обнаружил, что это не так. Видеть над собой зажмуренные от наслаждения глаза Джисона, его полуоткрытые губы, с которых срывались тихие, сладкие стоны, что он никогда раньше не слышал, было до одури приятно. Настолько, что ему пришлось приложить большие усилия, чтобы сдержаться и не кончить раньше времени, не разрушив этот хрупкий, совершенный момент. А в конце Джисон сам склонился и оставил лёгкий, почти невесомый поцелуй на его губах. Это было так просто, но ошеломляюще, что у Минхо перехватило дыхание. Он еле сдержал порыв вцепиться в него, углубить поцелуй и превратить его в страстный, жадный и требующий. Но он сдержался. Он понял, что получать что-то по доброй воле, а не вырывать силой, неизмеримо приятнее и ценнее. В тот момент, глядя в счастливые, умиротворённые глаза Джисона, Минхо мысленно дал себе новое обещание. Он будет стараться. Стараться изо всех сил, чтобы эта нежность и близость всегда были желанным даром, а не вынужденной уступкой. Чтобы Джисон сам дарил ему её. Потому что так лучше. Так — правильнее. И эта мысль наполняла его таким тёплым, глубоким спокойствием, какого не могла дать никакая, даже самая полная, власть. Возвращение домой после японской идиллии было похоже на резкое погружение в прорубь с ледяной водой. Воздух в особняке, обычно наполненный тишиной или редкими, но теперь уже мирными звуками их с Джисоном сосуществования, был густым и тяжёлым, словно перед грозой. И «гроза» восседала на широком кожаном диване в гостиной, занимая собой всё пространство. Его отец. Он сидел с видом абсолютного монарха, взирающего на недостойного вассала, будто именно он был полноправным хозяином этих стен, а Минхо — всего лишь провинившимся прислугой, который где-то катастрофически проебался. Рядом, на самом краешке дивана, сжавшись в комок, сидела мать Минхо. И сейчас, с новым, отточенным за время поездки восприятием, Минхо с особенной ясностью увидел то, чего раньше предпочитал не замечать: насколько загнанной и угнетённой она выглядела рядом с этим человеком. Её поза, опущенный взгляд, каждое движение кричали о годах, проведённых под каблуком подавляющей воли. Отец мог пригвоздить к месту одним взглядом, но на Минхо это не работало — он был выкован из того же металла, он тоже был доминантным альфой, и его собственные инстинкты немедленно взбунтовались, почуяв вызов. Минхо нахмурился, его плечи напряглись сами собой. Гнев закипел в нём по двум причинам. Во-первых, отец явился без предупреждения, нарушив его личное пространство с наглой самоуверенностью. Во-вторых, они с Джисоном были измотаны долгим перелётом и дорогой, их тела и души жаждали только тишины и покоя, а не этого спектакля. Но, видимо, их желания никто не спрашивал. Джисон, мгновенно считывая напряжение, без единого слова поставил сумки на пол. Его взгляд скользнул с разгневанного отца на испуганную мать, и он, с присущей ему неожиданно проявившейся тактичностью, просто взял её под локоть и мягко, но настойчиво увёл на кухню под предлогом помощи с чаем. Он исчез, оставив их один на один. В гостиной повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Воздух звенел от невысказанных претензий. Казалось, Минхо снова пятнадцатилетний подросток, пойманный на серьёзной провинности. Но он был взрослым мужчиной, самостоятельно построившим свою жизнь и карьеру. Он прекрасно понимал: отец пришёл не просто так. Они остались одни. Напряжение стало почти осязаемым, его можно было порезать ножом. Отец излучал волны недовольства, ожидая объяснений, оправданий, униженного покаяния. Но Минхо не собирался оправдываться. Он молчал, чувствуя, как усталость трансформируется в яростное раздражение от этого незаконного вторжения. И тогда отец взорвался. Его голос, привыкший командовать, гремел, обрушиваясь на Минхо шквалом обвинений. Он начал с «придурков-друзей» и того «позорного аукциона», где его сын «купил себе игрушку». Мол, развлечься — это можно было бы и простить. Но нет! Затем пошли перечисления «косяков». Как Минхо приходил на работу в синяках и царапинах, которые не скрыть ни тональником, ни пластырями, и работал из рук вон плохо, витая в облаках. Как начал пропадать на несколько дней, а то и вовсе перестал появляться. А потом на его шее появилось это — метка омеги. — Каков позор! — отец практически выплюнул это слово. — Как ты только позволил какому-то омеге поставить на себе метку и привязать к себе, как послушную собачонку! Минхо лишь глухо вздохнул, сжав кулаки. Он промолчал, не желая признаваться, что насчёт метки его, по большому счёту, никто не спрашивал — ему её поставили в ходе неудачного… или, как теперь выяснилось, очень удачного эксперимента. Он стоял, насупившись, и молча принимал на себя эту сочащуюся ядом тираду, мысленно пытаясь вычислить «крысу», которая сливала отцу всю информацию. Очень хотелось найти её и придушить. Затем отец с силой швырнул на стол перед собой распечатанные фотографии — совместные снимки из Японии. Они с Джисоном выглядели на них вполне счастливой, беззаботной парочкой: они ели в уличных забегаловках, смеясь над какой-то шуткой; гуляли по вечернему парку, и их плечи почти соприкасались; смотрели на фейерверк, и на лицах у обоих было одно и то же выражение безмятежного восхищения — последнее фото Минхо даже сохранил себе, тихонько убирая в карман пиджака. Но глаза отца видели в этом лишь слабость. Будто Минхо был под кайфом, а хитрая омега водила его за нос, вила из него верёвки и транжирила его деньги. Что ж, отчасти так и было. Но Минхо тогда был совершенно не против. Более того — он был счастлив. И под конец своей гневной, нескончаемой речи отец изрёк фразу, которая заставила что-то с громким щелчком переключиться в сознании Минхо, сломав все внутренние предохранители: — Выкини нахер эту омегу и сведи эту грёбаную метку со своей шеи! Сводить метку не просто больно, но и опасно, так как может привести к летальному исходу. Но даже не это стало последней каплей. Сама мысль о том, чтобы просто взять и «выкинуть» Джисона, показалась Минхо настолько чудовищной, абсурдной и невозможной, что всё его терпение лопнуло. Они прошли через слишком многое. Слишком. Без единого слова, движимый слепой яростью и инстинктом защиты того, что стало для него по-настоящему дорогим, Минхо резко шагнул вперёд, вцепился в воротник отцовской куртки и с силой притянул его к себе. Его голос прозвучал низко, и это был скорее животный рык, полный неподдельной ярости: — Проваливай из моего дома. И чтобы я больше никогда не видел тебя в своей жизни. Оставь меня и моего омегу в покое. Он почти буквально вытолкал отца из особняка, не стесняясь в методах. Мать он не выгонял. Она, испуганная, сама бросилась вслед за мужем, по старой, унизительной привычке следования за своим альфой. Минхо проводил её взглядом, полным глубочайшего сожаления и боли, но не стал удерживать. Он уважал её выбор, каким бы горьким он ни был. Он не стал задерживать её, хотя очень хотел. Дверь захлопнулась, оставив его одного в оглушительно тихом холле, с бешено стучащим сердцем и осознанием того, что он только что сжёг последний мост к своей прошлой жизни. Когда Минхо, всё ещё взвинченный и с сжатыми от ярости челюстями, вернулся в гостиную, картина перед ним заметно изменилась. На месте его властного отца, словно насмехаясь над только что случившимся конфликтом, теперь сидел Джисон. Он рассеянно чесал за ухом Баму, который сидел у него на коленях и, казалось, довольно улыбался, высунув язык. В воздухе ещё витали отголоски гнева и напряжения, но Джисон, казалось, создавал вокруг себя свой собственный, спокойный оазис. Минхо тяжело опустился рядом на диван, откинув голову на мягкую спинку. Он чувствовал, как закипающая в висках головная боль начинает нарастать, пульсируя в такт отступающей, но ещё живой ярости после ссоры. Веки его были тяжёлыми, а всё тело — свинцовым от усталости и эмоционального истощения. — Хочешь поиграть со мной в бильярд на втором этаже? — внезапно раздался спокойный голос Джисона. Минхо внутренне поморщился. Нет, он определённо не хотел. Он был зол, расстроен, вымотан и мысленно всё ещё перебирал обрывки «диалога» с отцом. Единственное, чего он хотел, — это раствориться в тишине и темноте. Альфа лишь устало вздохнул и покачал головой, всем видом показывая категорическое отрицание. — Я настаиваю, — повторил Джисон, и в его голосе вдруг прозвучала странная, хитрая нотка, заставившая Минхо насторожиться. Тот приоткрыл глаза и бросил на омегу внимательный, изучающий взгляд, пытаясь прочитать скрытый смысл в его выражении лица. Да, ему не показалось. В этих словах определённо была какая-то уловка, какой-то скрытый намёк, который не мог остаться незамеченным. Он нахмурился, слегка прищурившись. — Почему ты так настаиваешь? В ответ Джисон, не говоря ни слова, аккуратно переложил Баму с колен на диван, поднялся и уверенной рукой потянул Минхо за собой. — Пойдём со мной, — его голос приобрёл заманчивые, соблазнительные обертоны. — Тебе понравится. Обещаю. И Минхо, всё ещё сомневаясь, что что-либо сможет принести ему удовольствие в таком состоянии, тем не менее поддался этому мягкому, но настойчивому притяжению. Он поднялся с дивана и позволил увести себя, не сопротивляясь, повинуясь какому-то смутному предчувствию. Спустя несколько минут, в полумраке бильярдной комнаты, Минхо был готов признать: он сделал абсолютно правильный выбор, согласившись последовать за Джисоном. «Игра в бильярд» оказалась гениальной метафорой, и «брать Джисона на бильярдном столе» ему действительно невероятно понравилось. Звуки, наполнившие комнату, были сладкой музыкой для его измученной души: приглушённые, влажные хлюпанья, смазка, упругие хлопки тел друг о друга, перемежающиеся сладкими, звонкими стонами Джисона и низким, животным рыком, вырывавшимся из его собственной груди. Всё это эхом отражалось от стен, создавая причудливую, животрепещущую симфонию страсти. Это была не просто физическая разрядка — это было исцеление, снятие всего накопленного напряжения через плоть. Вид Джисона, раскинувшегося на зелёном сукне, его закинутая назад голова, блестящие от удовольствия глаза и полуоткрытый рот, из которого вырывались такие желанные звуки, — всё это было лучшим бальзамом для его израненного самолюбия. Каждое прикосновение к его горячей коже било по нервам Минхо электрическими разрядами, заставляя кровь петь в жилах. Он наслаждался каждым мгновением, каждым вздохом, каждым вздрагиванием этого тела под ним. — Поцелуй меня, — внезапно, прерывисто выдохнул Джисон, и его голос звучал как самая сладкая мольба. Минхо мгновенно отреагировал, наклонившись и захватив его губы в жаркий, влажный поцелуй. Он выдохнул ему в рот, пробуя, исследуя, вновь и вновь утверждая своё право на него. Его руки сильнее впились в бёдра омеги, притягивая его ещё ближе, стирая последние остатки расстояния между ними. Джисон в ответ запустил руки ему за спину, и его ногти впились в кожу, оставляя на ней длинные, жгучие царапины. Но Минхо было плевать на боль — это было сладкое жжение принадлежности. Его ноги обвились вокруг торса Минхо, сковывая, притягивая, не отпуская. Царапины на спине пылали, но Минхо лишь глубже погрузился в поцелуй, запуская язык в его рот, ведя безмолвный, страстный диалог. Когда Джисон оторвался, чтобы глотнуть воздух, Минхо немедленно переключился на его шею, оставляя вдоль её изгиба мокрую, горячую дорожку из поцелуев и лёгких укусов. Он хотел заново пометить его, чтобы каждая клеточка помнила, кому принадлежит. Его губы путешествовали по шее, спускались к ключицам, оставляя на коже алеющие розы страсти. Одной рукой он нежно поглаживал его бедро, чувствуя под пальцами упругую мягкость, другой — уверенно придерживал его, полностью контролируя его движения. Джисон запрокинул голову назад, и из его груди вырвался стон, больше похожий на молитву: — Господи, Минхо! Его тело вдруг затрепетало, по нему пробежала судорожная дрожь, мышцы начали ритмично сжиматься. Минхо почувствовал это и усмехнулся прямо у него на коже, понимая, что его омега на грани. Он сильнее впился губами в нежную кожу его шеи, оставляя ещё одно, самое яркое пятно, прежде чем прижаться губами к его уху и прошептать хрипло, насмешливо-нежно: — Да? Что такое, любовь моя? — Мин-! — Джисон не успел договорить. Его тело выгнулось в немой судороге, и он громко, сдавленно простонал, обильно кончая между их напряжённых, вспотевших животов. Минхо заворожённо наблюдал за картиной его оргазма — как закатываются глаза, как трепещут ресницы, как всё тело охватывают спазмы наслаждения. Это зрелище было настолько прекрасным, что он почувствовал себя на вершине мира. Осознание того, что это он довёл его до такого пика, наполнило его животной гордостью и блаженством. Он почувствовал, как мышцы Джисона судорожно сжались вокруг него, сделал ещё несколько неистовых, глубоких толчков и, с низким стоном, вырвался из его объятий, чтобы выплеснуть тёплую, липкую волну ему на живот. Он тяжело рухнул на него, чувствуя, как его сердце бешено колотится, а в ушах звенит от пережитого удовольствия. В воздухе пахло сексом и их смешанными, навеки сплетёнными ароматами. Это был запах победы. Над отцом, над прошлым, над самим собой. И это было прекрасно. Джисон всё ещё обнимал Минхо за плечи, его тяжёлое, прерывистое дыхание постепенно утихало где-то в изгибе шеи альфы. Сам же альфа нежно притянул его за талию, чувствуя, как под его ладонью трепещет и медленно успокаивается тело омеги. Он уткнулся лицом в его волосы, вдыхая этот опьяняющий, единственный и неповторимый коктейль — яркую, солнечную ноту дикой облепихи, исходящую от Джисона, горьковато-дымный шлейф собственного дорогого виски, поднятый жаром кожи, и тот совсем новый, волшебный аромат, рождённый смешением их тел, где сладкая ягода навсегда сплелась с благородным деревом и ванилью. Он мягко прикоснулся губами к его виску, улавливая на его коже уже свой собственный, приглушённый отпечаток, и прислушивался к тому, как их сердца, ещё недавно выбивавшие бешеный ритм, теперь стучали в унисон, замедляясь и успокаиваясь. — Минхо… — тихо выдохнул Джисон, и его голос прозвучал приглушённо, словно из глубины сновидения. Минхо приподнял голову и склонился над ним, чтобы заглянуть в глаза. — М? — Ты назвал меня «любовь моя»? — взгляд омеги вдруг стал пристальным и изучающим. Блять. До Минхо только сейчас дошло, что он ляпнул. А он ведь никогда — никогда! — раньше не позволял себе таких нежностей в его адрес. Он почувствовал, как по щекам растекается предательский жар. Смущённо отведя взгляд в сторону, он нервно сглотнул, прежде чем снова найти в себе силы встретиться с ним глазами. — Да, я… — его голос дрогнул, — я так тебя назвал… — Вау! — глаза Джисона расширились от притворного удивления, а уголки губ приподнялись от еле сдерживаемой улыбки. — Какие слова Вы знаете, господин Ли Минхо. Он отпустил его плечи, откинулся назад, упёршись руками в зелёное сукно, и на его лице расцвела самодовольная, самая озорная ухмылка на свете. Чёрт побери, Минхо бы поклялся, что нет на свете ничего прекраснее этой хитрой моськи в этот момент. Минхо фыркнул, но не смог сдержать ответной улыбки. Он снова притянул его за талию, чувствуя, как вся его напускная суровость тает под этим взглядом. Все колкости и сарказм, готовые сорваться с языка, растворились без следа. — Ой, заткнись, — пробурчал он, но в его голосе не было ни капли раздражения, одна лишь нежность. Джисон рассмеялся. Он приложил ладонь к щеке Минхо, и его прикосновение было на удивление мягким, почти благоговейным. — Я горжусь тобой, Минхо. Ты смог стать тем, кого я теперь со спокойным сердцем могу назвать своим альфой. О, да. Вся эта несоизмеримо гигантская работа над собой, все срывы и попытки снова начать — всё это определённо стоило того, чтобы однажды услышать эти слова именно от него. Минхо замер, чувствуя, как от этих слов что-то сжимается у него глубоко в груди. Он прикрыл глаза, позволив волне гордости и какого-то щемящего тепла накрыть себя с головой. Слышать это признание было важнее любой победы. Он нежно поднял руку, прикрыл ею ладонь Джисона на своей щеке и поднёс её к губам, оставив лёгкий поцелуй на кончиках его пальцев. Потом он снова посмотрел на него, и в его взгляде читалось столько любви и благодарности, что, казалось, она вот-вот хлынет через край. — Я счастлив, что могу называть тебя своим омегой, милый. Джисон улыбнулся в ответ, и в его глазах плескалась такая тёплая, глубокая нежность, что в ней без труда можно было утонуть. Возможно, это и была та самая любовь, до которой им обоим пришлось так долго и мучительно дорасти. Минхо не мог отвести взгляд от этого очаровательного, сияющего лица. Он взял ладони Джисона в свои и мягко потянул его к себе, желая прижать к груди, вдохнуть его запах, ощутить биение его сердца рядом со своим. Он уложил его голову себе на плечо, обнял за талию и прошептал прямо в его мягкие волосы, чтобы слова потерялись в их гуще и стали ещё тайнее: — Я люблю тебя, милый. Джисон на мгновение замер в его объятиях, будто от неожиданности, но затем расслабился и прошептал в ответ так тихо, что это можно было принять за шум в собственной крови: — Наверное… я тебя тоже. Это «наверное» было таким ему характерным — осторожным, с оглядкой, но от этого не менее ценным. Оно напоминало, что путь их только начался, впереди ещё много работы, и нельзя ожидать, что все старые раны заживут по взмаху волшебной палочки. Но это был старт. Самый главный. — А теперь, — голос Джисона снова приобрёл озорные, шкодливые нотки, — бери меня на ручки и неси греться и отмываться в нашу ванную. Лицо Минхо расплылось в широкой, игривой ухмылке. Он легко подхватил омегу на руки, поднял с бильярдного стола, отчего тот взвизгнул от неожиданности, и крепко прижал к своей груди. — Конечно, милый, — с насмешкой, но бесконечно нежно ответил он. — Куда скажешь — туда и понесу. Теперь ты полностью в моей власти, мой омега. Позже у Джисона, конечно, будет болеть спина от жёсткой поверхности, а на бёдрах проступят синяки. Но Минхо будет заботиться о нём. Мазать мазями, делать массаж, целовать каждую новую отметину. Сегодня, завтра и всю оставшуюся жизнь. The end! P.S. И жил Бама долго и счастливо, получая двойные порции вкусняшек от двух любящих хозяев.