Не было у альфы забот — купил он себе омегу

Утро встретило Минхо тяжёлой, давящей тишиной особняка. Спускаясь по лестнице, он машинально направился на кухню, всё ещё пребывая в полусне и вязком смятении после вчерашнего унижения. И поражённый застыл в дверном проёме. За столом, под мягким утренним светом, падающим из окна, сидел Джисон. Он неторопливо, с аппетитом доедал яичницу. Но не это заставило сердце Минхо пропустить удар. Он был одет. Собран, как если бы собирался не просто выйти, а уйти. Его волосы были чуть влажными после душа, от них исходил лёгкий, чистый запах шампуня, смешивающийся с родным ароматом облепихи. Простая чёрная футболка облегала торс, ветровка была накинута на спинку стула, а джинсы сидели на нём с непривычной, повседневной естественностью. При виде этой картины — такого спокойного, невозмутимого, собранного Джисона — Минхо почувствовал лёгкую, предательскую дрожь внутри. Он выглядел... обычным. Свободным. И это пугало больше любой ярости. И тут Минхо осознал, что сам он стоит посреди кухни в одних мятых домашних штанах, босый, небритый, с несвежей головой и застывшей на шее кровью вчерашней метки. Острая, унизительная неловкость сковала его. Он чувствовал себя неприлично обнажённым, неподготовленным перед этим внезапным проявлением самостоятельности омеги. Он медленно, будто переступая по тонкому льду, приблизился к столу и сел напротив, чувствуя себя чужаком на собственной кухне. — Ты куда это собрался? — его голос ещё звучал хрипло. Он изо всех сил пытался вложить в него равнодушие, но получилось лишь напряжённо. — Подышать свободным воздухом, — отозвался Джисон, даже не удостоив его взглядом, продолжая методично работать вилкой. Слова ударили Минхо прямо в солнечное сплетение. «Свободным». Внутренняя, тихая и подлая тревога моментально усилилась, превратившись в панический страх потери. Он чувствовал, как власть и контроль, ради которых он так долго ломал себя и другого, выскальзывают из его пальцев, как ускользающая на глубину блестящая рыбка. Он пристально смотрел на омегу, пытаясь поймать его взгляд, вернуть себе хоть тень внимания, но Джисон словно не замечал его, целиком погрузившись в свою тарелку. — Это не ответ, — голос Минхо сдавленно прорвался сквозь внезапно пересохшее горло. — Как долго ты собираешься отсутствовать? Джисон проигнорировал вопрос. Вместо этого он неспешно пережевал последний кусок, отпил глоток воды и, наконец, поднял на Минхо взгляд. В его глазах не было ни злобы, ни насмешки — лишь холодная, непоколебимая решимость. — Денег дай. Приказной, короткий и безразличный тон обжёг Минхо, как удар плетью. Его охватила гремучая смесь возмущения и полнейшего смятения. Он чувствовал, как его тело предательски реагирует раньше сознания: пальцы сами потянулись к строгому бумажнику из крокодиловой кожи, лежавшему в дипломате на тумбе в холле. Он встал, достал его и вернулся к столу, чувствуя себя мальчиком на побегушках. — Сколько тебе нужно? — его собственный голос прозвучал приглушённо и покорно, пока он уже открывал застёжку и листал пачку хрустящих купюр. Но Джисон не стал утруждать себя подсчётами. Он просто взял весь кошелёк из его рук — целиком, с наличностью, кредитками, всеми его документами и статусом — и спокойно засунул его в карман своей ветровки. Движение было таким естественным и уверенным, что у Минхо перехватило дыхание. Затем омега встал, убрал тарелку в раковину и направился к двери, ведущей в гараж. И тут Минхо с ужасом заметил то, что пропустил вначале: у ножки стола стояли две объёмные сумки, а рядом, на поводке, уже скулил и вилял хвостом Бама. — Буду через неделю, — бросил Джисон через плечо абсолютно будничным тоном, как будто говорил о походе в магазин. Он уже взялся за ручку двери, но остановился и наполовину обернулся. Его взгляд наконец встретился с взглядом Минхо, и в нём не было ничего, кроме ледяной, безжалостной жестокости. — И не смей искать меня. Дверь захлопнулась, оставляя Минхо одного посреди внезапно оглушительно тихой, пустой кухни. Горячая и слепая ярость накатила на него, сжимая горло и заставляя с бешеной силой сжимать кулаки до хруста в костяшках. Внутренний хаос, вихрь из унижения, страха и бессилия, накрыл его с головой. Он не мог в это поверить. Он просто взял и ушёл. Увёл его собаку, украл его кошелёк и приказал ему не искать. Его взгляд прилип к закрытой двери в гараж. Ноги сами понесли его вперёд. Он дёрнулся, уже почти схватился за ручку, но отшатнулся, будто обжёгшись. «Не смей искать меня». Приказ висел в воздухе, физически ощутимый и сковывающий волю. Но как он мог просто ждать и сидеть, сложа руки? Сдавленно сглотнув неприятный ком в горле, он с силой, преодолевая внутреннее сопротивление, схватил ручку и распахнул дверь. И замер на пороге, ошеломлённый открывшейся сценой. В нескольких метрах от него, за рулём уже заведённого внедорожника, на котором они ездили к ветеринару, сидел Джисон. Бама уже сидел на пассажирском сиденье, высунув язык, а сумки были заброшены на заднее сиденье. Минхо почувствовал, как внутри поднимается противоречивое, душащее чувство. Как он мог? Как он мог вот так просто взять и уехать? Исчезнуть из его жизни на целую неделю, оставив его в этом пустом особняке, отдающим эхом одиночества? В этот момент массивные автоматические ворота гаража с тихим гулом поползли вверх, открывая путь на улицу, в утренний свет, в свободу. Машина плавно тронулась с места, даже не задержавшись ни на секунду. Альфа остолбенел, не в силах пошевелиться, провожая взглядом исчезающие вдали задние огни своего собственного автомобиля. Своего автомобиля, в котором уезжал его омега. И что теперь делать? Вопрос повис в пустом гараже, не находя ответа. Пока что всё, что оставалось Ли Минхо — доминантному альфе, хозяину положения — так это смириться и бессильно проводить взглядом уезжающую машину, увозящую с собой последние обломки его иллюзий о контроле. После того дня работа, некогда бывшая для Минхо неприступной крепостью, где он чувствовал себя полновластным хозяином, теперь превратилась в самую настоящую пытку. Нет, это было слишком мягко сказано. Ему хотелось сгореть на месте, испепелиться дотла от жгучего стыда! Виной всему была она — метка. Яркая, не зажившая до конца, откровенно красовавшаяся на его шее, будто выжженное клеймо позора. Метка омеги. Ни у кого — он мысленно кричал это слово, сжимая кулаки под столом, — ни у кого, блять! — из его альф- или бета-сотрудников, партнёров по бизнесу, да просто знакомых, не было такого унизительного знака. В их мире устоявшиеся, незыблемые правила диктовали: только альфа может поставить метку омеге. И только по очень большой любви, что случалось раз в столетие и тут же обрастала легендами, альфа мог позволить омеге поставить на себе метку. А тут могущественный, доминантный альфа, Ли Минхо, ходил с меткой, которую в гневе влепил в него его же омега, ещё вчера бывший тихой и послушной тенью! Это был не просто позор. Это был крах всей его репутации, насмешка над самим понятием его власти. Он сидел в своëм кабинете и чувствовал, как каждый его нерв оголён и напряжён до предела. Он видел украдкой брошенные взгляды, быстрые, как уколы, слетавшие с сотрудников, когда он проходил по коридорам. Он слышал приглушённые, давящиеся хихиканья, прикрываемые папками с документами и экранами мониторов. А на деловых переговорах партнёры, едва скрывая ядовитые ухмылки, отпускали двусмысленные шуточки, тыкали глазами в его шею, и их взгляды говорили красноречивее любых слов: «Смотрите-ка, его сломали и посадили на цепь». Он честно пытался держать голову высоко. Впивался взглядом в отчёты, стараясь игнорировать шепотки за спиной, эти колкие, ядовитые иголочки, которые впивались ему под кожу, причиняя не физическую, но куда более страшную боль — боль его гордости, его альфа-достоинства, растоптанного и выставленного на всеобщее посмешище. Он чувствовал себя уязвимым и униженным, как никогда прежде. Его безупречный, выстроенный годами образ уверенного в себе человека трещал по швам, рассыпаясь в прах перед лицом всего его окружения, которое теперь открыто тыкало в него пальцем и издевалось над ним из-за этого клейма на его шее, этого яркого доказательства, что он, Ли Минхо, находится под каблуком — под контролем — омеги. Всю неделю он не находил себе места. Его мысли предательски возвращались к телефону. Он видел периодические списания с его кредитных карт — то в мебельном магазине, то в хозяйственном, то в бутике одежды. Он отслеживал через специальное приложение перемещения своего внедорожника — своего, чёрт возьми, автомобиля! — по городу. Сначала маршрут казался хаотичным, но постепенно стала вырисовываться картина. Джисон не сбежал. Он обустраивался. Обустраивал себе новое гнездо где-то на окраине, скупая всё необходимое для жизни: мебель, бытовую химию, одежду, продукты. А между этими «хозяйственными делами» — остановки в кафе, ресторанах, торговых центрах. Он жил. Жил полной, свободной жизнью на его деньги. И вот, ровно через неделю, вечером, Джисон вернулся. Минхо, сидя в гостиной и бесцельно листая каталог, ждал его возвращения с напряжением, достойным легендарного Хатико. Внутри клубилась странная, нервная смесь предвкушения и тревоги. Он услышал, как пиликнула входная дверь, открылась и закрылась. Его сердце ёкнуло. Он обернулся и наконец увидел его. Но Джисон прошёл по холлу, не замедляя шага. Он нёс на руках счастливого, повидавшего виды Баму и вёл за собой тележку с сумками. Он прошёл мимо, не удосужившись бросить на Минхо даже взгляда, не проронив ни единого слова. Просто прошёл, как будто альфа был частью интерьера — дорогой, но абсолютно неинтересной. — Не понял, — пробормотал Минхо в тишину, оставшуюся после омеги. Он почувствовал себя абсолютно проигнорированным, невидимым. Он не выдержал. Жгучее желание всё выяснить, сорвать с него эту маску равнодушия, заставило его сорваться с места и последовать за ним. Между ними висели тонны невысказанных вопросов, море недопонимания, и Минхо тонул в нём. Он быстрыми шагами поднялся на третий этаж и без стука вошёл в комнату Джисона. Тот уже разбирал сумки, со спокойной, методичной эффективностью раскладывая покупки по полкам. Бама вился вокруг его ног, радостно виляя хвостом и делая вид, что помогает. Картина была до невозможности мирной и обыденной. Альфа замер в дверном проёме, словно вкопанный, наблюдая за размеренными движениями Джисона. Каждое движение омеги — аккуратное раскладывание вещей, лёгкое поглаживание Бамы по голове — отдавалось в нём глухим эхом недельного отсутствия, которое ощущалось как вечность, проведённая в вакууме тишины и неопределённости. Он пытался подобрать слова, найти те единственные, что смогли бы разрушить стену между ними, но они, тяжёлые и неуклюжие, застревали комом в горле, превращаясь в немое напряжение, витавшее в воздухе. — В чём дело? — наконец выдавил он из себя, и его голос прозвучал непривычно сдавленно, выдав едва сдерживаемое беспокойство, что клокотало у него внутри. Джисон, сидевший в тот момент на полу среди разложенных покупок, поднял голову. Его взгляд, встретившийся с взглядом Минхо, был настолько отстранённым и полным такого немого вопроса «чего тебе?», что альфа почувствовал себя полным идиотом, нарушившим чьё-то личное пространство. — Не понял, — теперь уже говорил Джисон, и его голос был ровным, спокойным, будничным, словно они обсуждали погоду за окном, а не недельное исчезновение. Прилив жгучего раздражения прокатился по жилам Минхо. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, а в теле зародился инстинктивный порыв схватить его, встряхнуть, заставить выйти из этого абсолютного спокойствия, словно тот познал дзен, выбить из него хоть какую-то эмоцию, кроме равнодушия. Но он с силой подавил в себе этот импульс, заставив себя сделать глубокий, неуверенный вдох. — Ты исчез на неделю. Без какого-либо объяснения, — проговорил он, и в его словах прозвучала не столько ярость, сколько недоумение и съедающая изнутри тревога. Джисон коротко и раздражённо цыкнул и закатил глаза с таким видом, будто объяснял совершенно очевидные вещи. — Во-первых, я предупредил, что уеду дышать свободным воздухом. Во-вторых, я вернулся ровно через неделю, как и обещал. В-третьих, я не исчез, — он сделал паузу, подчёркивая свою правоту, — ведь специально использовал твои кредитки, чтобы ты видел, где я. Это он ещё не знал, что Минхо следил за машиной. И после недолгого, тяжёлого молчания Джисон добавил, как бы между прочим: — Ах, да, налички у тебя больше нет. С этими словами он вытащил из кармана своей толстовки знакомый кожаный кошелёк Минхо и небрежным движением кинул ему. Альфа поймал его на лету, ощутив непривычно лëгкий вес в ладони, и удивлённо распахнул глаза. Внутри него копошилось неприятное, холодное недоверие, смешанное с шоком от такой наглой откровенности. — Ты потратил всю наличку?! — его вопрос прозвучал резко и почти обвиняюще. — Не совсем так, — Джисон вздохнул, и в его голосе вдруг появилась несвойственная ему усталость. Он сделал паузу, будто взвешивая, стоит ли доверять альфе, но затем продолжил, и его тон стал чуть мягче и почти исповедальным. — Я ездил к папе. Немножко обустроил его квартиру, поводил его по местам, куда бы он сам никогда не пошёл из-за своего финансового положения, а потом оставил ему всю наличку из твоего кошелька, чтобы я мог не так сильно переживать за его дальнейшее существование. По выражению лица Джисона, по прямой, честной линии его взгляда было видно — он говорил чистую правду. Минхо почувствовал, как колючее недоверие внутри него начало потихоньку отступать, уступая место сложному, противоречивому чувству. Его сердце, прежде закованное в лёд, неожиданно дрогнуло и смягчилось при мысли о том, что Джисон, этот вечный бунтарь, заботился о своём папе, пытаясь хоть как-то скрасить его трудное положение. Он сжал кошелёк в руке, ощущая странную смесь беспокойства и… вины. Да, вины! Она подкралась тихо и неожиданно, как песец. — Я подумал, что у тебя есть сбережения, да и заработаешь ты себе ещё, — тихо и спокойно, без привычных колкостей или вызова, продолжил Джисон. — Я решил побыть немного Робином Гудом и помочь твоим кошельком своему нуждающемуся папе. Его слова висели в воздухе — тихие, лишённые защитной агрессии, и от этого они казались особенно весомыми и искренними. — Ну да, у меня есть сбережения, — наконец ответил альфа, и его собственный голос прозвучал непривычно спокойно, без тени былой ярости. Не было никаких причин ни спорить, ни злиться. Не сейчас. — Так что всё в порядке. Он отвернулся, делая вид, что рассматривает что-то за окном, пытаясь скрыть своё внутреннее замешательство от этой бури противоречивых эмоций. Недовольство от самоуправства смешивалось с неподдельной симпатией к его поступку, а где-то глубоко внутри шевелился лёгкий, но оттого не менее острый укол раскаяния. Он вдруг осознал, что недооценил глубину его привязанности к близкому человеку и желание позаботиться о нём, даже если для этого приходилось идти на крайние, отчаянные меры. И в этой отчаянности была своя, горькая правда. Минхо повернул голову обратно к Джисону, его взгляд скользил по его силуэту, пытаясь прочитать в этой новой, непривычно спокойной позе хоть какие-то знакомые черты прежнего, яростного омеги. Воздух, пропитанный их смешанными запахами — терпкой дикой облепихой и дорогим, выдержанным бурбоном, — казалось, наконец-то перестал вибрировать от былого напряжения. — Но в следующий раз, — произнёс Минхо, тщательно подбирая слова, ощущая, как в груди борются ревнивое недовольство и трезвое понимание, — когда ты будешь планировать нечто подобное, сделай мне одолжение — предупреди. Хотя бы. Он произнёс это, уже с болезненной ясностью понимая, что отныне Джисон будет обладать свободой, которую он сам же ему и вернул — пусть и таким радикальным способом. Внутри него бушевала буря противоречивых чувств: желание высказать всё накопленное за неделю недовольство, вернуть себе иллюзию контроля, и в то же время — странная, новая осторожность, нежелание разрушать этот хрупкий, только что установившийся мир. — Прости, — вдруг произнёс Джисон, не поднимая глаз от разбора вещей. — Я слишком долго ждал хотя бы немного свободы для своих действий и торопился. Неужели Джисон сказал «прости»? Минхо мог только удивлённо моргать, ощущая, как его разум отказывается обрабатывать это неожиданное извинение. Все едкие, заготовленные ответы застряли комом в горле. У него просто закончились слова. Он ожидал чего угодно — нового взрыва ярости, ледяного молчания, колкости, — но только не этого тихого, искреннего раскаяния. Джисон, не обращая внимания на его ошеломление, продолжил раскладывать вещи по полочкам, его движения были удивительно размеренными и мирными. Минхо же, прикованный к дверному косяку, наблюдал за ним, чувствуя нарастающее недоумение. Эта тихая, домашняя сцена была настолько чужда их привычным отношениям, построенным на приказах, сопротивлении и отчаянном противостоянии, что казалась почти сюрреалистичной. Атмосфера в комнате была зыбкой, хрупкой, но на удивление спокойной. Минхо наконец не выдержал и прервал молчание, больше не в силах держать в себе этот жгучий вопрос: — Что с тобой случилось за эту неделю? — его голос прозвучал глухо, выдавая всё его смятение. — Ты стал таким спокойным. Омега, стоявший у шкафа со стопкой одежды в руках, замер на секунду. Он не обернулся, спросив в пространство: — А ты как думаешь? Альфа нахмурил брови, чувствуя, как внутри снова закипает раздражение от уклончивости. — Как я думаю? — его тон стал напряжённым и оборонительным. — Откуда мне знать, что происходит в твоей голове? Джисон шумно выдохнул, словно смирившись с необходимостью объяснений. Он аккуратно закрыл дверцу шкафа, взял стул, поставил его прямо посреди комнаты и указал на него выразительным жестом. — Присаживайся. Будем разговаривать. Сам он присел на край своей кровати, приняв расслабленную, но собранную позу. Минхо с подозрением посмотрел на предложенный стул, ожидая какого-нибудь подвоха и скрытой насмешки. Но после недолгого, тяжёлого колебания он всё же сделал несколько шагов вперёд и опустился на стул и скрестил руки на груди в защитном жесте, не сводя с Джисона пристального, изучающего взгляда. Джисон сидел напротив, спокойный и невозмутимый. Он несколько мгновений молчал, уставившись в какую-то точку на полу, собираясь с мыслями, а затем начал говорить. Его голос был ровным, без тени истерики или обвинений, и от этого каждое слово обретало невероятный, сокрушительный вес. — Ты больше месяца силой удерживал меня в этой комнате. Периодически приходил и буквально насиловал — как физически, так и морально. Потом, когда тебе это показалось недостаточным, ты решил поставить на мне метку, чтобы я делал всё беспрекословно. — Он сделал небольшую, но очень выразительную паузу, давая этим словам проникнуть в самое сознание Минхо. — Потом показалось и этого мало. Так как я по-прежнему предпочитал Баму тебе, ты решил, что заставить меня любить себя — это хорошая идея. Но я, видимо, стал слишком послушным для тебя. Это вновь не устроило тебя, и ты решил вернуть прежнего меня. — Джисон медленно поднял глаза и встретился взглядом с Минхо. И в его глазах не было ни злобы, ни осуждения — лишь усталая, горькая ясность, чего альфа как раз меньше всего ожидал увидеть. — На этот раз я не стал ждать от судьбы подарков и сделал решительный шаг, сделав на тебе свою метку. Уверен, другие альфы над тобой усмехались, но я просто уже не видел другого варианта. Я очень хотел вырваться из этого плена. Но в отличие от тебя, я не конченый мудила. Поэтому вернулся обратно к тебе в надежде на нормальный разговор. Минхо слушал, и с каждым произнесённым словом внутри него нарастало чувство изумления и душащей его вины. Его внутренний голос, обычно такой уверенный и надменный, теперь неистово осуждал его собственные действия, выставляя их в самом неприглядном, жестоком свете. Каждое слово Джисона било ссилой кузнечного молота, попадая точно в солнечное сплетение, заставляя с невыносимой ясностью осознать, насколько глубоко он погряз в болоте своих эгоистичных желаний и чудовищных поступков. Он тихо, сдавленно вздохнул, пытаясь справиться с тяжестью этого груза, который давил на него всей своей массой. — Пожалуйста, — его голос прозвучал тихо, почти с мольбой, прерывая долгую, тяжёлую тишину. — Дай мне объясниться. Пожалуйста, позволь мне объяснить свои поступки. По крайней мере, попытаться. — Да, давай, — просто сказал Джисон, устроившись по-турецки на кровати, и приготовился слушать. Его поза была открытой, и в ней читалась готовность услышать всё, без гнева, но и без снисхождения. И на Минхо навалилась огромная, невероятная тяжесть ответственности за свои действия и ожидания этого объяснения, которое теперь казалось таким ничтожным и жалким перед лицом услышанной правды. Альфа сделал глубокий, немного дрожащий вдох, собирая разрозненные, пульсирующие мысли в единый, трудный, но необходимый поток. Его взгляд, тяжёлый и полный невысказанной боли, был прикован к омеге, сидевшему перед ним — тихому, внимательному и непроницаемому. — С самой первой нашей встречи, — начал он, и его голос прозвучал низко, с непривычной хрипотцой, — я почувствовал в тебе что-то, что сразу же впилось в меня когтями. Ты пробудил во мне не просто желание. Это была жажда. Жажда владеть тобой, поглотить, сделать частью себя. Твой запах — эта дикая, терпкая облепиха, твой голос, каждый твой вздох, даже звук твоего сердцебиения — всё в тебе сводило меня с ума, лишало рассудка. Я чувствовал чрезмерное влечение, что границы между «хочу» и «должен» стёрлись. Я перестал контролировать свои действия. Я хотел тебя. Всего и сразу. Минхо остановился на мгновение, его горло сжал спазм. Внутри него бушевала гражданская война — инстинкты против проблесков осознания, одержимость против зарождающегося стыда. — Когда ты впервые стал сопротивляться… — он продолжил, и в его голосе прозвучала отголоска первобытной ярости, — что-то во мне… вспыхнуло. Я стал грубее, жёстче. Я пытался подавить эту дикую искру в тебе, сломать её. Я видел лишь один путь — заставить тебя подчиниться. Чтобы ты принадлежал мне полностью — без остатка, без права на собственные мысли, без намёка на волю. Мои инстинкты доминантного альфы затмили разум, они заглушили всё остальное. Я не видел других вариантов, кроме как держать тебя под контролем. Любой ценой. Ты стал для меня наркотиком, от которого я не мог отказаться, дозу которого приходилось постоянно увеличивать. Ты стал моей навязчивой идеей. Моей собственностью. Блики мягкого света от лампы скользили по его лицу, выхватывая из полумрака резкие, напряжённые черты, на которых сейчас, как на карте, читалась вся история их борьбы — ярость, боль, желание, растерянность. — И когда я поставил на тебе метку… — его голос дрогнул, и он на миг закрыл глаза, словно вновь ощущая тот миг мнимого триумфа, — для меня это было как знак окончательной победы. Ты был мой. Навеки. Это было выжжено на коже, в крови. Это должно было стать железной гарантией того, что ты никогда не покинешь меня, даже не посмеешь подумать о том, чтобы отвернуться. Он замолчал, сглотнув ком вины и стыда, подступивший к горлу. Признание давалось ему невероятно тяжело, каждое слово было похоже на вырывание занозы. — А после, когда ты стал таким послушным, — он произнёс это почти шёпотом, — это… напрягло меня. Даже испугало. Я не ожидал такой абсолютной и безропотной покорности. Я ждал, что ты будешь бороться хотя бы из последних сил, что хоть искра твоего прежнего «я» останется. Но ты не делал ничего. И это выбило у меня почву из-под ног. Я оказался в полном замешательстве. Он снова сделал паузу, слова давались ему с таким трудом, будто он вытаскивал наружу самые тёмные и постыдные тайны своей души, впервые озвучивая их вслух. — Я начал сомневаться. Во всём. В своих решениях, в своей слепой одержимости тобой. Ты перестал быть для меня вызовом, тем огнём, который заставлял моё сердце биться чаще. Ты стал слишком покорным, слишком податливым. И я не знал, что с этим делать. — Он снова вздохнул, глубоко и прерывисто, прикрыв глаза, пытаясь усмирить бурю эмоций, клокотавших внутри. — А потом я решился на эксперимент. Последний, отчаянный. Я хотел посмотреть, что будет. Вернётся ли хоть что-то, если я попытаюсь вернуть тебя назад. К тому сильному, независимому, дерзкому Джисону, который когда-то посмотрел на меня с такой ненавистью и вызовом, что у меня перехватило дыхание. И ты отреагировал. Ты вернулся. В комнате повисла тишина, густая и напряжённая. Затем Джисон нарушил её, и его голос прозвучал на удивление мягко, без намёка на осуждение или язвительность: — И какой же я тебе больше нравится? Минхо снова вздохнул, ощущая, как внутри него с новой силой разгорается знакомая борьба — между инстинктом собственника и тем новым, робким, непонятным чувством. — Я не знаю, что мне больше нравится, — он выдохнул это с потрясающей, горькой искренностью, глядя прямо в глаза Джисона, не прячась больше. Это была правда, обращённая и к омеге, и к самому себе. — Каждый вариант — это ты. И я хочу тебя таким, какой ты есть. Но я также чувствую, что нуждаюсь во власти. В контроле над тобой. Это голос во мне, который я пока не могу заглушить. Как альфа над омегой. — Ясно, — ответил Джисон, и в его голосе не было ни гнева, ни разочарования, лишь какая-то глубокая, неопределённая принятость. Он отвел взгляд в сторону, уставившись в тёмное окно, в своё собственное отражение и ночь за ним, оставив Минхо наедине с гулким эхом его собственных честных, таких уязвимых слов. Тишина повисла в комнате тяжёлым, плотным полотном, и Минхо молчал несколько долгих секунд, ощущая её вес на своих плечах. Его ум, обычно такой быстрый и находчивый, сейчас лихорадочно искал хоть какие-то слова, хоть малейшую зацепку в этом море искренности и боли. Наконец, сквозь почти физическое сопротивление, наружу прорвался вопрос, что грыз его изнутри все эти долгие дни: — Ты злишься на меня? — его голос прозвучал тихо и сдавленно, выдавая ту уязвимость, которую он так тщательно скрывал за завесой власти и гнева. Джисон, не отрывая взгляда от тёмного квадрата окна, в котором смешивались их бледные отражения и безразличная ночь, коротко кивнул. — Естественно, — прозвучало просто и без эмоций. Да, он злился. Это была аксиома, не требующая доказательств. Минхо тихо, почти бесшумно выдохнул, ощущая, как этот ожидаемый, но всё равно болезненный ответ впивается в самое сердце. Но вместе с болью пришло и странное облегчение — от того, что не последовало новых вспышек ярости, и того, что они всё ещё говорили. Он продолжал аккуратно подбирать слова, осознавая, насколько непривычно и… приятно было вести этот диалог без привычных криков, без сметающей всё на своём пути истерики, без попыток подавить или сломать. Здесь и сейчас звучали только их голоса и горькая, неприкрытая правда. — Я понимаю, — начал он снова, и в его голосе послышались нотки незнакомого ему самому смирения. — Я понимаю, что полностью заслужил твоё недовольство. Я поступил ужасно с тобой. Отвратительно. Я пытался контролировать каждый твой вздох, подчинить себе каждую твою мысль, взять в свои руки бразды правления не только над твоим телом, но и над твоими чувствами. — Он сделал паузу, с трудом подбирая выражения для тех тёмных глубин, в которые он опустился. — Где-то в глубине души я знал, что это неправильно. Но мой инстинкт альфы, этот дикий, слепой зверь внутри меня, взял верх над разумом. Он заглушил всё остальное. И здесь, в тишине комнаты, под спокойным, ничего не выражающим взглядом Джисона, ему вдруг захотелось оправдаться. Не для него — для себя. Объяснить, а не извинить. Но Минхо тоже можно понять, — настойчиво звучал у него в голове внутренний голос, ища лазейку. Ведь всех альф в этом мире с пелёнок воспитывали с одной-единственной установкой: они — сильные, они — вершители судеб, они должны подчинять себе омег, ломать их, если потребуется. Это — порядок вещей. Естественный ход событий. Конечно, где-то там существовали исключения — слабые, сентиментальные, те, кто шёл против системы. Но Минхо никогда не был в их числе. Он был продуктом своей среды, своим отражением, идеальным воплощением воли сильного. Но за всё то время, что Джисон был слишком послушным — той тихой, пугающей, безжизненной куклой, — а потом и за ту долгую неделю, что он отсутствовал, в душе Минхо произошёл тихий, но настоящий переворот. Он осознал, что готов на уступки, компромиссы. На то, чтобы пересмотреть «естественные» порядки. Всё это — лишь бы живой, настоящий, дышащий Джисон, со своим огнём, своей злостью и правдой, был рядом. Эта мысль была одновременно пугающей и освобождающей. Тишина в комнате повисла плотной, но уже не враждебной завесой, сквозь которую пробивался лишь скупой свет и смешанный аромат их душ. Минхо, всё ещё пытаясь совладать с грузом откровений Джисона, сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями. — Пока тебя не было всю эту неделю, — начал он, и голос его, обычно твёрдый и властный, теперь звучал приглушённо и с непривычной осторожностью, — я понял кое-что важное. Джисон медленно перевёл на него взгляд. В его глазах читалось недоверие, но и тусклый огонёк мерцающего в глубине любопытства. — И что же? — спросил он ровным тоном без намёка на насмешку. — Я понял, насколько ты... насколько много ты значишь для меня, — слова давались Минхо нелегко, будто он признавался не только Джисону, но и самому себе в чём-то сокровенном и ранимом. Его голос стал мягче, почти шёпотом. — Твоё отсутствие оставило внутри пустоту. Такую тихую и ледяную. Я постоянно беспокоился. Не мог перестать думать о тебе. Я понял, что хочу, чтобы ты был рядом. — Он замолчал, переводя дух, чувствуя, как с каждым сказанным словом с него спадает камень, но одновременно нарастает страх снова сказать что-то не то. — Но я также осознал, что не могу и не должен держать тебя в клетке. Ты нуждаешься в свободе. Ты дышишь ею. — Да уж, — Джисон тихо хмыкнул, и в уголке его губ дрогнула едва заметная усмешка. — Сколько, однако же, времени тебе понадобилось, чтобы дойти до этой простой истины. Это прозвучало как констатация факта, слегка приправленная снисходительностью, и Минхо почувствовал знакомый укол раздражения. Он цыкнул и нервно взъерошил пальцами волосы на затылке, смиряя порыв ответить резкостью. — Что ж, видимо, я не самый проницательный, когда дело доходит до отношений, — он с силой выдохнул, признавая это. — Но я всё ещё альфа, помнишь? Моей природе сложно противостоять инстинкту — контролировать, защищать, владеть. Порой это сильнее меня. — Не переживай, — уголки губ Джисона дрогнули в лёгкой заговорщицкой полуулыбке. Он поднял руку и указательным пальцем коснулся собственной шеи, там, где скрывалась его метка. — Я теперь знаю, как усмирять твои инстинкты. При этом жесте, при этом намёке Минхо почувствовал, как внутри у него что-то сжимается и одновременно переворачивается. Его собственная рука непроизвольно потянулась к шее, к тому месту, где теперь навсегда остался след этого омеги — его запах, его метка. Кожа под пальцами едва ощутимо пульсировала. — Это не так просто, как тебе кажется, — пробормотал он, и в его голосе вдруг проскользнули нотки детской обиды, словно он был ребёнком, которого несправедливо наказали. — Мой инстинкт будет снова и снова пытаться взять верх. Ты понимаешь это, да? Это битва, которая не закончится никогда. — Конечно, понимаю, — Джисон сохранял спокойствие, и его голос был подобен ровной воде. — Но ты ведь можешь хотя бы иногда прислушиваться не к нему, а к голосу разума? Можешь попытаться сначала договориться со мной, прежде чем слепо подчинять? Минхо на мгновение отвел взгляд в сторону, фыркнув. Он смотрел в стену, но видел правду в словах Джисона. Да, он должен был стараться. Ради них. Он кивнул, возвращая взгляд на омегу. — Я попробую, — пообещал он, и в этих двух словах был вес целой клятвы. Тогда Джисон поднялся с кровати. Он сделал несколько шагов, подойдя к Минхо, всё ещё сидящему на стуле. Теперь омега стоял перед ним, и Минхо вынужден был смотреть на него слегка снизу вверх. Эта перемена ракурса и внезапная близость заставили его сердце учащённо забиться в груди, посылая по жилам трепетную волну смятения и, странным образом, надежды. — Давай попробуем начать всё сначала? — предложил Джисон, и его голос прозвучал как свежий ветер, сметающий пыль прошлых ошибок. Минхо вздрогнул от прямого вопроса, исходящего от Джисона тепла и его смелого взгляда. Он посмотрел вверх, в эти глаза, которые теперь видели его насквозь, и почувствовал, как лёд в его душе начинает таять. — Да, — ответил он твёрдо, поднимая голову выше, чтобы встретить его взгляд на равных. — Я готов. Попробуем начать заново. На лице Джисона расцвела самая что ни на есть настоящая, лучистая улыбка. Он уверенно протянул руку, как делают при первой встрече. — Привет! Меня зовут Хан Джисон. Мне 23 года, и я омега. Минхо на секунду замер, его взгляд перебежал с лица Джисона на его открытую ладонь. Это был жест доверия, мирный договор, предложенный после долгой войны. Затем он, наконец, сделал ответное движение — его пальцы сомкнулись вокруг руки Джисона в твёрдом, но не сокрушающем рукопожатии. Ладонь омеги была тёплой и удивительно родной в его руке. — Привет, — он тоже позволил себе небольшую, сдержанную улыбку, впервые за долгое время чувствуя её естественной. — Меня зовут Ли Минхо. Мне 26 лет, и я альфа. Он не сразу отпустил его руку, продолжая держать её в своей, ощущая исходящее от этого простого жеста тепло и хрупкий, но настоящий луч надежды — на то, что их будущее может быть не просто светлым, а общим.