Заклятье 845-го

Лилит. Тишину в комнате разорвал резкий скрип открывающегося окна. Прежде чем я успела среагировать, в проёме возникла фигура в капюшоне и с размаху ввалилась внутрь, сметая пустую кружку со столика. — Нашла! — прошипела Ангелина, срывая капюшон. Её лицо, освещённое лунным светом, было искажено яростью. — Сидишь тут, в своей скорлупе, и тихо гниешь! Посмотри на себя! Она схватила меня за плечи, с силой встряхнула. Моё тело безвольно болталось в её хватке. — Оставь меня, — выдавила я, пытаясь вывернуться. Голос звучал хрипло и безнадёжно. — Ты не поймешь. Ты не знаешь, что она сделала... — Она. Эта тварь тупая. — Ангелина фыркнула, отпустила меня, и я едва удержалась на ногах. — Я знаю всё, что нужно! Знаю, что она втирается в доверие к Эрвину, строит глазки Жану, а Ханджи вообще считает её вторым пришествием! И знаю, что ты, самая сильная из нас, просто сдалась! — Ты ничего не понимаешь! — голос сорвался на крик, и в глазах помутнело от накативших слёз. — Он... он учил её заваривать чай! Тот самый! Наш! Я выпалила это, чувствуя, как снова разрывается та рана, что едва затянулась. Ангелина на секунду замерла, и в её глазах мелькнуло нечто большее, чем гнев — понимание. Жестокое и безжалостное. — Блять, — тихо выдохнула она. — Ну конечно… Тебе больно. По-другому такие не умеют. Она сделала шаг вперёд, её взгляд стал пристальным, колющим. — И что? Ты решила, что всё кончено? Что Леви, тот самый циничный ублюдок, который десятилетия никого не подпускал ближе чем на пушечный выстрел, вдруг за неделю разрешил какой-то стерве из Военной Полиции залезть к себе в душу? Ты действительно в это веришь? — Я видела своими глазами! — прошептала я, отступая к стене. — Его руки... он поправлял её пальцы... — Ты видела то, что она хотела что бы ты видела! — Ангелина крикнула прямо мне в лицо. — Она играет, Лилит! Играет грязно и тонко! А ты, дура… Ты просто легла и подставила горло. Твоя война не с Леви! Твоя война с ней! Так воюй, чёрт возьми! Встань и дерись! Она ткнула пальцем мне в грудь, и это было больно. — Но... он даже не пришёл сегодня, — голос снова предательски дрогнул. — Он оставил меня одну. — А ты что сделала? — Ангелина склонила голову набок, её взгляд стал язвительным. — Ты неделю пряталась здесь, как испуганный зверёк. Ты захлопнула дверь и ждала, что он будет её вышибать? Он — Леви. Он не будет ломиться в закрытую дверь. Он будет стоять снаружи и ждать, пока ты не перестанешь дурить. Или пока не умрёшь. Похоже, ты выбрала второй вариант. Её слова жгли, как раскалённое железо. Но где-то в глубине, под толщей апатии и боли, что-то шевельнулось. Что-то упрямое и знакомое. — Она забрала всё, — сказала я уже тише, без прежней истерики. — Она НИЧЕГО не забрала! — Ангелина ударила кулаком по столешнице, и пустая кружка подпрыгнула. — Потому что забрать можно только то, что отдают! Ты что, отдаёшь? Ты отдаёшь ей своего мужчину? Своё место? Свой дом? Свою силу воли в конце концов? Она выдохнула, откинув с лица выбившуюся кудрявую прядь волос. — Если ты сейчас не встанешь и не покажешь этой мрази, кто здесь настоящая хозяйка, то она и правда всё заберёт. И я буду следующей. Потому что она не остановится на тебе. Она посмотрела на меня — долгим, тяжёлым взглядом потому что мы обе понимали. Она тоже боится. — Выбор за тобой, Лилит. Лежать дальше, пока она не вынесет тебя вместе с мусором. Или встать и напомнить всем, в том числе и своему капитану, кто ты такая. Верховная ведьма. А не жалкая девка. Не дожидаясь ответа, она развернулась, ловко перекинула ногу через подоконник и растворилась в ночи, оставив меня одну в звенящей тишине, с её словами, которые жгли изнутри сильнее любой магии. Её слова — «воюй» — повисли в воздухе, но не зажгли огонь, а упали в ледяную пустоту внутри меня. Она не понимала. Никто не понимал. Медитация. Единственный путь. Я погасила свечу. Села на пол, скрестив ноги, отсекая мир.«Духи. Тени. Что за тварь пришла в наш дом?» Холод. Шевеление. Шёпот обрывков мыслей.«...с моря... орёл и кабан... её знак...»«...Марли... она из Марли...»«...ищет дьявола... ищет ведьму...»«...знает тебя... но не знает о второй... о Солнечной Сестре...» Ледяная уверенность пронзила меня. Марли. Шпионка. Знает обо мне. Не знает об Ангелине. Но найдёт. Чтобы использовать наши силы. Я действовала быстро и беззвучно. Ритуальный кинжал. Чёрный шнур. Дом Ангелины с Эрвином. Она спала, безмятежная. Я присела на край кровати, положила кинжал ей на грудь, обвила наши запястья шнуром. «Духи, слушайте. Я отрекаюсь от дара, переданного сестре. Сила, что течёт в ней, да вернётся ко мне. Пусть узы расторгнутся. Пусть станет она пустой чашей, невидимой для взоров». Боль. Разрыв. Серебряная нить, связывавшая нас, оборвалась. Ангелина побледнела, дыхание сперлось на миг, но выровнялось. Теперь она была просто человеком. В безопасности. В своей комнате я надела мантию, собрала мешок. Перо заскрипело по клочку бумаги. Я не могла написать правду. Любая записка могла попасть в чужие руки. Скомпрометировать их всех. Слова были ножом, который Вивьен могла обратить против них. Я писала обманом, прикрываясь болью, которую все и так видели.

Леви.

Я не могу. Всё что было между нами…

Она осквернила. Я не могу дышать этим воздухом. Не ищи. Это конец.

Салем с тобой. Прости.

„Твоя ведьма“

Пусть подумает, что я сбежала из-за ревности. Из-за слабости. Это было лучшее прикрытие. Это отводило от них подозрения. Пусть Вивьен думает, что её план сработал, что она меня сломала. Это давало им время. Я положила записку на свою подушку. Прикоснулась к морде Салем. — Оставайся. Охраняй его. И вышла в ночь. Лес поглотил меня. Я была приманкой. И оружием. Одна. Лес жил своей ночной жизнью, незнакомой и безразличной. Ветви цеплялись за мантию, как цепкие пальцы, корни норовили подставить подножку. Я шла, не оглядываясь, заглушая внутреннюю дрожь ритмом шагов. Каждый шаг — дальше от него. Каждый вдох ледяного воздуха — прочь от дома. Я шла несколько часов, пока силы не начали покидать меня. Ноги подкашивались, веки слипались. Найдя небольшой овраг, скрытый завесом из плюща, я забралась под его навес. Ритуал с Ангелиной и бегство истощили меня. Сознание уплывало, и на этот раз никакие медитации не могли удержать его.

***

Я стояла в знакомом кабинете. Полки с книгами, карты на стенах, запах старой бумаги и воска. Эрвин стоял у своего стола, его спина была ко мне повернута. Но я знала — это сон. Призрачный отголосок моего беспокойства. — Она ядовитая змея, Эрвин, — сказала я, и мой голос прозвучал эхом в пустоте сна. — Ты должен её изгнать. Он обернулся. Его лицо было усталым, но взгляд — твёрдым, каким я помнила его в лучшие времена. — Подозрения — не доказательство, Лилит, — произнёс он, и его слова были точь-в-вёрдтыми, как в реальности. — Она эффективна. Дисциплинированна. Её методы... жёстки, но дают результат. — Результат — это развал корпуса изнутри! Она стравливает нас друг с другом! — А разве не ты сама устранилась от всех? — парировал он, скрестив руки на груди. — Не ты запираешься в своей комнате, отказываешься от обязанностей? Кто на самом деле сейчас вредит корпусу, Лилит? Его слова-удар пришлись точно в больное место. Так оно и выглядело со стороны. Сумасшедшая ревнивая ведьма, которая мешает работе. — Ты слепой старый дурак! — выкрикнула я, и стены кабинета задрожали. — Она убьёт тебя первой, когда ты перестанешь быть полезен! Он покачал головой, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на разочарование. — Я не могу строить стратегию на призраках и намёках. Принеси мне факты. Или вернись и выполняй свой долг. Он повернулся к карте на стене, отрезав меня от своего внимания. Картина поплыла, распадаясь.

***

Я стояла на краю обрыва. Внизу бушевало море, и его солёные брызги долетали до моих губ. Передо мной стояла она. Вивьен. Но не та, что притворялась учёной. Она была в форме офицера Марли, её светлые волосы развевались на ветру. — Беги, беги, маленькая ведьма, — сказала она, и её голос был сладким, как яд. — Беги, как кролик. Ты идеальная приманка. Ты отвела их от себя. Но ты забыла одну вещь. Она сделала шаг вперёд. — Он никогда не перестанет искать тебя. Этот человек-загадка. Он снесёт весь этот лес до основания, но найдёт тебя. А найдя... он приведёт тебя прямо ко мне. Ты — ниточка, что приведёт меня к нему. К Сильнейшему. И тогда я заберу вас обеих. Она протянула руку, и в её ладони лежал смятый листок — моя записка Леви. — Спасибо за признание в слабости. Это сделает его только уязвимее. Она разжала пальцы, и ветер подхватил записку, унося в тёмные воды. Я попыталась шагнуть назад, но край обрыва осыпался под ногами. Я падала в чёрную, солёную пучину, а её смех звенел у меня в ушах.

***

Я дёрнулась и открыла глаза. Сердце бешено колотилось. Рассвет только-только занимался, окрашивая небо в грязно-серые тона. Я была одна в овраге, мокрая от холодного пота. Сон-предупреждение. Или просто кошмар, рождённый страхом? Неважно. Он был правдой в одном — Леви не оставит это просто так. Он будет искать. И его поиски поставят под удар и его, и всех остальных. Вивьен будет следить за ним. Использовать его как гончую. Я не могла позволить этому случиться. Я должна была сделать себя невидимой. Не только для Вивьен, но и для него. Собрав остатки сил, я встала и углубилась в чащу. Мне нужно было уйти дальше. Глубже. В места, куда не ступала нога разведчика. Где магия леса и моя собственная сила могли бы скрыть меня. Я должна была исчезнуть по-настоящему. Стать призраком. Чтобы спасти тех, кто остался там, в лагере, кто всё ещё верил, что я просто сбежавшая в страхе. Я шла, пока ноги не подкосились от изнеможения. Я рухнула на колени посреди старого, спящего леса, где воздух был густым от запаха хвои и влажного мха. Последние силы уходили на то, чтобы просто дышать. Отчаяние и тоска были настолько всепоглощающими, что я не стала взывать ни к духам, ни к демонам. Я просто уткнулась лбом в прохладный мох и позволила своей боли излиться наружу — без слов, без ритуалов, тихим, беззвучным стоном, который шёл из самой глубины души. Я не просила о спасении. Я не просила о силе. Я просто… отдавала свою боль лесу. Как последнее подношение. И лес… ответил. Сначала земля подо мной мягко дрогнула, не пугая, а успокаивая, как колыбель. Потом корни древних деревьев, толстые, как бревна, медленно, с тихим скрипом начали шевелиться. Они не ломали землю, а мягко раздвигали её, сплетаясь в причудливые арки и стены. Ветви, живые и мёртвые, спустились с крон, переплетаясь в плотный навес, формируя сводчатый потолок. Листья и мох уплотнились, создавая мягкий, живой ковёр под ногами. Я сидела, не в силах пошевелиться, наблюдая с открытым от изумления ртом, как природа сама ткёт для меня убежище. Это было не строительство, а рост, мгновенное, волшебное произрастание. Стены из переплетённых корней и стволов были прочными и тёплыми, в них пульсировала тихая, древняя жизнь. В центре образовалось углубление, выстланное мягким мхом и лепестками диких цветов — ложе. В одной из «стен» осталось отверстие, обрамленное живыми ветвями с зелёными листьями — окно. Другое, большее, стало входом, занавешенным гибкими побегами ивы. Воздух внутри наполнился не запахом гнили и смерти, а чистым, свежим ароматом хвои, влажной земли и чего-то сладковатого, цветочного. Всё вокруг было живым. Я могла чувствовать медленное, мощное биение жизни в стенах, в полу, в самом воздухе. Это был не дом, созданный силой воли или тёмными договорами. Это был дар. Ответ самой Природы на мою безмолвную, отчаянную мольбу. Я медленно поднялась на дрожащих ногах и сделала шаг внутрь. Мои пальцы коснулись стены из переплетённых корней. Они были тёплыми и шероховатыми, и сквозь них я ощущала тихий, умиротворяющий гул — голос леса. Я была в полном шоке. Я, верховная ведьма, некромант, привыкшая брать силу через боль, договоры и подчинение, получила нечто совершенно иное. Чистое. Живое. Я не приказывала. Я… отдала свою боль, и лес, в своей безмерной мудрости, ответил исцелением. Это был новый дар. Не украденный, не вымоленный, а дарованный свыше. И он был страшнее и прекраснее любой демонической силы. Потому что он означал, что даже в моём падении, в моём отчаянии, мир не отвернулся от меня. Он принял меня. Укрыл меня. Я опустилась на мягкое ложе из мха, и слёзы наконец хлынули из моих глаз — не от горя, а от потрясения, от благодарности, от осознания, что я не одинока в своей боли. Занавес из ивовых плетей у входа тихо зашелестела, и внутрь проскользнула кошка. Она подошла ко мне, ткнулась мокрым носом в щёку и устроилась у моих ног, свернувшись калачиком. Она была здесь. В этом живом доме. Со мной. Я осталась в своём новом доме, в сердце леса, который стал мне и убежищем, и храмом. Ограждённая не силой тьмы, а самой жизнью. Леви. Следующее утро. Я вошёл в её комнату, чтобы отдать чёртов свитер, который Ханджи испачкала какой-то кислотой и бросила мне «на ремонт, ведь она же умеет». Комната была пуста. Кровать заправлена с той безупречной, идиотской аккуратностью, которая бывает только когда её долго не занимали. Воздух стоял холодный, нежилой. На подушке лежал сложенный листок. Мозг, до этого полусонный и раздражённый, щёлкнул, как взведённый курок. Всё внутри натянулось в струну. «Леви. Я не могу. Всё, что было между нами... она осквернила. Я не могу дышать этим воздухом. Не ищи. Это конец. Салем с тобой. Прости. Твоя ведьма.» Я перечитал. Медленно. Ещё раз. Каждое слово. Каждую кривую, дрожащую букву. Она писала это в слезах. Или в истерике. Это не было прощанием. Это был крик. «Она осквернила». Я сглотнул. Вивьен. Глаза сами поднялись от бумаги и уставились в пустоту. В ушах зазвенело. Я скомкал записку в кулаке, костяшки побелели. Глупая. Глупая истеричная дура. Я развернулся и вышел из той комнаты. Шаг был твёрдым. Целеустремлённым. Дверь в нашу комнату открылась прежде, чем я до неё дотронулся. Салем сидела у прохода, уставившись на меня. Не виляя хвостом. Не подходя. Просто сидя. На её ошейнике был привязан другой, маленький свёрток. Я наклонился, сорвал его. Внутри — её серебряный напёрсток. Тот, с которым она всегда шила. Псина понимала. Она осталась не потому, что та её бросила. Её оставили. Мне. Я сунул напёрсток в карман. Повернулся к двери. — Эйден! — мой голос прорубил утреннюю тишину лагеря как нож. Дежурный новобранец, дремавший у костра, подскочил, как ошпаренный. — КАПИТАН? — Поднять всех старших. Немедленно. Построение через пять минут. Эрвину доложить: Лилит пропала. Предположительно, в лесу. Возможно, не в своём уме. Я не ждал ответа. Я уже шёл к конюшне, мой плащ развевался сзади как чёрное знамя. В голове стучало одно: «Найти. Сейчас. Пока не случилось непоправимого». Мы обыскали всё. Каждую тропинку, каждую промоину в радиусе десяти километров. Я сам прошёл по тем местам, где мы бывали вместе — к ручью, на ту поляну, к старому дубу. Ничего. Ни единого следа. Ни обрывка ткани на ветке, ни отпечатка её подошвы в мягкой земле. Она исчезла. Как сквозь землю провалилась. К вечеру я вернулся в лагерь. Отряд вернулся ни с чем. Я вошёл в столовую. Воздух внутри застыл. Все замолчали, уставившись в свои миски. Все, кроме неё. Вивьен сидела за нашим — за МОИМ — столом. Рядом с Эрвином. Она что-то ему тихо говорила, указывая на карту. Увидев меня, она подняла голову. И улыбнулась. Той самой, сладкой, ядовитой улыбкой. — Капитан, — её голос прозвучал как похотливая ласка. — Какие новости? Мы все так беспокоимся за бедную Лилит. Я остановился в двух шагах от стола. Весь лагерь затаил дыхание. — Убирайся, — сказал я тихо. Без интонации. — С этого стола. Сейчас. Её улыбка не дрогнула, но в глазах что-то мелькнуло. Удовлетворение. — Леви, — голос Эрвина прозвучал предостерегающе. Он смотрел на меня, его взгляд был тяжёлым. Усталым. — Мы все расстроены. Но сейчас не время... — Я сказал, — перебил я его, не отрывая взгляда от Вивьен, — убирайся. Или я тебя вышвырную. Она медленно, с преувеличенным достоинством, поднялась. — Конечно, капитан. Я понимаю, вы не в себе. — Она кивнула Эрвину и отошла к другому столу, где сидели Жан с Ханной и Конни. Я видел как Ханна устало вздохнула и закатила глаза. Я сел на её место. Спиной к ней. — Она не вернётся, пока здесь есть эта тварь, — сказал я Эрвину, глядя прямо перед собой. — У нас нет доказательств, Леви, — он прошептал, понизив голос. — Только твои подозрения и... её исчезновение. Которое, не скрою, выглядит очень подозрительно. Но Вивьен работает. Её методы... — Я знаю её методы, — я перевёл на него свой взгляд. — Она — яд. Медленный. И ты уже отравлен. Я встал и вышел, оставил его сидеть с его картами и его сомнениями. Следующие дни превратились в рутину. Утром — построение, тренировки, проверка укреплений. Днём — я уходил в лес. Один. Искал. Каждый день. Шёл на север, потом на запад, потом на юг. Прочёсывал каждый метр. Ничего. А по вечерам возвращался в лагерь, который всё больше заражался её присутствием. Она везде. Помогает Ханджи, даёт советы Жану по управлению, шепчет что-то на ухо Эрвину. И каждый раз, встречая мой взгляд, она улыбается. Эта улыбка говорит мне одно: «Я знаю, что ты ищешь. И я знаю, что ты не найдёшь. Потому что я здесь, а её нет. Я победила». Салем ходит за мной по пятам. Ночью она спит у моей кровати, положив морду на мои сапоги. Иногда она поднимает голову и смотрит в стену, в сторону леса, и тихо скулит. Она чует её. Но не может найти.

***

Прошла неделя. Я стою на краю лагеря, курю. Начал сразу после её исчезновения. Смотрю в лес. В ту сторону, куда она скорее всего ушла. Внутри — пустота. Та самая, что была после того, как я впервые потерял весь свой отряд. Только теперь она мощнее. Потому что даже тогда она была рядом, и достала меня из этого дерьма. Она думает, что я сдамся. Что я перестану искать. Она не знает меня. Если нужно, я буду искать её до конца своих дней. Я буду сносить этот лес дерево за деревом. Я буду рыть землю руками. Но я найду её. И когда найду... когда я разберусь с этой женщиной... мы с ней серьёзно поговорим. Насчёт её идиотских записок и её долга.

***

Экспедиция на север была рутиной — проверить старые сигнальные посты, оставшиеся после последнего натиска титанов. Эрвин настаивал, будто это «поднимет боевой дух». Лично у меня от этой затеи дух поднимался только к горлу. Но приказ есть приказ. Мы двигались цепочкой. Я шёл в голове, автоматически отмечая каждую сломанную ветку, каждый камень, сдвинутый с места. Сознание было занято одним: прокручивало карту местности, накладывая её на мои бесплодные поиски. Может, я пропустил какой-то овраг? Пещеру? И вдруг... ветер донёс едва уловимый шлейф. Я замер на месте, рука сама взметнулась вверх, сжимаясь в кулак — сигнал «стоп». За мной застыли остальные. Сердце на мгновение замерло, а потом ударило с такой силой, что отозвалось в висках. Ваниль и кокос. Её шампунь. Смешной, слишком сладкий, невероятно стойкий. Она привезла его с собой из того своего мира и вечно ворчала, что здесь не может найти ничего похожего. Этот запах въелся в подушку, в её одежду, в мою память. Я стоял, не дыша, боясь спугнуть этот мираж. Ветер стих. Запах исчез. — Капитан? — тихо окликнул меня Армин. Я не ответил. Я пошел в сторону, откуда донеслось. Потом ещё. Отойдя от группы, я снова почувствовал его — слабый, но неоспоримый. Он висел в воздухе, призрачный след, ведущий вглубь чащи, в сторону от тропы. — Вернитесь в лагерь, — бросил я через плечо, не оборачиваясь. Голос прозвучал хрипло и незнакомо даже для меня. — Доложите Эрвину. Я задержусь. — Но, капитан, протокол... Я обернулся. Взгляда, который я бросил на Армина, хватило, чтобы он проглотил все возражения. Он беспомощно отступил. Не слушая их испуганного бормотания, я пошёл на запах. Я шёл, как одержимый, не обращая внимания на ветки, хлеставшие по лицу. Я не видел ничего вокруг, только этот невидимый след, который вёл меня всё дальше и дальше. Запах то усиливался, становясь почти осязаемым, то почти исчезал, и тогда я останавливался, замирал, и ждал, пока новый порыв ветра не подтвердит: я не схожу с ума. Она здесь. Где-то здесь. Я шёл так, наверное, час. И пришёл... никуда. На абсолютно ничем не примечательную поляну. Запах здесь был сильнее всего, он висел в воздухе, как духи, но... здесь не было ничего. Ни следа её присутствия, ни намёка на то, где она могла бы быть. Сосны, валежник, мох. И всё. Я стоял посреди этой проклятой поляны, поворачиваясь на месте, вдыхая этот знакомый, сводящий с ума запах, и ничего не видел. Ничего. — ЛИЛИТ! — крикнул я. Голос сорвался, грубый и отчаянный, и был поглощён чащей. Ответом была лишь тишина. Я кричал её имя снова и снова, пока горло не сжалось в болезненный спазм. Я бросался к деревьям, ощупывая кору, в надежде найти какую-то метку, дверь, щель — что угодно! Ничего. В конце концов я рухнул на колени, сжимая в кулаках влажный мох. Ваниль и как она когда то обьясняла, кокос обволакивали меня, смешиваясь с запахом хвои и моего собственного пота. Это была самая изощрённая пытка. Чувствовать её так близко. И знать, что её нет. Она была здесь. И её не было. Я не знал, что хуже: не найти никакого следа или найти лишь этот дразнящий, бесплотный призрак. Она ушла так далеко, что даже ветер не мог достучаться до неё. Я так и не нашёл её в тот день. Я вернулся в лагерь затемно, в грязи, с исцарапанным в кровь лицом и пустотой внутри, которую не мог заполнить даже вселенский гнев. Я прошёл мимо всех, не отвечая на вопросы, и захлопнул за собой дверь. Но с той минуты я понял одно. Она не просто сбежала. Она спряталась. И использовала для этого что-то, что мне было не под силу понять. Но ничто не вечно. Никакие чары. И я буду дежурить у той поляны. Каждый день. Я буду ждать, когда её защита даст трещину. И тогда я её найду. Ангелина. Просыпалась я медленно, словно всплывая со дна болота. Голова была тяжёлой, ватной, а во всём теле — странная слабость. Не та приятная усталость после урока магии, когда каждая клеточка звенит от напряжения, а другая... как будто меня обокрали. Вынули что-то самое главное. Я открыла глаза. Потолок. Утро. Солнечный зайчик на стене. И тут память ударила, как обухом. Ночь. Лилит. Её бледное, незнакомое лицо в лунном свете. Шёпот, чёрный шнур на моём запястье. Острая, разрывающая боль где-то в глубине души. И чувство... пустоты. Абсолютной. Я резко села, и комната поплыла. Закружилась голова. Я сжала кулаки, зажмурилась, пытаясь нащупать хоть что-то. Ту самую нить, что связывала меня с ней, с силой, с миром духов. Ту нить, по которой она учила меня направлять энергию. Ничего. Внутри была мёртвая, оглушающая тишина. Ни её спокойного, уверенного голоса в голове, ни привычного тёплого комка силы в груди. Я была... отключена. Как прибор, у которого вырвали шнур из розетки. «Пустой чашей», — прошептала я её же слова, и они обожгли, как удар хлыстом. За что? Простое, детское, беспомощное слово, которое вертелось в голове, не находя ответа. Что я сделала? В чём провинилась? Недостаточно старалась? Слишком много жаловалась? Она разозлилась на меня из-за той моей стычки с Вивьен на прошлой неделе? Это было наказание? Я подошла к зеркалу. В нём стояла бледная, испуганная девочка с огромными глазами. В них не было и следа того огонька, который Лилит всегда в них хвалила. Не было силы, которую я так старательно в себе культивировала. Только страх, растерянность и непонимание. — Почему? — снова прошептала я, и голос дрогнул. Я попыталась сделать простое упражнение — разжечь энергию на кончиках пальцев. Раньше это получалось легко. Я закрыла глаза, старалась вспомнить её наставления, её терпеливые объяснения. «Чувствуй поток, Ангелина. Он внутри. Он часть тебя». Ничего. Ни искры. Ни намёка на тепло. Только нарастающая паника и чувство полной брошенности. Я с силой ткнула пальцами в столешницу. Острая, физическая боль пронзила костяшки. Я засмеялась — горько и безнадёжно. Вот и вся моя магия теперь. Грубая сила. Я снова стала той самой испуганной девчонкой, которой была до неё. Только теперь мне было во сто раз больнее, потому что я знала, каково это — быть сильной. И знать, что у тебя это отняли. Без объяснения причин. Просто так. Леви. Он сломался. Он не искал больше, он выжигал. Его поиски стали навязчивой идеей. Он искал не её, а призрак. А она... она просто сбежала. Бросила нас обоих. Меня — лишив всего, что для меня значило. Его — оставив с какой-то жалкой, пафосной запиской. Я попыталась заговорить с ним пару дней назад. — Капитан, — начала я, чувствуя, как голос звучит слабо и юно. — Может, она... она просто не в себе была... Он посмотрел на меня. Его взгляд был пустым и острым, как лезвие. — У тебя есть идеи, где её искать как ученица? — бросил он, и в слове «ученица» слышалось такое леденящее презрение, будто я была виновата в её исчезновении. — Нет? Тогда не мешай. Он развернулся и ушёл. А я осталась стоять, чувствуя, как горят щёки. Ученица. Без учителя. Брошенная. Никчёмная. А Вивьен... Вивьен цвела. И я даже не могла ей ничего противопоставить. Теперь я была для неё просто никем. Безоружной девчонкой. Она смотрела на меня с лёгкой, снисходительной усмешкой, и в её глазах читалось: «Вот и всё, что ты стоила своей грозной наставнице». Я стала призраком. Ходила по лагерю, выполняла самую чёрную работу. Раньше я бы возмутилась, но сейчас... сейчас у меня не было права. Я была никем. Ученицей, которую бросил её учитель. Без объяснений. Без прощания. По ночам я лежала и смотрела в потолок. Внутри была только пустота и тихая, предательская мысль: почему? За что? Это вопрос, который жёг изнутри сильнее любой магии. Сильнее любой боли. Однажды вечером я сидела на крыльце и смотрела на лес. Туда, где она была. Где-то. Я не представляла её в могущественном убежище. Я представляла её где-то там, одну, и не могла понять... зачем? Зачем было брать меня в ученицы, учить, дарить мне силу и уверенность, а потом... просто отнять всё это? Словно стереть меня. Выбросить, как ненужную вещь. И тут до меня донёсся смех. Вивьен. Она шла, опираясь на руку Эрвина. И я поняла. Лилит бросила меня не только без моей силы. Она бросила меня один на один с этим вопросом. «Почему?». Этот вопрос был страшнее любого врага. Потому что на него не было ответа. И, возможно, его уже никогда не будет. Дни слиплись в серую, безвкусную массу. Я просыпалась, делала свою работу — чистила, мыла, таскала — и ложилась обратно. Внутри была вата. Глубокая, всепоглощающая апатия. Даже гнев выгорел, оставив после себя лишь пепел. Я избегала всех. Особенно Леви. Его ярость была зеркалом того, что должно было кипеть во мне, но не кипело. Его поиски казались мне теперь бессмысленной суетой. Зачем искать того, кто сам решил исчезнуть? Кто отрёкся от тебя без единого слова? Как-то раз я наткнулась на Салем. Она сидела у порога пустой комнаты Лилит, уставившись в дверь своим пронзительным взглядом. Она не скулила, не пыталась войти. Просто сидела и ждала. Как дура. — Её нет, — сипло сказала я ей. — Она нас бросила. Тебя, меня, всех. Собака медленно перевела на меня взгляд. В её умных глазах не было ни согласия, ни отрицания. Только тихая, непоколебимая преданность, которую я уже не могла понять. Я чувствовала к ней странную, уродливую зависть. Она могла просто ждать. А я... я не знала, что мне делать с этой зияющей дырой внутри. Однажды вечером, бродя по краю лагеря, я услышала голоса. Из палатки Эрвина. Сквозь брезент доносились обрывки фраз. «...нестабильность после исчезновения Лилит...»«...нужно укреплять дисциплину...» И тогда — её голос, Вивьен, сладкий и вкрадчивый: «...капитан Аккерман, конечно, мастер, но в его состоянии... возможно, стоит временно перераспределить часть обязанностей. Для эффективности. Жан или я могли бы...» Я замерла, вжавшись в тень. Кровь, казалось, застыла в жилах. Эта... эта стерва... Она не просто плела интриги. Она использовала исчезновение Лилит, чтобы подобраться к Леви. К его власти. К его людям. И Лилит... её не было. Её не было здесь, чтобы одним взглядом, одним язвительным замечанием поставить эту выскочку на место. Её не было, чтобы защитить то, что ей было дорого. Чтобы защитить меня. Внезапно слабость внутри сменилась леденящим холодом. Это было не просто предательство. Это была трусость. Она увидела угрозу — настоящую или вымышленную, я не знала — и сбежала. Прямо как я и кричала ей той ночью. Она легла и подставила горло. Только сделала это самым изощрённым способом: сначала лишила сил меня, свою ученицу, свою первую линию обороны, а потом просто испарилась. Она оставила меня здесь одну. Беззубую. Беспомощную. И пока она где-то там играет в жертву или строит из себя мученицу, Вивьен методично растаскивает по кирпичику всё, что Лилит, казалось бы, любила. И ради чего? Ради чего она это сделала? Я посмотрела на свои руки. Обычные руки. В них не было ни силы, ни огня. Но в них сжались кулаки. Сами по себе. И впервые за долгие дни в груди что-то ёкнуло. Не сила. Не магия. Нечто более примитивное и острое. Животный, слепой гнев. Не на Вивьен. Даже не на Леви. На неё. За её слабость, которую она выдала за жертву. За её решение, которое оставило нас всех уязвимыми. За то, что она, моя могущественная наставница, сдалась и заставила сдаться меня. Я больше не будет ждать. Я не Салем. Я не буду сидеть у двери и надеяться. Я повернулась и пошла прочь от палатки Эрвина. Шаг стал твёрже. Холод внутри кристаллизовался в нечто твёрдое и острое. Решение. Если Лилит не будет здесь, чтобы защищать то, что ей дорого, то это придётся делать мне. Её брошенной, «пустой» ученице. Но я не пустая. Во мне осталась ярость. Сейчас это было единственное, что имело значение. Лилит. Месяц с тех пор, как я провела черту. Месяц жизни в своём личном, отгороженном от всех мире. И за этот месяц я поняла кое-что: дар, который мне открылся, был куда глубже, чем просто возможность создать убежище. Лес не просто подарил мне дом. Он дал мне ключ. Ключ к самой ткани реальности. Я научилась перемещаться. Нет, не так, как раньше — через порталы некромантии, пахнущие смертью. Это было иное. Я стала чувствовать пульсацию мира, тонкие швы между эпохами. И однажды, просто захотев снова увидеть асфальт и огни, я шагнула... и оказалась на окраине Кишинёва. В 2025 году. Воздух был горьким от выхлопов, шумным, чужим. Но в этом был свой кайф. Я была призраком в своём бывшем мире. Я бродила по улицам, смотрела на витрины, на людей, спешащих по своим делам. Они не видели меня. Моя магия обволакивала меня невидимым покровом. Именно тогда у меня родилась идея. Зачем довольствоваться домом из корней, пусть и живых, если можно создать что то своё? Я нашла на заброшенной окраине особняк в Английском стиле — старый, но прекрасный, с витражными окнами и чугунной оградой. Он стоял пустой, ожидая сноса. Он был идеален. Ночью, когда вокруг ни души, я обошла его по периметру, вычерчивая на земле пентаграмму не кровью и пеплом, а чистой энергией жизни, которую теперь чувствовала в каждом листе. Я сосредоточилась не на разрушении, а на перемещении. На идее, что этот дом — мой. Что он принадлежит мне и должен последовать за мной. Я шагнула в центр пентаграммы, представила свою поляну, свой клочок искажённой реальности... и сделала рывок. Миг головокружительного давления — и я стояла на том же месте. Но вокруг больше не было города. Над особняком сияло звёздное небо Парадиза, а у его подножия шелестели листья древнего леса. Я втащила целый дом из одного мира в другой. Это было... потрясающе. С тех пор это стало моим новым увлечением. Я обустроила вокруг своего фамильного гнезда всё, что душе угодно. С помощью ещё одной удачной «вылазки» я прихватила из мира будущего роскошную летнюю кухню с мангалом, грилем и даже холодильником, который, увы, был мёртвым грузом без розетки. Но сам факт! Я устраивала себе кулинарные вечера, покупала все в Кишинёве и готовила здесь. Это стало как наркотик. Или попыткой не сойти с ума. Сам дом я превратила в оазис комфорта. Драпировки, мягкие диваны, библиотека книг, которые я «позаимствовала» из магазинов 2025-го. Ванная комната с огромной чугунной ванной, которую я наполняла горячей водой с помощью пары удачно расположенных рун подогрева — пришлось немного поколдовать, но это сработало. Раз в неделю я совершала «набег» в свой старый мир за косметикой, шампунями с любимым запахом ванили и кокоса и, конечно, за жидкостью для подика. Блоки сигарет и хитсов. Старые привычки умирают с трудом. Но среди всего этого комфорта, сшитого из лоскутов двух реальностей, было одно место, полностью созданное мной. Вручную. Без краж из других миров. Сад. Он раскинулся за домом. Я обнаружила, что могу не просто чувствовать жизнь растений, а направлять её. Протянешь руку к почве, представишь бутон — и он прорастает, тянется к солнцу, раскрывается лепестками невиданных расцветок и форм. Я создавала цветы, которых не было ни в одном ботаническом справочнике. Синие розы с серебристой росой на лепестках. Лилии, светящиеся в темноте мягким лунным светом. Пионы размером с тарелку, меняющие цвет в зависимости от времени суток. Это было моё собственное умение. Единственное, чему я научилась сама, с нуля, благодаря новому дару. Энергия созидания билась в моих ладонях, и я лепила из неё красоту. Иногда, сидя вечером на террасе своего украденного особняка, вглядываясь в сплетение ветвей своего рукотворного леса, я ловила себя на мысли, что мне... хорошо. Спокойно. Были моменты, когда я почти не вспоминала о нём. Почти. Но потом кошка, растянувшаяся у моих ног, вдруг поднимала голову и смотрела в сторону лагеря, издавая тихое, тоскливое сопение. Или я ловила на ветру отголосок чьего-то далёкого смеха, похожего на смех Ангелины. И тогда моя прекрасная, самодостаточная реальность давала трещину. Напоминая, что всё это — лишь очень искусная тюрьма, которую я построила для себя сама. И что самый красивый сад не заменит того, кого ты добровольно из него изгнала.

***

Прошел еще один месяц. Мой личный мирок окончательно сформировался и начал жить по своим, странным законам, сплетенным из магии и технологий. Самым большим моим достижением стали солнечные панели. Я притащила их из мира 2025-го — несколько хрупких на вид, но эффективных панелей, и с помощью все той же энергии жизни «вживила» им в особую стойку рядом с домом. Потребовалось время, чтобы настроить преобразователь и накопить энергию, но когда в моей гостиной загорелась первая настоящая лампа, я почувствовала себя богиней. Теперь у меня был не только магический свет, но и привычный, электрический. Я даже умудрилась запустить старый ноутбук, заряжая его от павербанков, которые прихватывала во время своих «набегов». Интернета, конечно, не было, но я закачала в него целые библиотеки книг, фильмов и музыки. Иногда по вечерам я сидела в мягком кресле, смотрела на огонь в камине и слушала Бетховена через наушники — сюрреалистичный коктейль из эпох. Я смягчила границы своего убежища. Теперь животные могли проникать внутрь. Сначала это были лишь птицы и мелкие зверьки, но вскоре появились и более крупные гости — лиса с хитрыми глазами, пара оленей, которые приходили полакомиться яблоками из моего сада. Я не просто наблюдала за ними. Я начала их... понимать. Не словами, конечно. Это было скорее смутное ощущение их намерений, их эмоций — голод, любопытство, страх, покой. Я могла сидеть на крыльце, и птица садилась мне на плечо, не испытывая страха. Лиса, которую я назвала Кицунэ, частенько приходила и просто лежала у порога, греясь на солнце. Я разговаривала с ними, зная, что они не понимают слов, но чувствуя, что улавливают суть — спокойный тон, дружелюбный посыл. Но абсолютное одиночество, даже в компании зверей, начало тяготить. Тоска по Ангелине стала острой, физической болью. Я знала, что она, с её упрямством, не оставит попыток меня найти. А её поиски могли навлечь беду и на неё, и на других. И я знала, что он... Леви... он ищет. Я чувствовала это кожей, как далёкий, но неумолимый гул. Его упрямство было опаснее любого титана. Мне нужно было дать ей знак. Успокоить её. И отвадить. В один из вечеров ко мне на крышу присела старая, мудрая на вид сова. Она смотрела на меня своими огромными глазами, и в её взгляде я прочла не просто животный интерес, а нечто большее — словно она была готова стать посланником. Я нашла в доме блокнот и ручку, она дрогнула у меня в пальцах, когда я выводила первые слова.

Ангелина.

Со мной всё в порядке. У меня есть всё что нужно. Я в безопасности.

Самое главное. НЕ ИЩИ МЕНЯ. И умоляю, НИ СЛОВА ЛЕВИ. Ни о письме, ни о том, что ты что то знаешь. Это очень важно. Для твоей же безопасности и для безопасности всех в отряде.

Не беспокойся. Я жива. И у меня всё хорошо.

„Твоя наставница“

Я не стала писать ничего лишнего. Ни намёков на место, ни описаний. Только факты и строгий запрет. Я аккуратно свернула пергамент, перевязала его чёрной ленточкой и вышла к сове. Та сила на ветке старого дуба, словно ждала. — Отнеси это Ангелине, — тихо сказала я, протянув письмо. — Той, что с кудрявыми волосами и печальными глазами. Ты её найдешь. Сова бесшумно спланировала вниз, её цепкие лапы аккуратно забрали свёрток. Она посмотрела на меня ещё раз, повертела головой и, не издав ни звука, взмыла в ночное небо, растворившись в темноте за пределами моего купола. Я стояла и смотрела ей вслед, сердце сжалось в комок. Я сделала это. Я вышла на связь. Но это письмо было не криком о помощи, а очередной стеной. Оно должно было убедить Ангелину оставить меня в покое. Убедить её, что я счастлива в своём добровольном изгнании. Я вернулась в дом, в свой прекрасный, удобный, мёртвый рай. Кицунэ встретил меня на пороге и потёрся о ногу. Я присела, чтобы почесать его за ухом. — Всё правильно я сделала? — прошептала я ему. Лиса лишь прикрыла глаза от удовольствия, её рыжая шерсть была тёплой и живой. Ответа, конечно, не последовало. Только тихое мурлыканье и всепонимающая тишина моего волшебного заточения. Нарратор. С исчезновением Лилит в Разведывательном корпусе образовалась не просто брешь в медицинском обеспечении. Исчезла его душа. Для многих она была не просто врачом, а тем стержнем, что держал их на плаву в кромешном аду войны. Первым тревожным звонком стала банальная пневмония, подхваченная группой новобранцев. Раньше Лилит с её странными травами и точными диагнозами ставила людей на ноги за сутки. Теперь же Ханджи, гениальный, но неуравновешенный учёный, была бессильна. Её экспериментальные сыворотки давали непредсказуемые эффекты, а Моблит не обладал ни знаниями, ни даром Лилит. Трое новобранцев умерли от, казалось бы, пустяковой болезни. В лагере впервые за долгое время запахло не порохом и потом, а смертью. Затем на тренировках участились травмы. Вывихнутая лодыжка, которую Лилит вправляла одним точным движением, теперь надолго выводила бойца из строя. Глубокий порез, который она зашивала так, что не оставалось и следа, теперь гноился и сводил людей с ума от боли. Салем, верный пёс, дни напролёт лежала на пороге пустого лазарета, безучастная ко всему. Они не просто потеряли врача. Они потеряли свою «богиню», как её втайне называли некоторые. Ту, что могла бросить вызов самой смерти и вырвать у неё свою добычу. Теперь смерть снова стала привычной, будничной, неумолимой. Каждая потерянная жизнь ложилась тяжёлым грузом вины на всех, особенно на Леви и Эрвина. Командор Смит был в отчаянии. Его стратегический гений был бессилен против бактерий и вирусов. Он видел, как корпус слабеет не от когтей титанов, а от болезней и гангрены. Ангелина, его опора, окончательно ушла в себя. Она выполняла приказы, но была пустой оболочкой. Иногда он заставал её просто сидящей и смотрящей в стену, а её пальцы бессознательно терли запястье, как будто ища там чего-то давно утраченного. Он пытался говорить с ней, но её ответы были односложными. Она была ранена куда глубже, чем физически, и он не знал, как исцелить эту рану. Капитан Леви превратился не просто в призрак, а в монумент собственной неудачи. Каждая смерть в лазарете, каждый стон раненого были для него немым укором. Он, Сильнейший, не смог защитить того, кто защищал всех них. Его патрули стали ещё более одержимыми. Он искал не только её, но и искупления. Салем следовала за ним по пятам, её некогда живая энергия сменилась настороженной, вечно скорбящей преданностью. Эрен рвал и метал. Его ярость не находила выхода. «Как мы можем бороться с титанами, если нас убивает обычная простуда?!» — кричал он на совещаниях. Его вера в победу дала глубокую трещину. Микаса хоть и недолюбливала Лилит закрылась ещё больше. Теперь её тревога за Эрена смешалась с общим страхом. Она видела, как слабеет их оплот, и это заставляло её сжимать рукоятки своих маневровых устройств до белизны в костяшках. Армин проводил ночи над книгами по медицине, пытаясь восполнить пробел. Но это были лишь жалкие попытки. Его ум, способный разрабатывать гениальные тактические схемы, был бессилен перед сложностью человеческого тела, которую Лилит понимала на интуитивном, почти магическом уровне. Жан взял на себя роль мрачного реалиста. Он видел цифры, он видел потери. И он видел, как моральный дух корпуса падает с каждым днём. Он пытался поддерживать дисциплину, но его собственный дух был надломлен. Для Конни Лилит была чем-то большим, чем целительница или даже товарищ. Она была его тихим, невозможным спасением. После трагедии в его родной деревне, когда весь его мир рухнул, именно её спокойный голос и руки, пахнущие травами и спиртом, вернули его к реальности. Она никогда не говорила пустых слов утешения. Она могла сказать: «Да, всё хреново, Конни. Но ты жив. И пока ты жив, ты должен драться». И в её глазах, этих бездонных, тёплых глазах, он видел не жалость, а суровую, материнскую любовь и непоколебимую веру в него. Он был в неё тайно влюблён, конечно. Какая-то детская, чистая влюблённость в существо, казавшееся ему полубогиней. Он ловил её взгляд в столовой, просто чтобы увидеть, как уголки её глаз чуть сморщатся в лёгкой улыбке, обращённой к нему. Она вечно его подбадривала: «Голова не для того, чтобы ей об стену бить, Спрингер. Думай, а потом делай». Её исчезновение для него было хуже любой физической раны. Он потерял не объект обожания. Он потерял свой якорь. Теперь, сталкиваясь с трудностями, он по привычке оборачивался, чтобы найти её взгляд… и не находил ничего, кроме пустоты. Его обычная болтливость сменилась угрюмым молчанием. Для Саши Лилит была олицетворением тепла и сытости в этом холодном мире. Их дружба была построена на простых, но прочных вещах. Лилит вечно подмигивала ей в столовой и незаметно подкладывала побольше поесть, зная её ненасытный аппетит. Но главной магией Лилит была её кухня. Помня свою прошлую жизнь, Лилит привносила в рацион корпуса невероятные для всех вещи. А за штабом, на маленьком, ухоженном огороде, который она сама разбила и о котором трепетно заботилась, среди обычной картошки и капусты росли удивительные растения. Какао-бобы. Секрет их обработки и приготовления Лилит доверила только одной Саше, видя её искренний восторг. И Саша стала хранительницей величайшей тайны корпуса — рецепта настоящего шоколада. Время от времени, после особенно тяжёлых дней, Лилит звала Сашу на свою кухню, и они вместе творили волшебство. А потом Саша, сияя, как солнце, раздавала всем маленькие, тёмные, ароматные плиточки. Это был не просто десерт. Это был вкус нормальной жизни, вкус заботы, вкус дома, которого ни у кого из них не было. С исчезновением Лилит этот вкус исчез. Огород медленно зарастал сорняками. Какао-бобы высохли. А Саша потеряла не просто подругу. Она потеряла волшебницу, которая превращала их суровые будни во что-то светлое и сладкое. Теперь даже еда потеряла свои краски. Для Ханны Лилит была не просто врачом. Она была спасительницей в самом полном смысле этого слова. После того, как её вытащили из борделя, где она была не солдатом как сейчас, а вещью, Ханна была сломлена не физически, а морально. Она была пустой оболочкой, охваченной стыдом и отвращением к себе. Именно Лилит, с её тихой, но несокрушимой силой, вернула её к жизни. Она не лечила раны на теле — те уже зажили. Она лечила её душу. Лилит говорила с ней не как с жертвой, а как с воином, который пережил пытку. «То, что с тобой сделали, — говорила она, её голос был твёрдым, как сталь, — это их вина. Не твоя. Ты выжила. А раз выжила — значит, ты сильнее их». Только Лилит, с её мудростью, помогла Ханне с Жаном. Она видела, как он смотрит на Ханну — не с жалостью, а с болью и любовью. И она сказала Ханне: «Он видит в тебе не ту, кем ты была. Он видит ту, кем ты стала. Сильнее и прекраснее. Не бойся его». С исчезновением Лилит Ханна почувствовала, как старые демоны просыпаются. Стыд, страх, неуверенность — всё это, что Лилит помогла ей запереть в самом тёмном углу сознания, теперь снова пыталось вырваться наружу. Она цеплялась за Жана, но её взгляд снова стал таким же потерянным, каким он был в первые дни после её освобождения. Она снова чувствовала себя грязной и сломленной, и не было того спокойного голоса, который напоминал бы ей о её силе. Их горе было тихим, личным, но оттого не менее острым. Лилит была тем клеем, что скреплял их пошатнувшиеся миры. Для Конни — матерью и тайной любовью, для Саши — источником тепла и волшебства, для Ханны — спасительницей, вернувшей ей самоуважение. Теперь, когда её не стало, трещины в душе каждого из них стали только шире. А в лагере тем временем хозяйничала Вивьен, чья холодная, расчётливая эффективность была полной противоположностью тёплому, мудрому и спасительному присутствию их потерянной «надежды».

***

Запах гниющей плоти. Трое новобранцев на койках уже не хрипели — они тихо булькали. Их кожа отливала синевой. Моблит отвернулся. Бесполезно. Ханджи в ярости швырнула пузырек об стену. — Воспаление легких! Банально! Почему я не могу его остановить?! — Потому что ты не она, — раздался хриплый голос из дверного проёма. Ангелина стояла на пороге. Лицо восковое, глаза горели лихорадочным блеском. — Хватит. Они сдохнут к утру. А за ними последуют другие. Леви, прислонившийся к косяку, медленно поднял на неё взгляд. — Есть предложение? Говори. У нас нет времени на прелюдии. — Она некромант, — выдохнула Ангелина. — Смерть — её язык. Она его чувствует. Особенно... чужую. Особенно близкую. Эрвин, молча наблюдавший, сдвинул брови. — Что ты предлагаешь, Ангелина? Конкретно. — Подойти к черте. Сознательно. Создать всплеск. Такой, чтобы она его почуяла, даже спрятавшись в самом дерьмовом своем убежище. Если в ней еще что-то осталось... она придет. Ханджи резко обернулась, в её глазах вспыхнул интерес ученого. — Клиническая смерть. Алкалоиды. Я могу рассчитать дозу. Шанс вернуться... 40%. Может быть. Леви оттолкнулся от стены. Его тень накрыла Ангелину. — Ты хочешь, чтобы мы убили тебя в надежде, что это сработает как свист для собаки? — Да, — её голос не дрогнул. — Или ты предпочитаешь смотреть, как они дохнут? Без врача, без надежды? Город не справится. Если люди не выкосят болезни, Стена больше не будет иметь смысла . Это последний шанс. Эрвин смотрел на неё несколько секунд, его лицо было непроницаемой маской. Затем — короткий, точный кивок. — Делайте.

***

Лилит. Духи леса донесли до меня крик. Не звук. Крик самой жизни, рвущейся на части. Я стояла на кухне. В руке — нож для разрезания идеально пропеченного ванильного пирога. И вдруг... обожгло. Как будто этот нож воткнули мне в грудь. Ангелина. Они не просто отчаянны. Они сошли с ума. Эта идиотка Ханджи! Эта тварь Вивьен! Этот слепой, одержимый Эрвин! И он... Леви... который позволил этому случиться. Они решили сыграть в злую шутку со смертью. Думают, что могут принести ей в жертву или выманить меня. Я бросила нож. Он с лязгом воткнулся в стол. Мой дом, мой покой — всё это было детскими игрушками. Пока они там решали, кому умирать. Я шагнула за порог. Лес сомкнулся вокруг меня, не скрывая, а ведя. Ветви расступались, корни выравнивались под ногами. Я не шла — я неслась, как гроза, как сама ярость. Они звали смерть. Я приду к ним как жизнь. И первым, кого я встречу, будет Леви. И я спрошу его, во имя всего святого, почему он позволил этому случиться. Леви. Тишину в лазарете разрезал хриплый голос Ханджи. — Остановка сердца. Четыре минуты. Начинаются необратимые изменения. Я смотрел на бледное лицо Ангелины. Эрвин стоял рядом, его рука сжимала её холодную ладонь. Его лицо было маской, но я видел — каждый мускул был напряжён до предела. Это была его девушка. И он позволил этому случиться. Воздух зарядился странной энергией. Пахнуло… ванилью. Дверь распахнулась. В проёме стояла Лилит. На ней были не просто странные штаны — они были из какой-то мягкой, струящейся ткани неземного серого цвета, широкие, будто мужские. Облегающая футболка — короткая открывающая живот, из материала, переливающегося при свете. Для наших глаз это выглядело одновременно дико и откровенно. Как одежда из другого мира. Что это и было. В растрёпанных волосах — настоящие листья. В руке — кухонный нож, с лезвия капала какая-то белая масса. Ванильная глазурь. Её взгляд метнулся к кровати, к Эрвину, склонившемуся над Ангелиной — и в её глазах вспыхнуло нечто среднее между ужасом и яростью. — Ты... — её голос был тихим, но каждое слово било точно в цель. — Ты позволил это? Своей же девушке? Тот самый Эрвин Смит, который всех использует как пешек, дошёл до того, что ставит на кон свою любимую? Она ринулась вперёди, отбросив Ханджи. Её руки дрожали, когда она схватила лицо Ангелины. — Я чувствовала... я чуть не опоздала... — шёпотом проговорила она, затем резко обернулась к Эрвину. — Ради чего? Чтобы выманить меня? Вы действительно настолько меня не боитесь? Эрвин не отвечал. Он просто смотрел на неё, и в его глазах читалось то, что я раньше никогда не видел — стыд. Лилит приложила ладони к груди Ангелины. Раздался глухой удар — и тело дёрнулось, с судорожным хрипом вбирая воздух. — Жива, — выдохнула Лилит. Она смотрела на Эрвина с ледяным презрением. — Поздравляю, командор. Ваша безумная ставка сработала. Вы рискнули тем, кто вам дорог, и выиграли. Надеюсь, оно того стоило. Она всё ещё сжимала в руке тот дурацкий нож. И в этот момент она была страшнее любого из наших врагов. Потому что мы только что доказали ей, что её худшие опасения были правдой. В её глазах мы были монстрами, демонами. Она постояла ещё немного над Ангелиной, её грудь тяжело вздымалась. Она перевела взгляд на Ханджи. Сначала посмотрела на неё сверху вниз, потом медленно, с явным презрением, опустила взгляд до самого пола и снова подняла на очкастую. Всё её тело, каждый мускул на лице кричали одно слово: «Дура». Кожа под её глазами мелко дрожала. От ярости. От слёз, которые она не выпускала. Потом её взгляд упал на меня. Она отступила на шаг назад, чуть покачивая головой. Отрицая. Осуждая. Её молчаливый вопрос висел в воздухе, резанув острее любого клинка: «Как ты... Как ты мог такое допустить?» Она развернулась, чтобы уйти. Чтобы снова исчезнуть. — Лилит. Эрвин шагнул вперёд и схватил её за руку. Не грубо. Почти умоляюще. Она попыталась вырваться, но он держал. — Отпусти, — её голос звучал хрипло и опасно. — Нет. Не уходи. Люди умирают. Не от ран. От какой-то... болезни. Мы не понимаем. Не справляемся. — Голос Эрвина был надломленным. Это был не приказ командора. Это была просьба человека, который отчаянно пытается закрыть дыру в тонущем корабле. — Они умирают. Помоги. Она замерла, спина оставалась напряжённой. Она не смотрела на него. — После того, что вы только что сделали? — она прошептала. — Вы хотели, чтобы я пришла? Я здесь. Но не как ваш врач. Не как ваша подруга. Я здесь как свидетель вашего безумия. Но она не ушла. Эрвин не отпускал её руку, и его пальцы сжимали её запястье не как тиски, а как утопающий — соломинку. Эрвин не отпускал её руку. Его пальцы сжали её запястье так, что побелели костяшки. — Но ты ведь врач. Я прошу тебя... Лилит резко повернула голову, и её глаза, полные ядовитой насмешки, впились в него. — Попросите Вивьен. В чём проблема? Она ведь такая умная. Смогла всех вас на короткий поводок поставить. Эрвин зажмурился, словно от физической боли. Он медленно, с поражённым видом, разжал пальцы. Он понял. Помощи не будет. Лилит вырвала руку, сделала шаг к выходу, но затем резко развернулась. Её взгляд упал на стерилизатор с прокипячёнными халатами. Она одним движением сорвала с вешалки белый халат, накинула его на свою диковинную одежду. Ловко собрала растрёпанные волосы в тугой пучок, сдёрнув с запястья какую-то тонкую резинку. Натянула на лицо марлевую повязку, руки засунула в стерильные перчатки. — Что стоим? — её голос прозвучал резко, по-деловому, из-под маски. — Моблита и ещё пару медбратьев мне нужны. Сейчас же. В лазарете на секунду воцарилась тишина, а потом все оживились, словно по ним ударили током. Моблит сорвался с места. Два новобранца-санитара засуетились, выстроившись перед ней в струнку. Она уже склонилась над первым из умирающих новобранцев, её пальцы уверенно прощупывали шею, проверяя лимфоузлы. — Температура? Пульс? Мокроту сдавали? Говорите быстрее, у нас считанные минуты! Она не смотрела больше ни на Эрвина, ни на меня. Она делала свою работу. Но по тому, как напряжена её спина и как резки её движения, было ясно — это не прощение. Это профессиональная привычка и последняя черта, которую она не могла переступить, позволив умереть тем, кого ещё можно спасти. Эрвин медленно выдохнул, его плечи опустились. Он отыграл свою отчаянную ставку. Но цена оказалась куда выше, чем он предполагал. Мы вернули нашего врача. Но потеряли Лилит окончательно. Лилит, не отрываясь от прослушивания грудной клетки одного из больных, бросила через плечо: — Это пневмония. Воспаление лёгких. Бактериальная, судя по цвету мокроты. Она резко распрямилась и обвела взглядом замерших санитаров. — Слушайте все и запоминайте. Повторите ошибку — они умрут. — Первое. Антибиотики. Ханджи, твои экспериментальные сыворотки — в урну. Нужен пенициллин. Если его нет, ищем природные аналоги: чеснок, лук, экстракт грейпфрутовых косточек, чайное дерево. Готовим концентраты. — Второе. Дренаж. Они не должны лежать на спине. Положение полусидя, регулярно поворачивать с боку на бок. Постукивающий массаж спины для отхождения мокроты. Вот так. Она легонько, сложенной лодочкой ладонью, простучала по спине пациента. Раздался глухой хриплый звук. — Третье. Жаропонижающее и гидратация. Лихорадка их добьёт быстрее болезни. Отвары бузины, малины, ивовой коры. Поить каждые пятнадцать минут. Если не пьют — вливать через силу. — Четвёртое. Воздух. В этом проклятом помещении нечем дышать. Раскрыть все окна. Увлажнить воздух — развесить мокрые простыни, поставить котлы с кипятком. Холодный и сухой воздух усугубляет кашель. Она сорвала с себя перчатки, запачканные желтой мокротой. — Моблит, организуй дежурство. Каждые два часа — проверка температуры, подача питья, массаж. Ханджи, займись антибиотиками. Все остальные — на проветривание и кипячение воды. Она повернулась к Эрвину. Взгляд над маской был ледяным. — Это базовые принципы. Не божественное откровение. А вы предпочли играть в русскую рулетку с жизнью солдата. Теперь у вас есть работа. Выполняйте. М этими словами она снова склонилась над больным, её пальцы уже проверяли пульс следующего. Она вернулась не к нам. Она вернулась к своим пациентам, казалось, пропасть между нами стала только глубже.

***

Прошло два часа. Я стоял у входа и курил, не в силах уйти. Воздух в лазарете теперь пахнет не смертью, а травами и влажным бельем. И это пахнет надеждой. Тишину прервал тихий, но уверенный голос одного из новобранцев, того, что ещё три часа назад хрипел в агонии: — Воды... Моблит, уставший, но с сияющими глазами, уже подносил ему кружку с отваром. Другой больной слабо кашлял, но это был уже не тот разрывающий грудь звук, а более мягкий, продуктивный. Температура у всех заметно спала. Лихорадочный блеск в глазах сменился просто усталостью. Они всё ещё слабы. Но они не умирают. Лилит стояла у раковины, смывая с рук остатки трав и пот. Её спина всё так же была напряжена, пучок волос слегка растрепался. Она не смотрела ни на кого, но я видел, как дрожь в её руках наконец утихла. Профессиональное удовлетворение — единственное, что она сейчас позволяла себе чувствовать. Эрвин подошёл к ней, его лицо было серьёзным. — Спасибо, Лилит. Ты спасла им жизни. Она не обернулась, просто выключила воду. — Я сделала то, что должен был сделать любой врач, обладающий нормальными знаниями. Не благодарите. Просто не мешайте. Она сняла халат, и снова перед нами оказалась та самая девушка в странных, не наших одеяниях. Она прошла мимо, не глядя, и вышла из лазарета. Но на этот раз она не исчезла в лесу. Она просто ушла в нашу старую комнату. Дверь закрылась беззвучно. Лилит. Дверь закрылась за мной, отсекая суету лазарета. Я облокотилась о грубые деревянные панели, пытаясь перевести дыхание. Воздух в комнате был неподвижным и прохладным. Я подняла глаза. Все было на своих местах. Скупые линии, минимализм, который он всегда предпочитал. И тот самый белый ковер. Он лежал посреди комнаты, кричаще чужеродный, слишком чистый для этого места. Я помню, как шила его. Он тогда лишь молча поднял бровь и сказал что это непрактично. Память ударила обухом. Не картинками, а ощущениями. Его руки, уверенно поправляющие мои пальцы на чайнике. Его спина, напряженная у станка. Резкий запах краски, его тихое ворчание сквозь стиснутые зубы, когда он заделывал очередную щель. Наши поцелуи. Наши объятия. Работа. Общая работа по созданию чего-то, что хотя бы отдаленно напоминало дом. Уголки моих губ непроизвольно дрогнули. Не улыбка. Скорее, гримаса, в которой смешались боль и что-то неуловимо теплое. Из-под кровати бесшумно выплыл черный силуэт. Салем. Она не прыгнула. Она прижалась головой к моей ноге, уткнувшись мордой в колено, и замерла, издавая тихий, почти неслышный стон. Весь её вид выражал не радость, а глухой, накопившийся упрек. Я медленно опустилась на корточки, проводя ладонью по её голове. Шерсть была знакомо колючей. — Знаю, — прошептала я. — Знаю… Я тоже скучала. Я села на предательски чистый ковер, чувствуя, как дрожь в руках наконец стихает. Не потому, что я простила. А потому, что здесь, в этой комнате, время текло иначе. Оно хранило не только боль. Дверь скрипнула. Я не обернулась. Я знала, кто там. — Ковер, — проговорила я, глядя перед собой в стену. — Чистый. Сзади раздался его ровный, лишенный инфлексий голос: — Ежедневно. На всякий случай. Я сидела на полу, не поворачиваясь к нему, и гладила Салем. Её тяжёлое, преданное тело было единственным, что мешало мне снова раствориться в лесу. — На всякий случай, — повторила я без выражения. — Чтобы было чем удивить её? Или чтобы стереть все следы? За моей спиной царила тишина. Я слышала его ровное дыхание. Он не подходил ближе. — Чтобы было куда вернуться, — наконец произнёс он. Его голос был низким и плоским, но в нём слышалось напряжение, которое я чувствовала кожей. — Поздно, — выдохнула я, вставая. Салем недовольно ворчала. — Леви. Ты сам загнал себя в угол. Ты сохранил мною сшитый ковёр, но позволил им чуть не убить Ангелину. Где тут логика? Поставил на кон самое дорогое для меня. Я наконец обернулась. Он стоял у двери, руки в карманах, но плечи были неестественно прямыми. Его взгляд, тяжёлый и непроницаемый, скользнул по моему лицу, по растрёпанным волосам, по одежде из другого мира. — Ты ушла, — констатировал он. — Без слов. Без объяснений. Оставив записку, как последняя истеричка. Ты думала, у меня есть выбор в методах? — Я ушла, чтобы с вами ничего не случилось, она шпионка Леви, запомни мои слова! — голос сорвался, выдавая дрожь, которую я так старалась скрыть. — А вы вместо того что бы думать бошкой чуть не убили одну из своих, да каких своих. Вы чуть не убили мою лучшую подругу! Ради чего? Чтобы вернуть сумасшедшую ведьму, которая тебе видимо так мешала? — Что ты несёшь? Ты никогда мне не мешала, я хотел вернуть тебя, — его слова прозвучали тихо, но отрезали все возражения. — Любым путём. Ты должна была это знать. В воздухе повисло молчание. Густое, колючее. Мы смотрели друг на друга через всю комнату — два упрямых, искалеченных солдата, зарывшихся в своих окопах. — Я уйду сегодня, — сказала я, ломая этот взгляд. — Они нуждаются во враче. Но это не значит, что я вернулась. Он медленно кивнул, его челюсть напряглась. — Комната твоя. Делай что хочешь. Он развернулся и вышел, закрыв дверь беззвучно. Я снова осталась одна. Я заварила чай. Тот самый. Руки сами помнили движения. Но вкус был другим — горьким, как правда. Выпила его стоя у окна, глядя на знакомый двор. Потом обняла Салем, прижалась к ее теплому боку. — Слушай его, — прошептала я ей. — Охраняй и защищай любой ценой. В лазарете царила уже организованная суета. Я быстро проверила больных, отдала Моблиту и Ханджи четкие письменные инструкции: графики антибиотиков, дозировки жаропонижающих, схему дренажного массажа. — Строго по листу. Никакой самодеятельности, отчёты для других врачей будут в моём кабинете, — бросила я, ловля на себе их взгляды — смесь благодарности и страха. Потом зашла к Ангелине. Она спала, дыхание ровное. Я прикоснулась губами к ее лбу. — Прости, — выдохнула так тихо, что не было слышно даже мне самой. И ушла. Не оглядываясь.

***

Леви. Я следил за ней. Она шла через лес не как беглец, а как хозяйка. Деревья будто расступались перед ней. И тогда я увидел... ничего. Она подошла к старому дубу, сделала шаг — и растворилась. Не в тумане. Просто исчезла. Подойдя ближе, я ничего не увидел. Только лес. Но кожа на затылке заныла — здесь было не так. Я сделал шаг вперед, ожидая чего угодно... И попал в другой мир. Тишина. Теплый воздух, пахнущий цветами и землей. Дом. Не лагерная постройка, а нечто из другого времени, другого места. И сад с цветами, которых не существует. Она стояла у крыльца, спиной ко мне. Не оборачиваясь, сказала. — Я знала, что ты последуешь. Ты всегда доводишь до конца. Но не думала что природа примет тебя. Интересно выходит… Я стояла спиной к нему, но каждым нервом чувствовала его присутствие. Всегдашняя стальная упругость, нарушающая гармонию моего пространства. Я лениво, почти нехотя развернулась. Он стоял посреди моего двора, застывший, как изваяние. Его взгляд скользнул по дому, по странным цветам, по моему лицу, и в нём читалось то самое редкое, почти неуловимое недоумение. — Ну что, капитан, — сказала я, устало скрестив руки на груди. — Полюбовался? Давай уж хоть накормлю тебя чем-то нормальным. Я прошла в дом, не оборачиваясь, зная, что он последует. В прихожей открыла шкаф, достала сложенные штаны и простую тёмную футболку — вещи, купленные когда-то в своем мире «для танцев, или на всякий случай», что сейчас казалось злой иронией. — И оденься, — бросила я через плечо, кидая ему одежду. — Здесь не холодная зима. У меня своя погода. Он поймал вещи, пальцы на мгновение сжали мягкую, незнакомую ткань. Он медленно, не сводя с меня глаз, снял свой потрёпанный китель, затем — пропитанную потом рубашку. Я отвернулась и отправилась на кухню но краем глаза видела знакомые шрамы на его спине, резко контрастирующие с уютом моей гостиной. — Здесь... твой дом? — его голос прозвучал приглушённо. — Убежище, — поправила я, помешивая ризотто с овощами. — Пока ты его не нашёл. Садись. Есть всё таки будешь? — Да, — его голос прозвучал приглушенно в тишине моего дома. Я поставила перед ним тарелку, с трудом скрывая дрожь в руках. Кошмары, это снова всплыло перед глазами: его руки на её талии, её шепот ему на ухо... Я почти на все сто процентов уверена что это Вивьен их насылает. — Что, твоя деловая партнёрша не считает нужным кормить тебя? — я выдавила эти слова сквозь стиснутые зубы. — Или вы слишком заняты... обсуждением стратегий? Он медленно опустил взгляд на тарелку. Сухой почти пустой. — Между нами ничего не было. — Жалко. Ну, раз у вас там только... потрахушки, не буду осуждать. Секс тоже питает, особенно без обязательств. Сейчас он поднял на меня взгляд. Теперь в глазах не было ни гнева, ни смущения. Только привычная, ледяная собранность. — Лилит. Между мной и Вивьен ничего нет. Никогда не было. — Конечно! — мои ногти впились в кулак. — Просто случайно твои руки оказываются на её. Случайно ты наклоняешься к её уху. Случайно... — Какие руки? — он резко встал, его лицо наконец выразило эмоцию — полное недоумение. — О чем ты? Я ни разу не прикоснулся к ней. Никогда не наклонялся. — Врешь! — крикнула я, отступая. — Я видела! Снова и снова! Он сделал шаг ко мне, и в его взгляде было что-то новое — осознание. — Ты... видела? — он произнес это медленно. — Что именно ты видела, Лилит? — Не притворяйся! — голос сорвался на шепот. — Её губы у твоего уха... твои пальцы на её руках... вы вместе делали чай в общей столовой в Утгарде... Он замер, изучая мое лицо. Казалось, он собирал в голове кусочки пазла. — Этого не было, — наконец сказал он тихо, но с железной уверенностью. — Никогда. Ни единого раза. Ты описываешь то, чего не было. В его голосе не было лжи. Только холодная, шокирующая правда. В этот момент что-то во мне треснуло. — Но я... я видела... — прошептала я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Леви. Она стояла, прижавшись к стене, с глазами, полными слёз и ярости. Она «видела». Теперь всё встало на свои места. Хорошо. Ты веришь только фактам. Давай разберём твоё состояние по косточкам, доктор. — В Утгарде ты не спала, — начал я, голос намеренно ровный. — Не потому что больна. Потому что работала. И потому что кошмары. Я видел, как ты вздрагивала. Она попыталась возразить, но я продолжил, усиливая давление логикой. — Ты — врач. Ты знаешь механизмы. Любой мозг без отдыха начинает сбоить. А твой... — я сделал паузу, давая ей понять. — Твой мозг и так перегружен. Ты из другого мира. Ты видела вещи, которые никто здесь не поймёт. Любой другой на твоём месте давно бы сошёл с ума. А ты держалась. Логично, что ресурсы кончились. Мозг начал достраивать реальность из страхов. Ты действительно считаешь, что в таком состоянии твоё восприятие было объективным? Иди ко мне, ведьма. Признай свою ошибку как врач. Это не слабость — это профессиональная честность — Между мной и Вивьен ничего не было, — повторил я, глядя ей прямо в глаза. — Это факт. Ты доверилась не мне, а химии своего уставшего мозга. Она медленно выдохнула, её плечи опустились. Гнев уступал место растерянности. Я видел, как в её голове шевелятся шестерёнки — она анализировала своё состояние как врач. Отлично. Теперь поддержка. Но осторожно. — То, что ты держалась так долго — уже подвиг. Но даже тебе нужен отдых. Она молча кивнула, всё ещё перерабатывая информацию. Она поверила логике. Этого было достаточно для начала. Всё остальное можно было вернуть потом. Шаг за шагом. Сначала — заставить её выспаться при мне. Глаза всё ещё блестели от слез, но ярость в них поутихла, сменившись растерянностью и усталостью. Очень глубокой усталостью. Тише. Медленнее. Никаких резких движений. — Любой мозг без отдыха начинает терять концентрацию, — повторил я, слегка понизив голос, чтобы он звучал не как обвинение, а как поддержка. Я сделал маленький, почти незаметный шаг вперёд. Не к ней — просто сокращая дистанцию, чтобы не приходилось говорить громко. — Это не твоя вина. Это система дала сбой. Как у любого солдата после тяжёлой экспедиции. Она не отшатнулась. Хороший знак. Подкрепи фактами. Напомни ей, кто ты. — Я всё это время был здесь. Рядом. Если бы между мной и Вивьен было что-то... — я слегка покачал головой, позволяя ей самой додумать очевидное. — Ты бы знала. Ты всегда всё видела. Ты бы почувствовала это по мне. А не по картинкам в голове. Её взгляд упал на пол. Она обнимала себя за плечи, но пальцы уже не впивались в кожу с прежней силой. Добавь поддержки. Но без давления. — То, что ты держалась так долго... — я сделал ещё один осторожный шаг. Теперь между нами оставалось не больше метра. — Это доказывает твою силу. Не слабость. Но даже сильнейшему нужен отдых. Я остановился, давая ей время и пространство. Она должна сама принять решение — выслушать, принять помощь или отказаться. — Я ни разу не подошёл к ней ближе, чем того требовала служба, — сказал я тихо, но очень чётко. — Ни одного лишнего слова. Ни одного взгляда. Потому что знал — это предательство. А я тебя не предавал. Никогда. Она подняла на меня взгляд. В её глазах уже не было ненависти. Только усталость, боль и... надежда? Сомнение? Она хотела верить. Это было видно. Осталось совсем немного. Не спугни. — Давай начнём с малого, — предложил я. — Просто выспись. Без твоего эспрессо. Сегодня. Здесь, в безопасности. А всё остальное... подождёт. Твоих животных я сам покормлю. Если у тебя есть какие то заботы помимо этого я тоже их сделаю. Я не протягивал к ней руку. Не делал ни одного жеста, который можно было бы истолковать как попытку прикоснуться. Я просто стоял и ждал. Я прекрасно знал что такое «предательство». Лилит. Он сидел напротив, его молчаливое присутствие было одновременно и успокаивающим, и мучительным.Его тарелка всё ещё стояла нетронутой. Еда остыла окончательно. А он... он выглядел так, будто и не собирался есть. Как всегда. — Леви... — мой голос прозвучал тише, чем я планировала. Он поднял на меня взгляд. — Да? — Еда остыла, — пробормотала я. — Разогрею, — он медленно, чтобы не спугнуть, развернулся и направился к плите. Каждое движение — выверенное, плавное. Он чувствовал мой взгляд на своей спине. Конечно я ищу подвох. Он поставил сковороду на огонь. Достал хлеб. Ничего лишнего. Просто действия. — Леви? — мой голос был совсем тихим. — Да? — он не оборачивался, продолжая помешивать еду. Я медленно поднялась, подошла к столешнице и взяла тарелку. — Дай. Он не сопротивлялся, просто наблюдал, как я отношу её к странной белой коробке на столешнице — к микроволновке. Его брови чуть приподнялись, когда я открыла дверцу, поставила тарелку внутрь и нажала несколько кнопок. Аппарат гудел, и через стекло можно было видеть, как тарелка медленно вращается. Он никогда этого не видел. Для него это магия. Как и я когда-то. Через тридцать секунд раздался звонок. Я достала тарелку. Пар снова поднимался над едой. Я поставила её перед ним. — Ешь, — сказала я твёрже, возвращаясь на своё место. — Я не прощу себе, если ты уйдёшь голодным. Он посмотрел на горячую еду, потом на меня. В его глазах читалось лёгкое недоумение, но он молча взял вилку. Первый кусок. Потом второй. Он ел. Медленно, как всегда. Но он ел. Я смотрела на него и понимала, что даже сквозь всю боль, гнев и недоверие, какая-то часть меня всё ещё заботится о том, сыт ли он. Это было глупо. И неизбежно. Я вышла в сад. Воздух был прохладным, пахло мокрой землёй и ночными цветами. Конечно погода подстроилась под настроение… Я уткнулась лицом в ладони, чувствуя, как дрожь наконец отпускает. Всё было таким запутанным. Таким болезненным. И таким... неизменным в главном. Через минут десять я услышала, как за моей спиной скрипнула дверь. Шаги, которые я узнала бы из тысячи. Он остановился рядом. — Как всегда, — его голос прозвучал тихо в ночной тишине, — слишком вкусно для этого мира. Я не отнимала рук от лица, просто глубоко вздохнула. — Это не комплимент, — продолжил он. — Это факт. Всё, что ты делаешь... всегда выходит за рамки. Даже обычная еда. Он сделал шаг ближе. Я чувствовала его тепло. — Я не прошу прощения за то, чего не делал, — сказал он. — Но мне жаль, что ты страдала из-за вымысла. Его пальцы мягко коснулись моих запястий. Нежно, без давления. Прося разрешения. — Дай посмотреть на тебя, ведьма. Я медленно опустила руки. В лунном свете его лицо казалось более резким, но во взгляде не было привычной стали. Была... усталость. И что-то ещё, что заставляло сердце биться чаще. — Я хочу быть рядом, — прошептал он. — Я всегда хотел. Просто ты перестала замечать. Его рука скользнула по моей щеке, большой палец провёл по коже под глазом, смахивая невыплаканную слезу. Это прикосновение было таким знакомым. Таким родным. Таким болезненно желанным. — Я не знаю, что делать, — снова призналась я, голос дрогнул. — Ничего, — он приблизил своё лицо к моему, его дыхание смешалось с моим. — Абсолютно ничего. Просто дай мне быть здесь. Сегодня. Сейчас. И тогда его губы коснулись моих. Медленно. Нежно. Совершенно не так, как в моих кошмарах. Это было не поспешное прикосновение в темноте. Это было возвращение домой. Его поцелуй был нежным. Словно он боялся, что я рассыплюсь. Его губы теплыми прикосновениями смывали всю боль, все тревоги. Я отвечала ему, мои пальцы вцепились в его рубашку, не в силах отпустить. Когда мы наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, он не отпустил меня. Его лоб уперся в мой, дыхание всё ещё сбивчивое. — Я так по тебе скучал, — прошептал он, и его голос был хриплым от эмоций, которые он так редко позволял себе показывать. Эти слова ранили глубже, чем любая его колкость. Потому что я тоже. Боже, как же я скучала. Он не стал ничего ещё говорить. Не потребовал ответа или объяснений. Он просто обнял меня, прижав к своей груди. Я слушала стук его сердца, ровный и сильный, впервые за долгие недели почувствовала, что могу просто... быть. Наконец то с ним, наконец то не одной. Мы стояли так, может быть, минуту, а может, целую вечность, пока ночь окутывала нас своим звездным покрывалом. Потом он мягко провел рукой по моей спине. — Пойдем внутрь, — тихо сказал он. — Тебе нужно поспать. В этот раз его забота не вызывала у меня желания огрызнуться. Это было не слабостью, которую он вскрыл, а чистой заботой, которую он предлагал. Я всего лишь кивнула, позволив ему провести меня в дом, который возможно, всё ещё имел шанс стать чем то большим в будущем. Леви. Она уснула почти сразу. Дыхание выровнялось, мышцы лица расслабились. Я сидел на краю кровати и смотрел. Просто смотрел. Как дурак, который нашёл своё сокровище после долгих лет бесплодных поисков. Её волосы. Чёрт возьми, эти волосы. Они разметались по подушке, и я не смог удержаться. Провёл пальцами по прядке. Шелк. Чистейший шёлк. В них всегда пахло лесом и чем-то неуловимо сладким. Именно из-за них я и вляпался по уши. Помню, впервые увидел, как она распускает их после моей просьбы тогда в палате — и всё, пиши пропало. Глупо. Но факт. Комната. Я огляделся. Чёрт побери, комната. Огромная, с потолками под самые небеса. Ничего общего с нашими каморками в казарме. Стеклянные двери в пол, старинные, с витиеватыми ручками, выходят на балкон. Солнце лилось через них, освещая ковёр, который покрывал весь пол. Мягкий, проклято дорогой на вид. Всё здесь было таким — аристократичным. Элегантным. Как она сама. Никакой показной роскоши, только безупречный вкус и чувство меры. Дом, чёрт возьми, был её точной копией. Я никогда не хотел ничего подобного. Никогда не думал, что мне может что-то понравиться вне практичной функциональности. Но этот дом... эта комната... Я поймал себя на мысли, что хочу остаться. Навсегда. Глупая, несбыточная мечта. Смотреть, как она копается в своём саду, а я... что я мог бы делать? Строить что-нибудь во дворе. Чинить эту старую ограду. Просто быть здесь с ней, может воспитывать наших детей? Она перевернулась во сне, её рука легла на моё место. Простой жест. А сердце сжалось так, что дышать стало трудно. Вот он, мой личный ад и рай одновременно. Сидеть рядом и знать, что одно неверное движение — и всё рухнет. Снова. Только сейчас я осознаю что люблю кого то по настоящему. Только сейчас вспоминаю мамины слова о том что любовь подарок судьбы но за который нужно бороться всегда. Только тогда обретешь счастье. Я направился на кухню с одной целью — забыться и приготовить завтрак. Что-то простое. Яичницу. Но она была забита до отказа. На столе стояли тарелки с едой, оставшейся со вчерашнего вечера. Сырники, посыпанные сахарной пудрой. Кексы с какими-то яркими ягодами. Нарезанное мясо под странным соусом. Но больше всего поразило количество напитков. Полки ломились от бутылок и банок всех цветов радуги. Я взял одну — красная банка с надписью «Coca-Cola». Другая — «Red Bull» с изображением быка. Рядом стояли бутылки с «Lipton Lemon» и «Lipton Forest Berries». Я открутил крышку — пахло лимоном и чем-то сладким. Потом мои глаза упали на простую стеклянную бутылку с зелёной этикеткой. Выглядела как обычная вода. Я открыл её — и она зашипела. Чё это с ней? Я попробовал — соленоватая, с странным привкусом минералов. «Borjomi», — прочитал я, не понимая ни слова. Всё это пахло ею. Её странными предпочтениями, её миром, где вода могла быть сладкой или солёной, а чай — холодным. Я смотрел на сырники и чувствовал, как слюнки текут. Чёрт, я скучал по её еде. По этому сумасшедшему смешению вкусов, которое могла придумать только она. Сырники были холодными. Я положил пару на тарелку и подошёл к микроволновке. Помнил её вчерашние движения: открыть дверцу, поставить внутрь, нажать кнопки... Я выбрал наугад. Аппарат гудел, тарелка медленно вращалась за стеклом. И тут я почувствовал её взгляд. Обернулся. Она стояла в дверном проёме, вся растрёпанная, в одной из своих широченных мужских на вид футболок. Зачем вообще столько пижам если спишь в мужской футболке? Не понимаю, где логика? Волосы сбились на один бок, глаза слегка припухли от сна, а на губах играла та самая, чёртова, тёплая улыбка. Та, что всегда сводила меня с ума. Та, что заставляла забыть обо всём на свете. — Уже осваиваешь высшие технологии, капитан? — её голос был хриплым от сна, и от этого ещё более сводящим с ума. Я не ответил. Не мог. Просто смотрел на неё. На эту улыбку. На этот беспорядок, который выглядел совершенством. Желание перейти кухню, прижать её к себе и целовать, пока у нас обоих не перехватит дыхание, накатило такой неистовой волной, что я едва устоял на ногах. Микроволновка звякнула, сигнализируя об окончании. Звук разбил момент. Она медленно вошла на кухню, прошла мимо меня, её плечо слегка коснулось моей руки. По спине пробежали мурашки. — Дай я, — она взяла тарелку с горячими сырниками. — А то спалишь себе последние извилины. Они и так в плачевном состоянии. И снова эта улыбка. Я был готов на всё. На любую её колкость. Лишь бы она продолжала так улыбаться. Она поставила горячие сырники на стол и повернулась ко мне. Глаза всё ещё блестели от той чертовой улыбки. — А теперь попробуешь кое-что новое, — заявила она, доставая из холодильника бутылку с надписью «Lipton Forest Berries». — Холодный чай. С лесными ягодами. Тебе понравится. Я бы выпил что угодно, лишь бы она продолжала так смотреть на меня. Но я лишь кивнул, не в силах отвести от неё взгляд. Она тем временем принялась за сырники. Достала две маленькие тарелочки, аккуратно разложила на них золотистые сырники. Потом взяла баночку с темно-красным джемом и ложкой начала поливать ими сырники. Движения были до невозможности изящными — ни капли мимо, ровные, красивые линии. Сверху она положила по ложке густой сметаны, которая медленно поползла вниз, смешиваясь с джемом. Я смотрел, как её тонкие пальцы управляются с посудой, как она кончиком языка касается губы, сосредоточившись. И снова почувствовал, как земля уходит из-под ног. Эта утонченность в самых простых вещах... Она всегда сводила меня с ума. — Вот, — она поставила передо мной тарелку. Идеальное произведение искусства. — Ешь, пока горячие. Я взял вилку. Рука дрогнула. Черт возьми, я, капитан Леви, дрожал над тарелкой с сырниками. Как это тупо. Она протянула мне стакан с холодным чаем. Жидкость была тёмно-рубиновой, с лёгким запахом лесных ягод. Я сделал глоток. Сладко, но не приторно. Освежающе. — Нормально, — буркнул я, хотя на вкус было чертовски хорошо. А она уже повернулась к массивному стальному стакану с крышкой, который я раньше не видел. Достала банку с молотым кофе и начала засыпать его в термос, добавила лёд из морозилки и молоко из странного картонного пакета. — Наконец то кофе, — она протянула последнее слово будто напевала что-то, плотно закручивая крышку, собираясь взболтать содержимое. Я наблюдал за её движениями. Всё это выглядело слишком знакомо — эти точные, почти ритуальные действия по приготовлению очередной порции кофеинового допинга. Воспоминания нахлынули волной: её бессонные ночи, трясущиеся пальцы, скрываемая усталость. Этот большой стакан был всего лишь новой упаковкой для старой проблемы. Моя рука легла на её, мягко, но твёрдо, не позволяя встряхнуть содержимое. Она вздрогнула от неожиданности и обернулась. — Хватит, — сказал я тихо, глядя ей в глаза. — Остановись. Хватит кофе. Она попыталась высвободить руку, но я не отпускал. — Леви, это всего лишь холодный... — Неважно, холодный или горячий, — перебил я. — Это всё тот же яд. Ты сама говорила, что он истощает нервную систему. Ты и так на пределе. Сегодня обойдёшься без него. Она смотрела на меня с удивлением, затем в её глазах промелькнуло понимание. И что-то ещё... что-то тёплое, от чего сжалось сердце. — Так что же мне пить? — спросила она, и в её голосе послышалась лёгкая насмешка, но уже без прежней колкости. Я не отпускал её руку, а другой рукой подал ей её же стакан с холодным чаем. — Это, — сказал я просто. — Или воду. Или просто посидишь тихо. Но кофе — нет. Она рассмеялась. Сказала что-то про свой дом и свои правила. Глупости. Её правила привели её к истощению и галлюцинациям. Мои — хотя бы оставят её в живых. Я не отпустил её руку. Чувствовал, как под пальцами бьётся пульс. Слишком учащённо для утра. — Твои правила закончились тогда, когда ты чуть не угробила себя, — сказал я, глядя прямо в её глаза. Пусть видит, что я не шучу. — Сейчас действуют мои. Пока я здесь, ты будешь спать и есть, а не травиться этой дрянью. Она попыталась шутить. Спросила, не забота ли это. Чёрт возьми, конечно, забота. Та самая, от которой у меня сводит желудок. Та, что заставляет следить за каждым её вздохом. — Это необходимость, — поправил я. Лучше звучит. Меньше эмоций. Больше фактов. — Ты как врач должна это понимать. Наконец разжал пальцы. Её кожа под ними была тёплой. Слишком тёплой? Нет, показалось. Она подошла к холодильнику и распахнула его, снова показав то безумное изобилие, которое сводило меня с ума. — Может, отнесёшь что-нибудь солдатам? — спросила она, разглядывая полки. — Сырники ещё остались. Или эти кексы. Или... Её голос стал фоном. Я смотрел на её спину, на растрёпанные волосы, на то, как она перебирает банки с джемами, и понял одну простую вещь. Я не хочу уходить. Вообще. Мысль ударила с такой ясностью, что перехватило дыхание. Всё это — её дом, её сад, её сумасшедшая еда, она сама — это не временно. Это... то, чего мне не хватало всегда. Даже когда я не знал, что это существует. — Леви? — она обернулась, заметив моё молчание. — Что-то не так? Всё не так. Всё слишком правильно. Настолько правильно, что теперь возвращаться в казарму, к нашей пустой комнате, к постоянному страху потерять её снова... казалось невозможным. — Ничего, — буркнул я, отводя взгляд. — Оставь. Они как-нибудь и без этого проживут. Я не мог признаться. Не сейчас. Но я знал — отсюда я уйду только вместе с ней. Или не уйду вообще. Она захлопнула холодильник. Резко. Я вздрогнул, чёрт побери. Надеюсь, не заметила. Потом ушла. А через секунду оглушительная музыка заполнила дом. Я сидел, сжав кулаки, не понимая, что происходит. А потом она вернулась. Стояла почти рядом, и музыка гремела за её спиной. — Знаешь, я тебе верю. Прости меня. Потому что я тебя тоже прощаю. Всё. Больше ничего не нужно было. Я встал так резко, что стул полетел на пол. Два шага — и я перед ней. Её глаза широко распахнуты, губы приоткрыты. Я схватил её. Прижал к себе. И поцеловал. Не сдерживаясь. Не думая. Просто дал волю всему, что копилось все эти недели. Голоду по ней. Ярости. Страху. Той чёртовой тоске, что разъедала изнутри. Она ответила мне с той же силой. Вцепилась в меня, её пальцы впились в плечи. Музыка гремела, а мы стояли, и это было похоже на землетрясение. На падение стены. На конец долгой, утомительной войны. Я прижимал её к себе и знал — всё. Точка. Никаких больше побегов. Никаких её дурацких мыслей и моих идиотских принципов. Только это. Только она. — Леви... — моё собственное имя на её устах прозвучало как молитва и как приговор одновременно. Я не стал ничего отвечать. Вместо этого я снова поцеловал её, но на этот раз медленнее, глубже, давая ей почувствовать каждый намёк на обещание и потребность, которые я не мог выразить словами да и в целом до этого. Мои пальцы нашли край её футболки, скользнули под ткань, коснулись горячей кожи на талии. Она вздрогнула, но не оттолкнула, а, наоборот, прижалась ближе. Я оторвался от её губ, чтобы перевести дух, и, не раздумывая, одной рукой подхватил её под колени, другой — под спину. Она весила как пушинка — какие-то жалкие сорок килограмм, если даже столько. В нашем мире, где каждый носит на себе тяжёлую амуницию, она была легче, чем любой УПМ . Она легко взвизгнула от неожиданности, её руки тут же обвили мою шею. Я понёс её по коридору к лестнице, её вес казался мне не обузой, а даром. Её ноги обвили мою талию, она прижималась ко мне, её губы снова нашли мои в жгучем, прерывистом поцелуе, пока я поднимался по ступеням. На полпути я остановился, прижав её к стене, чтобы лучше держать. Наши губы всё ещё были вместе, дыхание сбилось. Я едва оторвался, чтобы прошептать прямо в её полуоткрытый рот, голос был слишком хриплый от напряжения и желания — Ты... уверена? Она ответила не словами, а действием. Её пальцы впились в мои волосы, она притянула моё лицо к своему и поцеловала с такой силой, что у меня потемнело в глазах. Этого было достаточно. Более чем достаточно. Я снова двинулся вверх, на этот раз почти бегом. Её смех, смешанный с прерывистыми вздохами, был музыкой слаще любой, что играла в гостиной. Я влетел в её спальню и, наконец, опустил её на край кровати, не отпуская, следуя за ней, продолжая целовать, пока мы оба не погрузились на матрас. Мир сузился до острова посреди простыней, до её дыхания, смешанного с моим. Я лежал над ней, поддерживая свой вес на локтях, и просто смотрел. Запоминал. Как размываются зрачки, как губы приоткрыты, будто застыли на полуслове. Как тонкая цепочка вздымается на ключицах в такт сердцу. Мои пальцы сами нашли путь — от виска, вдоль щеки, к уголку рта. Кожа подушечки скользнула по нижней губе. Она прикусила её — нежно, лишь обозначив край. В животе ёкнуло. Я опустился ниже. Губы коснулись шеи — не поцелуй, скорее прикосновение. Вдох. Запах ванили, её пота, чего-то неуловимого, только её. Она вздохнула, и звук застрял где-то в горле. Её пальцы запутались в моих волосах, не притягивая, просто держась. Медленно, давая отпрянуть каждым нервом, я спускался ниже. Губами очертил ключицу, почувствовал, как под кожей замирает пульс. Языком — впадинку у основания горла. Она сглотнула. Футболок уже не было. Только кожа. Грудь поднялась под моим взглядом. Я не торопился. Прикоснулся губами к тому месту под грудью, где тень глубже. Она вздрогнула. Только тогда мои губы нашли сосок — не сразу, сначала обошли кругом, чувствуя, как он наливается, твердеет под дыханием. Потом взял в рот, лаская языком. Её спину выгнуло дугой. Из горла вырвался сдавленный стон. Рука её сжалась на моём затылке, прижимая глубже. Я отпустил, перешёл к другой. Та же медленная пытка. Пока она не застонала, не закружила головой по подушке, пальцы бессильно скользя по моим плечам. Мои губы искали дальше. Солнечное сплетение. Дрожь в животе. Пупок. Она извивалась, бормоча что-то бессвязное, её бёдра приподнимались, ища контакта. Я удержал её за бедра, прижал к матрасу. Нет. Не сейчас. Опустился ниже. Целовал внутреннюю сторону бёдер, чувствуя, как дрожат мышцы. Она была вся — ожидание. Напряжённая струна. И только когда её дыхание превратилось в сплошной прерывистый вздох, когда она схватилась за простынь я коснулся её там — губами, языком. Она вскрикнула. Резко, громко. Её тело вздрогнуло, пытаясь сомкнуться, но я удержал, не отпуская. Продолжал, пока её стоны не стали мольбой, пока она не начала метаться, не в силах вынести больше. Только тогда я поднялся над ней, смотря в затуманенные, почти невидящие глаза. Вошёл медленно, наполняя её, чувствуя, как каждое мышечное волокно внутри неё обжимает меня. Она замерла, глаза распахнулись, в них — шок, боль, облегчение. Я не двигался, давая ей привыкнуть, целуя везде где мог. Пока её тело само не начало искать ритм, нежно подталкивая бёдрами. И тогда поплыл мир. Осталось только — её тело, принимающее моё, её стоны в такт нашим движениям, её пальцы, впивающиеся в спину, будто боясь, что я исчезну. Что-то щёлкнуло внутри. Сдержанность, осторожность — всё это рухнуло под натиском того, что бушевало между нами. Я перевернул её, и она легко поддалась, её волосы тёмным водопадом разметались по подушке, обнажив изгиб шеи и хрупкие лопатки. Вид её спины свел с ума. Идеально гладкая кожа, без единого шрама, без следов битв, которые вела она внутри. Чистый холст. Каждый изгиб, каждое движение мышц под кожей — рельеф, от которого перехватывало дыхание. Такой хрупкой. Такой сильной. Я вошёл в неё сзади, и её тихий стон утонул в подушке. Её спина выгнулась, она откинула голову ещё сильнее, и я увидел, как напряглись тонкие мышцы на её шее. Мои руки обхватили её бёдра, пальцы впились в гладкую кожу, и я уже не мог сдерживать ритм. Он стал жёстче, глубже. Каждое движение вырывало у неё прерывистый вздох, её пальцы сжали простыни в белых комьях. Она металась подо мной, её тело — совершенное, нетронутое — было сейчас диким, отчаянным, полностью отдавшимся этому. Я наклонился, прижимаясь грудью к её спине, губы нашли её плечо, кусая, целуя, чувствуя солёный вкус её кожи. Она кричала, но не от боли — от удовольствия, и каждый её крик подстёгивал меня, заставляя двигаться быстрее, жёстче. Внезапно мне захотелось видеть её лицо. Я потянул её за локти, заставляя подняться на колени. Она легко, почти без усилий, подала тело вперёд, и я невольно поразился её гибкости. Спина выгнулась неестественно красивой дугой, рёбра проступили под тонкой кожей, как струны. И тут я вспомнил. Слова Ангелины, брошенные когда-то мимоходом: «Да она же танцорша, капитан. Это у неё в крови — быть изящной. Даже когда чихает». Чёрт. Теперь я всё понимал. Ухмылка сама сорвалась с губ. Я притянул её спину к своей груди, одной рукой обвив её талию, другой вцепившись в её поднятые руки. Её голова откинулась мне на плечо, губы полуоткрыты, дыхание — горячие прерывистые вздохи прямо в шею. Я продолжил движение, но теперь уже иначе — не просто ярость, а некий дикий танец, где я задавал ритм, а её гибкое тело с лёгкостью следовало за каждым толчком, каждым движением. Её изгибы, её пластика сводили с ума. Она была создана для этого — для красоты даже в таком диком, животном акте. Я держал её, чувствуя, как тонкие кости запястий хрустят в моей руке, как её спина выгибается ещё сильнее, принимая меня глубже. Я видел, как её глаза закатились, когда я вошёл в неё глубже, прижимая её гибкое тело к себе. Белки блеснули, веки сомкнулись, но не от потери сознания — от переизбытка чувств. Её губы, приоткрытые, выдохнули мое имя, но звук застрял где-то в горле, превратившись в хриплый, беззвучный стон. Это зрелище — её потеря контроля, эта полная самоотдача — ударило по мне с новой силой. Всё её изящество, вся её выверенная грация растворились в этом мгновении чистого, животного наслаждения. Она была красива. Чёрт, как она была красива. Мои пальцы вцепились в её бёдра уже не следя за силой, и я установил новый, более жёсткий ритм, желая видеть это снова и снова — как её глаза закатываются, как её изогнутая шея напрягается, как её идеальная гладкая кожа покрывается испариной. Я чувствовал, как её тело начинает сдаваться, приближаясь к краю. Её ноги, до этого упруго обвивавшие мои бёдра, теперь дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Я ускорился, и её стон вырвался на предельной громкости — слишком хриплый, разбитый. И тогда её ноги онемели. Совсем. Они просто повисли на моих бёдрах тяжёлыми, безжизненными гирями. Всё её тело обмякло, полностью отдавшись волне, что накрыла её. Она лежала подо мной, безвольная, с затемнёнными глазами и полуоткрытыми губами, и только прерывистые судорожные вздохи вырывались из её груди. Я позволил себе ещё несколько глубоких, медленных движений, продлевая её наслаждение, чувствуя, как её тело продолжает сжиматься вокруг меня в послекризисных спазмах. Потом и моё тело настигло долгожданное освобождение. Я рухнул на неё, чувствуя, как её онемевшие ноги бессильно соскользнули на простыни. Мы лежали, сплетённые, в полной тишине, нарушаемой лишь нашим тяжёлым дыханием. Её пальцы слабо пошевелились у меня на спине. Она была полностью опустошена. И я вместе с ней. Но это было хорошее опустошение. То, после которого остаётся только мир и странное, непривычное чувство — будто всё встало на свои места. Тишину разрывало лишь наше тяжёлое дыхание. Она лежала на мне, чувствовал, как её тело продолжает мелко, часто дёргаться. Но больше всего меня добили её ноги. Они лежали на простыне, раскинутые в сторону, и дрябло, беспомощно тряслись. Мелкая, неконтролируемая дрожь, будто по ним пропускали ток. Она даже попыталась сдвинуть их, но мышцы не слушались, лишь забились в ещё более частой судороге. Я приподнялся на локтях, глядя на это. Её глаза были закрыты, лицо залито румянцем, губы приоткрыты в беззвучном стоне. А эти чёртовы ноги... Они выглядели так, будто она только что пробежала марафон. Или оттанцевала до изнеможения. Я не сдержал лёгкой ухмылки. Не злорадной. Скорее... удовлетворённой. Это я сделал с ней. Довёл её сильное, тренированное тело до такого состояния, когда оно перестало ей подчиняться. Она слабо застонала, пытаясь перевернуться, но её ноги снова беспомощно задрожали, не слушаясь. Я положил ладонь на её бедро, чувствуя, как под кожей бегут судороги. — Лежи, — тихо сказал я. — Не дёргайся. Она послушно замерла, только грудь продолжала быстро вздыматься. Я провёл рукой по её мокрой коже, от колена вверх, и почувствовал, как дрожь под пальцами понемногу стихает, сменяясь просто глубокой, приятной расслабленностью. — Я доволен собой, — произнёс я тихо, голос звучал хрипло, но уверенно. Её веки медленно приподнялись. Взгляд был мутным, уставшим, но в уголках губ заплясали чёртики. — А мне что с этим делать? — её голос был слабым, но насмешливым. Она слабо пошевелила онемевшей ногой и снова закатила глаза, на этот раз от досады. — Когда это пройдёт? Я, например, хочу пить. А встать не могу. Я не сдержал короткого смешка. Чёрт, она всегда умела вернуть всё на круги своя. Даже когда её ноги отказывались служить. — Вода никуда не денется, — я перевернулся на бок, облокотившись на локоть, и посмотрел на неё сверху вниз. — Лежи. Принесу. Она что-то пробормотала про «несправедливость», но закрыла глаза, смирившись. А я лежал и смотрел на неё, на это странное чувство полного, абсолютного покоя, которое она мне подарила. И думал, что готов видеть её ноги дрожащими именно так снова и снова. Лишь бы она потом смотрела на меня именно так — уставше-счастливой и немножко раздражённой моим «самодовольством». Возможно это и есть любовь? Я спустился по лестнице на первый этаж, босыми ногами чувствуя прохладу деревянных ступеней. Кухня встретила меня тишиной и порядком. Открыл массивный холодильник — внутри по-прежнему бутилированный хаос. Нашёл ту самую зелёную бутылку «Боржоми», взял два стакана из шкафа. Когда я вернулся в спальню на втором этаже, она не шелохнулась. Лежала на спине, раскинув руки, как после тяжёлого боя. Глаза были закрыты, но по напряжению в веках я понял — не спит. Поставил стаканы на прикроватную тумбу, сел на край кровати. Пружины слабо скрипнули под моим весом. Она приоткрыла один глаз. — Держи, — протянул я ей стакан. Она с видимым усилием приподнялась на локтях. Пальцы всё ещё дрожали, когда она взяла стакан. Сделала несколько жадных глотков, вода пролилась на простыню, но ей было явно всё равно. Рухнула обратно на подушку с тяжёлым выдохом. — Лучше? — спросил я, делая глоток из своего стакана. Соленая вода шипела в горле. — Ещё думаю, — она провела рукой по лицу, смахивая капли. — Ты хотя бы вытер ноги, заходя? Я посмотрел на свои босые ноги, потом на неё. — Нет. — Прекрасно, — она закрыла глаза, но я снова уловил ту самую дрожь в уголках губ. — Идиот. Я лёг рядом, положил руку ей на живот. Чувствовал, как под ладонью ровно и спокойно поднимается её дыхание. Она повернулась ко мне, прижавшись лбом к моему плечу. Её рука легла поверх моей. В доме была полная тишина. Даже её ворчание сейчас звучало как самая искренняя нежность. Да. Это определенно стоило того.