Заклятье 845-го

Лилит. Кошмар. Бесконечный и беззвучный. Я бегу по коридорам штаба. Не по тем, что отстроили, а по разрушенным, с зияющими дырами в стенах. Сквозь пыль и пепел я вижу его спину. Леви. Он уходит. Его плащ мелькает в проёме, а я не могу бежать быстрее, ноги будто в смоле. — Леви! Мой крик не издаёт ни звука. Он оборачивается. Его лицо... не его. Это череп. Титана. Пустые глазницы смотрят на меня. Он протягивает руку, но это не рука, а окровавленная кость. Я отшатываюсь, падаю назад. И проваливаюсь.

***

Резкий свет. Жара. Я дёрнулась и открыла глаза. Не потолок из грубых балок нашей спальни в лесу. А гладкая, белая побелка. В нос ударил знакомый, но забытый за месяца запах – свеже скошенной травы, и сладковатый аромат цветущей акации. Где-то за окном кричали дети и ехала машина с разбитым глушителем. Я лежала. Не двигаясь. Сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу. Я медленно повернула голову. Комната. Моя комната. В Кишинёве. На тумбочке стоял мой старый будильник с белыми цифрами: 13:17. На стуле висело платье, которое я надела на свадьбу сестры. На столе лежал мой ноутбук. «Нет.» Это слово отозвалось в висках ледяной пустотой. «Не может быть.» Я села. Кровать скрипнула. Рядом, на соседней подушке, взъерошенная голова. Ангелина. Она спит, её лицо спокойное, без единой морщинки заботы. Ни единого шрама. «Сон?» «Всё это... Стены. Титаны. Леви. Его руки. Его поцелуи. Боль. Кровь. Салем. Всё это... было сном?» Паника поднялась из живота, сжимая горло горячим комом. Это было слишком реально. Слишком... осязаемо. Я чувствовала на губах вкус его пота и крови. «Не может быть.» — Нет... — вырвалось у меня шёпотом. Я сжала кулаки. Мягкие подушки. Хлопок. Не грубая шерсть армейского одеяла. Я провела рукой по лицу. Кожа гладкая. «Дьявол... Не может быть..» — Нет... — уже громче, и голос сорвался в хрип. Слёзы выступили на глазах, горячие и предательские. — Нет, блять, нет, пожалуйста, нет... Я зажмурилась, пытаясь вызвать в памяти его образ. Серые глаза. Хриплый голос. Твёрдые руки. Но картинка расплывалась, как дым, вытесняемая уродливыми белыми стенами и слишком светлым техногенным потолком. «Это сон. Это сейчас сон. Надо проснуться. Надо вернуться!» — Леви! — я закричала. Громко, отчаянно, в пустоту этой душащей реальности. — ЛЕВИ! Рыдания прорвались наружу. Я схватилась за голову, мои пальцы впились в волосы. Всё рухнуло. Вся боль, вся борьба, вся любовь... оказалась плодом моего больного воображения. Я снова здесь. В этой душной коробке. Одна. Рядом что-то зашевелилось. — Лили...? — сонный, раздражённый голос. Ангелина. Моя Ангелина, из этого мира. Она перевернулась, щурясь от света, пробивавшегося сквозь жалюзи. — Ты чего орёшь? Уснуть нельзя, блин... Она потянулась к тумбочке, взяла бутылку Боржоми что всегда была у меня дома. Её глаза были мутными от сна, полными непонимания и досады. — Кого ты зовёшь? Какого Лёву? — она спросила, зевая. — Приснилось тебе что-то, что ли? Успокойся. Она не понимала. Она смотрела на меня, как на сумасшедшую. И я ею и была. Для неё я просто её подруга Лилит, у которой ночной кошмар. А для меня... для меня только что рухнула вселенная. Я смотрела на неё, на её знакомое, родное лицо, и не находила в нём того, что искала. Той закалённой огнем силы, той глубины, что появилась в её глазах там. Это была просто девочка. Моя подруга. И от этого стало ещё больнее. Я рыдала, не в силах остановиться, трясясь в конвульсиях разбитого сердца, которое всё ещё помнило другую жизнь. — Ты не понимаешь... — выдохнула я, захлёбываясь слезами. — Он... они... всё было настоящим... — Да кто такие эти «они»?! — Ангелина села, уже сердясь. — Лили, ты меня пугаешь! Очнись! Тебе приснилось! Просто плохой сон! Она потянулась ко мне, чтобы обнять, но я отшатнулась, как от ожога. Её прикосновение было чужим. Оно было не тем. И тут... Резкий щелчок. Треск. Белый потолок поплыл, распадаясь на пиксели. Комната, Ангелина, запах акации — всё это начало таять, как мираж в пустыне. Я почувствовала сильный толчок, будто меня дёрнули за ниточку.

***

Холод. Твёрдая поверхность под босыми ногами. Я открыла глаза, задыхаясь, словно вынырнув из глубины. Тёмная комната. Грубые балки. Запах сосновой смолы, дыма из камина и... его. Леви. Я стояла посреди нашей спальни в доме у Утгарда. Босая, в одной ночнушке, вся дрожащая и мокрая от слёз и пота. И его руки. Твёрдые, настоящие. Они держали меня за плечи. — Лилит. Его голос. Низкий, хриплый от сна, но насквозь реальный. Он впивался в сознание, как сюрикен. Я повернула голову. В тусклом свете луны, пробивавшемся в окно, я увидела его лицо. Его настоящее лицо. Со шрамом на брови, с напряжёнными уголками губ и этими серыми глазами, в которых сейчас плескалось не привычное раздражение, а тревога. — Ты кричала, — тихо сказал он, не отпуская меня. — И ходила. Лунатила. Я не могла вымолвить ни слова. Просто смотрела на него, переводя дух, чувствуя, как дрожь понемногу отступает, сменяясь всепоглощающим, пьянящим облегчением. «Он здесь. Он настоящий.» Салем, разбуженная шумом, подошла и ткнулась мокрым носом мне в ногу, тихо поскуливая. Леви не спускал с меня глаз. Его пальцы слегка сжали мои плечи. — Приснилось что? — спросил он, и в его голосе прозвучала та самая, редкая нота — нежность, которую он так тщательно прятал. Я кивнула, всё ещё не в силах говорить. Слёзы снова потекли по моим щекам, но теперь это были слёзы безумного, дикого счастья. — Хрень снилась, — хрипло выдохнула я наконец, и рыдание смешалось с надтреснутым смехом. Он не стал расспрашивать. Он просто притянул меня к себе. Я прижалась к его груди, к его твёрдому телу, слушая стук его сердца. Настоящего сердца. Дышала его запахом — чай, кожа, просто чистота. Это был не сон. Этот мир, суровый, жестокий и прекрасный, был моей реальностью. А та, душная комната в Кишинёве... всего лишь призрак. Кошмар. Сон во сне. Я обняла его крепче, впиваясь пальцами в ткань его ночной рубашки. — Не уходи, — прошептала я ему в грудь. Он фыркнул, и его рука легла мне на затылок. — Куда я, блять, денусь, — пробормотал он, но его объятия стали ещё крепче. — Иди спать, дура. Замёрзнешь ещё. Он уложил меня, но сам не лег. Постоял рядом, потом хмыкнул и направился в другую комнату. Я сидела, всё ещё обнимая себя за плечи, пытаясь вытереть лицо, но новые слёзы текли сами. Салем, разбуженная шумом, подошла и уткнулась холодным носом в мою ладонь. Вернулся Леви. В одной руке он держал стакан с водой, в другой небольшой коричневый стеклянный пузырёк с настойкой валерианы, которое он где-то раздобыл для таких случаев. — Пей. Маленькими глотками, — приказал он, протягивая мне стакан. Я послушно сделала несколько глотков. Вода была прохладной и вернула ощущение реальности. Потом он встряхнул пузырек и отсчитал прямо мне в рот двадцать капель. Горький, травяной вкус разлился по языку. — Ложись, — скомандовал он, когда я проглотила. — Я не хочу больше спать, — прошептала я, и голос всё ещё дрожал. — Я боюсь… заснуть и снова… не вернуться. Он не стал спорить. Вместо этого он сел рядом на кровать, спиной к изголовью, и потянул меня к себе так, чтобы я оказалась полусидя, прижавшись боком к его груди. Его рука легла мне на плечи, тяжелая и надежная. — Тогда не спи. Сиди так. Мы молчали. Я слушала его ровное дыхание, чувствовала, как под моей щекой медленно бьется его сердце. Свет за окном постепенно менялся с черного на темно-серый, затем на сизый. В лагере запел первый петух. — Она была такая настоящая, — тихо сказала я, наконец нарушив тишину. — И та комната… все было так, как я помню. Но она… не знала тебя. Говорила, что я сошла с ума. — Та была не она, — его ответ был простым и окончательным. — Тот мир — не твой. — А если… — я замялась, боясь произнести это вслух. — А если этот мир — сон? А тот — реальность? Он наклонил голову, и его губы снова коснулись моего виска, на этот раз дольше. — Чувствуешь? — прошептал он. — Это не снится. Я закрыла глаза, позволяя его уверенности заполнять меня, вытесняя остатки паники. Да, это не сон. Грубость ткани его рубашки, твердость его мышц под ней, запах — его запах. Это было настоящим. — Я никуда не отпущу тебя, — сказал он, в его голосе не было ни капли сомнения. — Ни в какой другой мир. Ни к какой другой Ангелине. Поняла? Я кивнула, прижимаясь к нему сильнее. — Поняла.

***

Свет за окном постепенно набирал силу, размывая тени в углах комнаты. Я все еще сидела, прижавшись к Леви, слушая, как лагерь просыпается. Где-то хлопнула дверь, послышались отдалённые голоса, застучал топор. Обычные, мирные звуки, которые теперь казались самым дорогим, что у меня есть. Леви не торопился меня отпускать. Его пальцы всё так же мерно перебирали пряди моих волос, а другая рука лежала на моем плече, тяжёлая и твёрдая. Он не разговаривал, не пытался разубеждать или утешать словами. Его молчаливое присутствие было сильнее любых доводов. — Я, наверное, сейчас ужасно выгляжу, — пробормотала я, наконец отрывая лицо от его плеча и пытаясь пальцами привести в порядок растрёпанные волосы. Он коротко оглядел меня — заплаканное лицо, распухшие глаза. — Ничего нового, — парировал он с привычной сухостью. Но в его глазах не было насмешки, лишь пристальное внимание. — Отошла? Я сделала глубокий вдох, прислушиваясь к себе. Паническая дрожь утихла, в груди больше не сжимало. Оставалась лишь глубокая, пронизывающая усталость. — Да, — выдохнула я. — Кажется, да. Он кивнул и наконец разжал объятия. — Тогда иди умойся. Холодной водой. — Он поднялся с кровати, его движения были по-прежнему собранными и точными, будто и не просидел он полчаса без движения, прижимая к себе трясущуюся дурочку. — А потом завтракать. — Леви, — я поймала его за руку, прежде чем он успел отойти. — Спасибо. Что… что не дал мне там остаться. Он на мгновение задержался, его пальцы сомкнулись на моих в коротком, сильном пожатии. — Пустые разговоры, — отрезал он, но не сразу отпустил мою руку. — И не смей больше пугать меня такими номерами. Поняла? В его голосе сейчас было то что я слышала лишь пару раз — когда он был по-настоящему напуган. Не за себя. За меня. — Постараюсь, — слабо улыбнулась я. Он фыркнул, явно не веря, и направился к печке, чтобы заняться завтраком. Я доплелась до умывальника и плеснула себе в лицо ледяной воды из кувшина. Вода обожгла кожу, смывая следы слез и возвращая к реальности. Я посмотрела на свое отражение в зеркале — бледное, уставшее лицо, но в глазах уже не было прежнего ужаса. Была решимость. Тот мир, каким бы соблазнительно-безопасным он ни казался, был ловушкой. Здесь была война, боль, страх. Но здесь также были и они. Леви. Настоящая Ангелина. Эрвин. Весь этот безумный, искалеченный, но живой корпус. И моё место было здесь. С ними. Пахло жареным хлебом. Леви, стоя у печки, ловко переворачивал ломтики на сковороде. Спина его была ко мне повернута, но по напряжению в плечах я поняла, что он чувствует мой взгляд. — Приходи есть, пока не остыло, — бросил он, не оборачиваясь. Я подошла и села за наш небольшой стол. Он поставил передо мной тарелку поджаренного хлеба поверх которого были жареные яица и кружку дымящегося чая. Не моего крепкого эспрессо, а травяного, успокаивающего. — Я же люблю кофе по утрам, — заметила я. — Сегодня будешь пить то, что полезно, — парировал он, садясь напротив со своей кружкой. — А не то, что будоражит и без того перегруженные нервы. Мы завтракали в тишине, но на этот раз она была другой — не напряженной, а мирной, почти домашней. Из окна был виден кусочек леса, освещенный утренним солнцем. Салем, уловив запах еды, устроилась под столом, время от времени тычась носом мне в колено. Когда я доела, Леви отпил последний глоток чая и посмотрел на меня. — Итак, — сказал он деловым тоном. — Ты готова к работе? Сегодня нужно проверить новых рекрутов на предмет болезней. И дописать отчёт по лекарствам. Я поняла, что это его способ вернуть всё на круги своя. Дать мне почву под ногами в виде привычных обязанностей. — Да, капитан, — ответила я, и в голосе снова появилась твёрдость. — Готова. Он кивнул, удовлетворённый. — Тогда пошли. И постарайся сегодня обойтись без сомнамбулических подвигов.

***

Мы вышли из домика в утренний лагерь. Воздух был чист и прохладен, пахло хвоей и влажной землей. Солнце только поднималось над вершинами деревьев, отбрасывая длинные тени. С запада доносились ритмичные удары — это 104-й отряд уже начал утренние тренировки. Жан отдавал команды, его голос звучал властно и уверенно. Леви шёл рядом, его взгляд бегло скользил по лагерю, отмечая малейшие детали. Он заметил криво повешенную шину на тренировочной площадке и коротко бросил дежурному. — Исправить. До полудня. — Есть, капитан! Мы направились к импровизированному лазарету — большому бревенчатому бараку, который успели возвести одним из первых. По пути мы встретили Эрвина и Ангелину. Они стояли у одного домика, и Эрвин, что-то тихо говоря, поправлял на её плечах свой свитер. Увидев нас, Ангелина улыбнулась, и в её глазах я увидела то самое понимание, которого так не хватало в кошмаре. — Все в порядке? — тихо спросила она, когда мы поравнялись. Леви лишь кивнул, но я ответила. — Да. Уже лучше. Эрвин обменялся с Леви коротким взглядом, полным скрытых смыслов, и мы разошлись. Никаких лишних расспросов. Они понимали.

***

Лазарет встретил нас знакомым запахом антисептика и сушеных трав. Ханджи, сидевшая за столом и что-то яростно писавшая в блокнот, подпрыгнула при нашем входе. — Лилит! Идеально! — она взмахнула пером, брызгая чернилами. — У меня тут новые расчёты по токсину! Смотри! Я взяла протянутые листки, стараясь сосредоточиться на цифрах и формулах. Работа, рутина — это было лекарством. Я проверяла новобранцев, один за другим. Молодые, испуганные лица. Я измеряла пульс, заглядывала в горло, слушала легкие, отвечала на вопросы. Каждое «здравствуйте, доктор» и доверчивый взгляд помогали зацементировать реальность. Леви тем временем занимался своими делами. Он проверил запасы медикаментов, затем ушёл, чтобы проконтролировать строительство новых укреплений на подступах к лагерю. Его присутствие больше не было необходимо мне как костыль, достаточно было знать, что он где-то рядом, и мир не рухнет.

***

День пролетел в привычном темпе. После обхода я села за свой стол, чтобы наконец дописать отчёт по лекарствам. Солнечный луч, пробивавшийся через окно, медленно перемещался по столу, пока не уперся в стопку бумаг. Я потянулась, чувствуя, как усталость приятно ломит мышцы. Кошмар отступил, став просто неприятным воспоминанием. Дверь в лазарет с скрипом открылась, впуская Ханджи. Она выглядела возбужденной даже больше, чем обычно. Её волосы торчали во все стороны, на халате красовалось несколько новых пятен неизвестного происхождения, а в глазах горел огонь одержимости. — Лилит! Ты закончила? — она подлетела к столу, схватившись за столешницу. — Мне срочно нужна твоя помощь! — С токсином? — уточнила я, откладывая перо. — Нет! С чем-то гораздо более важным! — она вытащила из кармана смятый листок. — Это список! Наш продовольственный запас! Он катастрофически не сбалансирован! Полный дефицит витаминов! Особенно группы B и C! А про антиоксиданты я вообще молчу! Я смотрела на неё, пытаясь понять, к чему она ведёт. — Ханджи, я врач, а не повар. Поговори с интендантом. — Интендант — бездарь! — объявила она с презрением. — Он закупает одну солонину и сухари! Это же прямая дорога к цинге и прочим прелестям! Нам нужны свежие овощи! Фрукты! Травы! — Она ткнула пальцем в список. — И мне нужны специфические ингредиенты для новых… э-э-э… экспериментов. Кислоты, определенные минералы… Всё это есть на большом рынке в Утгарде! Теперь я начала понимать. — И ты предлагаешь поехать туда? — Да! — её глаза засияли. — Сегодня же! Рынок работает до позднего вечера! Мы можем взять повозку! Ты, я, может, еще кого-то для безопасности… — она бросила взгляд на дверь, словно ожидая увидеть там Леви. — Мы сможем закупить всё необходимое! Представляешь? Свежие яблоки! Морковь! Лук! Может, даже сыр найти! Идея была заманчивой. Выехать за пределы лагеря. Увидеть что-то, кроме деревьев и солдатских лиц. Почувствовать на мгновение обычную, мирную жизнь. — Леви никогда не согласится, — констатировала я. — Слишком опасно. — Но мы же поедем с охраной! — не унималась Ханджи. — И Утгард теперь под контролем Хистории, там безопасно! Мы можем взять кого-то из новобранцев, или того же Жана! Он ответственный! Или… — она понизила голос, — мы можем не спрашивать. Сделать вид, что пошли на прогулку, а сами… — она многозначительно подмигнула. Я покачала головой, хотя мысль уже засела во мне. Поездка на рынок. Простая, бытовая задача. Именно то, что было нужно, чтобы окончательно стряхнуть с себя остатки ночного кошмара. — Нет, Ханджи. Так нельзя. Если уж ехать, то с разрешения и с нормальным сопровождением. — Так попроси его! — взмолилась она. — Ты же можешь его уговорить! Скажи, что это жизненно необходимо для здоровья личного состава! Что это ты настоятельно рекомендуешь как главный… э-э-э… научный сотрудник и главный врач! Я вздохнула, глядя на её сияющее, полное надежды лицо. А ведь она была права. Рацион и впрямь оставлял желать лучшего. И возможность раздобыть свежих продуктов и нужных Ханджи материалов была слишком ценной, чтобы ею пренебрегать. — Ладно, — сдалась я. — Я поговорю с ним. Когда он вернётся. Ханджи издала победный клич и принялась скакать вокруг стола, чуть не опрокинув склянку со спиртом. — Ура! Мы едем на рынок! Я смогу купить серу! И медную стружку! И может быть, даже немного фосфора, если повезет! Я смотрела на неё и не могла сдержать улыбки. Ее безудержный энтузиазм был заразителен. Поездка на рынок. Просто поездка на рынок. После сегодняшней ночи это звучало как обещание самого настоящего чуда.

***

Леви вернулся в лазарет ближе к вечеру. Он вошел с привычной бесшумной уверенностью, его сапоги были в пыли. Его взгляд сразу нашел меня за столом. — Отчёт готов? — Почти, — я отложила перо. — Леви, мне нужно поехать на рынок в Утгард. Сегодня. Он подошел ближе, скрестив руки на груди. — Причина? — Ханджи подходила ко мне сегодня, — начала я, глядя на его непроницаемое лицо. — Ей нужны химикаты для исследований. Сера, медная стружка, определенные кислоты. Без этого её работа над новым антисептиком встанет. А ещё... — я сделала паузу, — я проверила наши продовольственные запасы. Нам срочно нужны свежие овощи и фрукты. У половины новобранцев уже начинаются признаки авитаминоза. Он слушал, не двигаясь, его лицо было каменным. — Это всё? — спросил он, в его голосе была проницательность, которая всегда меня выдавала. Я опустила взгляд на свои руки, сжатые на столе. — Нет. Это не всё. Я заставила себя поднять на него глаза. — Я хочу купить... нормальной еды. Не для лазарета. Для нас. Для тебя и меня. И... если получится, для Эрвина и Ангелины тоже. — Слова выходили робко, почти стыдливо. — Я хочу приготовить ужин. Настоящий ужин. С мясом, которое не пахнет солониной, с овощами, которые хрустят на зубах... Может, даже найти бутылку вина. Я ждала насмешки. Какого-нибудь колкого замечания о том, что я устраиваю пикник посреди войны. Но он молчал. Его взгляд был пристальным, изучающим. — После этой ночи, — продолжила я тише, — мне нужно... напомнить себе, что мы всё ещё люди. Что у нас может быть не просто убежище, а дом. Где пахнет не порохом и лекарствами, а... жареным луком и свежеиспечённым хлебом. Я замолчала, чувствуя, как горит лицо. Признаваться в таких вещах перед ним было всё равно что стоять обнаженной. Леви не двигался. Казалось, он даже не дышал. Затем его рука поднялась, и его пальцы легли мне на голову, грубо и быстро проведя по волосам. — Два часа, — произнес он наконец, и его голос был низким, но без обычной резкости. — Ханна и Жан в сопровождение. Плюс двое из старших. — Он отвел руку, и его взгляд снова стал практичным. — И если четырёхглазая купит хоть одну банку с чем-то, что может взорваться по дороге, я пригвозжу её к стене её же лаборатории. Уголки моих губ дрогнули. — Я прослежу. — Тогда собирайся. — Он развернулся к выходу, но на пороге остановился, не глядя на меня. — И… ведьма. — Да? — Купи хорошее вино. Прежде чем я успела что-то ответить, дверь закрылась. Я осталась сидеть, прижав руку к груди, где билось горячее, благодарное сердце. Он понял. Он всегда понимал.

***

Повозка, запряжённая парой выносливых лошадей, покачивалась на ухабистой дороге, ведущей в Утгард. Я сидела рядом с Ханджи, позади нас на скамье устроились Ханна и Жан, ещё двое опытных бойцов из старшего состава разместились сзади, их взгляды постоянно сканировали окрестности. Леви отпустил нас, но его невидимое присутствие витало в воздухе — его условия, его временные рамки. Ханджи не могла усидеть на месте, её пальцы барабанили по коленям, а глаза жадно ловили каждую деталь за окном. — Смотри, Лилит! Настоящие дома! И люди! — она восторженно тыкала пальцем в проходящих мимо горожан. — О, я уже представляю, какие реакции можно провести с настоящей городской пылью! В ней может быть уникальная микробиома! Я улыбалась её энтузиазму, но сама чувствовала лёгкое напряжение. После леса и лагеря, шумный городской рынок казался чужим и немного враждебным. Повсюду толкотня, крики торговцев, ржание лошадей. Запахи — от ароматных специй и свежего хлеба до откровенной вони немытых тел и нечистот. Мы добрались до центральной рыночной площади Утгарда. Она кипела жизнью. Ханджи, получив от меня кошелёк с деньгами, тут же ринулась вглубь, пообещав сначала купить нужные ей химикаты, а потом помочь с продуктами. Я тем временем занялась своим списком. Выбрала несколько кочанов упругой капусты, мешок лука, корзинку с морковью. Потом нашла мясную лавку, где взяла хороший кусок куриного филе. Торговка, увидя мою форму Разведкорпуса, скинула цену и сунула в довесок пучок зелени. — Вы там, берегите себя, — пробормотала она, избегая моего взгляда. Я кивнула, чувствуя знакомую тяжесть на плечах. Мы были для них и героями, и предвестниками беды. Завернув за угол ряда с тканями, я наткнулась на Ханджи. Она оживлённо беседовала с высокой, стройной женщиной в безупречном мундире Военной Полиции. У женщины были холодные, светло-голубые глаза и идеально уложенные светлые волосы. Её улыбка была безупречной, но что-то в ней заставило меня насторожиться. — Лилит! Иди сюда! — Ханджи, сияя, помахала мне. — Смотри, кого я встретила! Это Вивьен! Мы с ней знакомы ещё со времён, когда я работала над своей диссертацией в столице! Она помогала мне с доступом к некоторым... э-э-э... архивным материалам. Женщина — Вивьен — повернулась ко мне. Её взгляд скользнул по мне с почти незаметной, но пронзительной оценкой. — Доктор Морвейн, — её голос был бархатным и приятным. — Ханджи много о вас рассказывала. Говорит, вы проявляете недюжинные способности в медицине. — Не стоит преувеличивать, — вежливо, но сдержанно ответила я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Что-то в ней было... не тем. — Вивьен только что перевелась в гарнизон Утгарда! — продолжила Ханджи, не замечая моего напряжения. — И знаешь, что она сказала? Ей надоела рутина Военной Полиции! Она хочет заниматься настоящей наукой! Она просится к нам в корпус! Лёд пробежал по моей спине. Я посмотрела на Вивьен. Её улыбка оставалась идеальной. — Да, это правда, — подтвердила она, слегка склонив голову. — Работа в Военной Полиции оказалась слишком... бюрократической. Я слышала, что в Разведкорпусе сейчас проводятся самые передовые исследования. И, конечно, — её взгляд снова задержался на мне, — возможность работать плечом к плечу с такими уникальными специалистами, как вы и доктор Зое, большая честь. — Но... — я попыталась найти возражения, но Ханджи уже захлёстывала волна энтузиазма. — Это же прекрасно! — воскликнула она. — У Вивьен блестящее образование в химии! И связи! Она сможет доставать нам редкие компоненты! Я уже сказала ей, что абсолютно «за»! Леви, конечно, будет ворчать, но Эрвин его уговорит! Я смотрела на сияющее лицо Ханджи и на безупречную маску Вивьен. Возражения застряли у меня в горле. На каком основании я могла возразить? Только на смутном предчувствии, на ледяном прикосновении инстинкта, который кричал, что эта женщина опасна. — Конечно, — наконец выдавила я, чувствуя, как сжимается желудок. — Чем больше компетентных специалистов, тем лучше. Вивьен улыбнулась ещё шире, но её глаза оставались холодными, как озёрный лёд. — Благодарю вас за доверие, доктор. Я оформлю все необходимые документы и присоединюсь к вам официально в ближайшие часы. — Она повернулась к Ханджи. — А сейчас, Ханджи, покажешь мне, где здесь можно найти приличную азотную кислоту? Мне кажется, местные торговцы разбавляют её водой. — Конечно! — Ханджи схватила её под руку и потащила вглубь рынка, бросив мне на ходу. — Лилит, встречаемся у повозки через час! Я осталась стоять одна посреди шумной толпы, сжимая в потных ладонях ручки корзин с продуктами и тканями. Предчувствие беды, тяжёлое и липкое, окутало меня. Мы приехали за лекарствами и едой. А, кажется, привезли с собой бомбу, завёрнутую в мундир Военной Полиции. И самое ужасное, что я не могла ничего доказать. Только чувствовать. Я стояла несколько секунд, наблюдая, как Ханджи и эта женщина — Вивьен — скрываются в рыночной толчее. Ледяное предчувствие сжало мои внутренности, нашёптывая о ловушке, об опасности, притаившейся под маской учтивости. «Нет, — мысленно отрезала я себе, с силой выдыхая. — Я не та испуганная девчонка из палаты. Я верховная ведьма. И я не позволю какой-то девке испортить мне день. Если она шпионка — мы это выясним. И ей будет хуёво». Я выпрямила плечи, снова ощущая в себе ту самую силу, что позволила мне противостоять Райнеру. Пусть попробует. Сейчас у меня есть гораздо более приятная задача. Я снова погрузилась в суету рынка, но теперь с совершенно иной целью. Я обошла всех торговцев, тщательно выбирая продукты. Я нашла фермера, у которого взяла большой, тяжёлый творог — идеальной влажности, именно такой, какой нужен. Купила свежие яйца, пачку самой белой муки, ваниль и изюм. В мыслях я уже видела румяные, пышные сырники. Потом взяла всё для творожной запеканки — сметану, сахар, лимонную цедру. Потом моё внимание привлекла небольшая, но уютная лавка с чаями. Внутри пахло дымом, сушёными травами и чем-то экзотическим. Хозяйка, пожилая женщина с мудрыми глазами, помогла мне выбрать смесь. Я взяла редкий белый чай «Серебряные иглы» — лёгкий, с тонким ароматом. Мысль о том, как он поднимет бровь, попробовав его, заставила меня улыбнуться. Когда я с полными корзинами вернулась к повозке, Ханджи и Вивьен уже ждали меня. Ханджи сияла, окружённая ящиками и свёртками со своими «сокровищами». Вивьен стояла рядом, её поза была непринуждённой, но взгляд... её взгляд скользнул по моим покупкам, по корзинке с творогом и яйцами, и в её глазах мелькнуло что-то острое, колкое. — Какие милые, домашние покупки, доктор, — сказала она, и её бархатный голос приобрёл лёгкий, ядовитый оттенок. — Не ожидала от женщины вашего... положения и амбиций... таких простых радостей. Должен же быть у вас какой-то особенный кто-то, ради кого стоит стараться? Она произнесла это с лёгкой, притворной невинностью, но удар был точным и расчётливым. Она проверяла меня, пыталась задеть, найти слабое место. Я медленно повернулась к ней, держа в руках свёрток с тем самым чаем. Моё лицо было абсолютно спокойным, а взгляд — таким же холодным и бездонным, как её собственный. — Мои амбиции, мисс Вивьен, — сказала я ровным, лишённым эмоций тоном, — включают в себя право на личные предпочтения. Будь то еда или чай. — Я отложила свёрток и продолжила укладывать продукты, не удостоив её больше взглядом. — Что касается моих побуждений... они меня исключительно касаются. Я чувствовала её взгляд на своей спине, колкий и раздражённый моим спокойствием. Пусть гадает. Пусть строит догадки. Ни единой ниточки, ни одного намёка она от меня не получит. Моя личная жизнь — это приват камера, и я не собиралась распахивать двери для первой же шпионки, что попытается в них постучаться. — Тогда, надеюсь, ваш избранник оценит старания, — после паузы произнесла она, и в её голосе снова появилась слащавая нотка. Я просто продолжила раскладывать покупки, не удостоив это ответом. Тишина стала моим самым красноречивым ответом.

***

Повозка с нашим приобретениями и новым «приобретением» в лице Вивьен, наконец, добралась до лагеря. Сумерки уже сгущались над лесом, окрашивая небо в глубокие лиловые тона. Лагерь жил своей вечерней жизнью: у костров грелись бойцы, слышался негромкий смех, доносился запах дыма и варящейся похлебки. Как только мы остановились, к повозке сразу же подошли любопытные члены 104-го отряда. Ханджи, сияя, тут же начала представлять Вивьен. — Ребята, знакомьтесь! Это Вивьен! Она блестящий химик и теперь будет работать с нами! — объявила она, а сама Вивьен стояла с самой очаровательной и скромной улыбкой, которую только можно представить. — Очень приятно, — сказала она, обращаясь ко всем, но ее взгляд скользнул по каждому, будто составляя каталог. — Я слышала так много о подвигах 104-го отряда. Особенно о вас, Эрен, — она кивнула Йегеру, и тот смущённо отвёл взгляд. — И о вашей преданности, Микаса. Ваше мастерство в обращении с оборудованием для пространственного манёвра — легендарно. Она знала их имена. Знала их сильные стороны. Это была не просто вежливость, это была демонстрация осведомлённости, тщательно подобранная, чтобы произвести впечатление и расположить к себе. Именно в этот момент из командного барака вышел Леви. Он шёл к нам, его взгляд сначала нашёл меня, оценил целостность и наличие всех конечностей, а затем перешёл на незнакомое лицо. Ханджи, не теряя ни секунды, ринулась к нему. — Капитан! Смотри, кого мы привезли! Это Вивьен! Она будет нашим новым химиком! Леви остановился в двух шагах, его руки были скрещены на груди. Он не сказал ни слова, просто изучал Вивьен своим тяжёлым, безразлично-оценивающим взглядом. Вивьен, вместо того чтобы смутиться или проявить осторожность, сделала шаг навстречу. И этот шаг был слишком смелым, слишком уверенным для новичка, обращающегося к капитану. Она не склонила голову, не опустила взгляд. Напротив, она посмотрела на него прямо, и её губы тронула та же очаровательная улыбка, но теперь в ней читался вызов. — Капитан Леви, — произнесла она, и её голос звучал почти интимно, как будто они делили какую-то тайну. — Наконец-то я встречаю легенду во плоти. Я слышала, вы человек… безупречной чистоты. Должно быть, поддерживать такой стандарт в этих условиях — настоящий подвиг. Она протянула руку для рукопожатия. Жест был светским, правильным, но в её позе, в том, как она держала голову, была неподобающая фамильярность. Она вела себя не как подчинённая, представляющаяся командиру, а как равная, оценивающая другого сильного игрока. Леви не двинулся с места. Он не посмотрел на её протянутую руку. Его глаза сузились. — Вивьен, — произнес он её имя, и оно прозвучало как приговор. — Из Военной Полиции. — Бывшая, — тут же поправила она, всё ещё улыбаясь, и медленно опустила руку, ничуть не смутившись. — Теперь мои скромные таланты принадлежат Разведкорпусу. И лично вам, капитан. Я надеюсь, мы найдём… общий язык. Последние слова она произнесла с лёгким намёком, который заставил Жана нахмуриться, а Армина бросить на меня встревоженный взгляд. Леви молчал ещё несколько секунд, и воздух вокруг стал леденящим. — Общий язык, — наконец повторил он безразлично. — У нас здесь один язык. Приказы. Ты их выполняешь. Всё. — Он повернулся ко мне. — Доктор, отчёт о поездке в мой кабинет. Через полчаса. И, не удостоив Вивьен больше ни взглядом, ни словом, он развернулся и ушёл. Вивьен не выглядела обескураженной. Напротив, уголки её губ дрогнули в чём-то, напоминающем удовлетворение, будто она только что получила именно ту реакцию, на которую и рассчитывала. Она посмотрела на меня. — Напористый, не правда ли? — произнесла она тихо, и в её глазах читалось неподдельное любопытство, смешанное с азартом. Я не ответила. Я просто смотрела ей вслед, пока она с той же показной лёгкостью последовала за Ханджи, чтобы устроиться в лагере. В ахуе от всего этого я направилась к нашему домику. Тишина и уединение были редкой роскошью, сегодня я жаждала именно этого. Дверь скрипнула, впуская меня внутрь. Пахло сосной, дымом и им — чаем и чистотой. Всё было на своих местах. Я оставила сумки с провизией на столе, спрятала чай и, никуда не торопясь, принялась за готовку. В одиночестве. Без лишних глаз и вопросов. Это был мой личный ритуал, способ вернуть себе почву под ногами после кошмара и тревог дня. Сначала — соус. Я мелко нарезала лук и чеснок. Нож уверенно стучал по разделочной доске, ритмичный, почти гипнотический звук. На сковороде зашипело масло, а через мгновение воздух наполнился резким, а затем сладковатым ароматом пассерованного лука. Я добавила фарш, и шипение стало глубже, насыщеннее. Потом — томаты, травы. Аромат стал густым, вкусным, настоящим. Пока соус томился, я принялась за соус бешамель. Растопила масло, всыпала муку, старательно размешивая, чтобы не осталось комочков. Постепенно влила молоко, и густая масса начала медленно пузыриться, превращаясь в нежный крем. Раскатала тесто. Работа с тестом всегда успокаивала — его податливость, требование концентрации. Я расстелила первый слой в форме, щедро смазала его бешамелем, затем выложила часть мясного соуса, посыпала тёртым сыром. Слой за слоем, как складывается новая, прочная реальность поверх старого кошмара. Из окна был виден кусочек леса, освещённый закатным солнцем. Где-то в лагере слышались отдалённые команды, лай Салем, обычная вечерняя жизнь. А здесь, в нашем домике, царили мир и умопомрачительный запах готовящейся лазаньи. Я поставила форму в печь и, вытерев руки, присела на стул, просто слушая тишину. Никакой Вивьен, никаких тревог. Только ожидание и предвкушение того момента, когда дверь откроется и он войдёт. Тишину нарушил скрип двери. Я не обернулась, зная шаги даже сквозь дрему. Они были легкими, но твёрдыми — Ангелина. — О, боги, Лили! Что это за божественный запах? — её голос прозвучал с искренним восторгом. — У тебя тут целый пир! Я обернулась и увидела её на пороге. Лицо было уставшим после долгого дня, но глаза сияли от любопытства и голода. За ней, заполняя собой дверной проём, стоял Эрвин. Его глаза обвели комнату, задержался на моих запачканных мукой руках, и в его взгляде мелькнуло редкое, почти отеческое одобрение. — Лилит, — кивнул он мне. Никакого «доктор». Здесь, у нашего порога, мы были на «ты». — Эрвин, — ответила я так же просто. — Заходи. Ужин почти готов. — Лазанья, — пояснила я, снова поворачиваясь к печи. Эрвин молчал секунду, его взгляд был сосредоточенным, аналитическим. — Лазанья? — на его обычно уверенном лице появилось редкое выражение — полное, искреннее неведение. Он произнёс слово медленно, как бы пробуя его на вкус. — Это что-то из твоего мира? — Да, — кивнула я, понимая, что для него это не просто новое блюдо, а целый культурный пласт. — Это такое блюдо из теста, мяса, сыра и соусов, собранное слоями. — Слоями? — он подошёл ближе, с интересом глядя в духовку, где подрумянивалась сырная корочка. — Как укрепление оборонительной стены. Только... съедобное. Я не могла сдержать улыбки. — Что-то вроде того. Надеюсь, тебе понравится. — Я уверен, — сказал он с той же серьёзностью, с какой отдавал приказы. — Благодарю, Лилит. Это... очень любезно с твоей стороны. В его голосе прозвучала та самая, редкая теплота. В этом моменте, среди запаха готовящейся еды, не было командира и солдата. Был человек, впервые сталкивающийся с чем-то совершенно новым, и девушка, делящаяся с ним частичкой своего забытого мира. Дверь снова открылась, на этот раз без предупреждения. В проёме стоял Леви. Он остановился на пороге, его острый взгляд мгновенно оценил обстановку: Ангелину, Эрвина, внимательно изучающего печь, и меня. Его брови чуть приподнялись. — Общественная столовая открылась? — произнёс он своим ровным, бесстрастным тоном. — Леви, как раз вовремя! — Ангелина сияла. — Лилит приготовила лазанью! Эрвин впервые в жизни попробует пасту! Леви вошёл, закрывая за собой дверь. Его взгляд скользнул по мне, и в углу его рта дрогнула та самая, почти невидимая усмешка. — Надеюсь, ты мыла руки, — это было всё, что он сказал, но в его интонации я уловила скрытое одобрение. Он снял плащ и развесил его на гвозде с привычной, отточенной точностью. — Ещё минут десять, — сообщила я. — Можно накрывать на стол. Ангелина бросилась помогать, а Эрвин, к моему удивлению, молча взялся расставлять стулья, всё ещё с тем же задумчивым видом человека, пытающегося мысленно воссоздать рецепт укрепления из съедобных слоёв. Леви подошёл к столу, взял одну из вилок, проверил её на свету и беззвучно поставил на место. Запах лазаньи, густой и насыщенный, наполнял домик. Я вынула противень из печи, и золотистая, пузырящаяся сырная корочка вызвала восхищенный вздох у Ангелины. Эрвин наблюдал с непроницаемым видом, но я заметила, как его взгляд на мгновение задержался на аппетитном виде блюда. — Нужно дать ей немного постоять, — пояснила я, ставя дымящуюся форму на разделочную доску. — Чтобы не развалилась при нарезке. Леви, уже сидевший за столом, бросил на меня короткий взгляд. — Пять минут. Не больше. Иначе остынет. Ангелина тем временем расставила на столе тарелки. Эрвин молча разлил вино. Возникла странная, почти домашняя картина. Наконец, я разрезала лазанью на квадраты. Первую порцию я поставила перед Эрвином. Он посмотрел на свой кусок с привычным стратегическим анализом. Осторожно взял вилку, отломил небольшой кусочек, изучил слои и отправил в рот. Все смотрели на него. Эрвин медленно прожевал. И... замер. — Это… Очень вкусно и необычно Лилит. — вырвалось у него тихим, сдавленным выдохом, полным такого чистого, немого изумления, что я сама онемела. Он снова взял вилку и на этот раз отхватил большой кусок, уже не анализируя, а с чистой, ненасытной жадностью. Он ел, не отрываясь, и на его суровом, иссечённом шрамами лице появилось выражение блаженства. Ангелина смотрела на него, разинув рот, а потом расхохоталась. — Эрвин! Ты в порядке? — Я... я не знал, — проговорил он, наконец оторвавшись от тарелки. Его взгляд был остекленевшим. — Я не знал, что еда... может быть ТАКОЙ. Именно в этот момент Леви, до сих пор молча наблюдавший за этим спектаклем с каменным лицом, взял свою вилку. Он не стал резать аккуратно. Он просто поддел край своего куска и отправил в рот порядочный кусок. Его челюсти работали медленно, методично. Выражение его лица не изменилось. Ни намёка на эмоцию. Он просто жевал, его серые глаза были прикованы к столу перед ним. Все затихли, наблюдая и за ним. Даже Эрвин, всё ещё находящийся под впечатлением, следил за его реакцией. Леви проглотил. Положил вилку на тарелку. Поднял на меня свой тяжелый, ничего не выражающий взгляд. В воздухе повисла пауза. — Нормально, — произнес он своим ровным, хриплым голосом. — Можно есть. Ангелина фыркнула. — Вот и всё? «Нормально»? Эрвин тут чуть ли не религиозное прозрение переживает, а у тебя просто «нормально»? Леви проигнорировал её. Его взгляд всё ещё был на мне. — Сыр не пригорел. Соус не пересолен. Молодец. Это было всё. Ни восторга, ни изумления. Но в контексте Леви эти скупые слова — «нормально» и «молодец» — звучали как овация. Для него это была высшая похвала. Блюдо соответствовало его безупречным стандартам. И он признал это. Затем, пока Эрвин снова с головой ушёл в свою тарелку, а Ангелина показывала ему что то с вилкой. Леви снова взял свою. И я заметила одну маленькую, но красноречивую деталь. Обычно он ел быстро, функционально, просто чтобы утолить голод. Сейчас он ел... медленнее. Смакуя. Каждый следующий кусок он отправлял в рот с той же неспешной, почти незаметной для других тщательностью. Он не ахал, как Эрвин. Он не выражал восторга словами. Но он доел свой кусок до конца, а затем, отодвинув тарелку, бросил на меня взгляд, в котором читалось молчаливое, но безоговорочное одобрение. И в этом было всё. Его реакция была такой же скупой, как и он сам, но для меня она значила гораздо больше любого восторженного крика. Он ценил. Ценил тихо, по-своему, но ценил. Это грело душу. Эрвин и Ангелина ушли, оставив за собой тишину и пустые кружки. Эрвин на прощание ещё раз кивнул мне с той же невероятной серьёзностью. — «Лилит. Это был стратегический запас надежды. Благодарю». Ангелина же просто обняла меня, прошептав на ухо — «Ты волшебница», — прежде чем последовать за ним в ночь. Дверь закрылась. Я осталась одна в тёплом, пропахшем вином и сыром домике. Приступила к уборке — собрала тарелки, отнесла их к умывальнику. Звук моих движений был громким в этой внезапной тишине. Я стояла у стола, вытирая влажной тряпкой грубую деревянную столешницу, и чувствовала приятную усталость, разливающуюся по телу. И под ней — лёгкую, сладкую дрожь ожидания. Я услышала его шаги. Тихие, но отчётливые. Он подошёл сзади, и я замерла, не оборачиваясь. Его руки легли на мои плечи, тяжёлые и тёплые. Пальцы с легким нажимом принялись разминать напряжённые мышцы. Я невольно прикрыла глаза, позволив голове откинуться назад. — Ну что, — его низкий голос прозвучал прямо у самого уха, заставляя меня вздрогнуть. — Навоевалась тут на своей кухне? Я лишь промычала что-то невнятное в ответ, погружаясь в его прикосновения. Его руки остановились. Он обнял меня за талию, прижал к себе спиной. Его подбородок коснулся моего виска. — Лазанья, — произнёс он тихо, и в его голосе не было ни капли привычной сухости или насмешки. Была лишь глубокая, спокойная уверенность. — Было чертовски вкусно. Лучше, чем вся эта армейская похлёбка, что мы трескаем годами. Я перевела дух. От его слов по коже побежали мурашки. Это была не просто констатация. Это была — похвала. — Правда? — прошептала я, и мой голос прозвучал слабо. — А когда я вру? — он фыркнул, и его грудь вздрогнула у меня за спиной. Его губы коснулись моей шеи, чуть ниже уха, короткий, обжигающий поцелуй. — И вино... хорошее. Ты умеешь выбирать. Он повернул меня к себе. Его руки скользнули с плеч на шею, большие пальцы провели по линии челюсти. В его серых глазах, обычно таких острых и отстранённых, сейчас плясали отблески огня из камина, и в них читалось что-то тёплое, почти нежное. — Сегодня... — он начал и замолчал, словно подбирая слова. Для него, человека действия, это всегда было сложнее любого боя. — Сегодня было нормально. Почти как у людей. Я знала, что для него это — высший комплимент. Почти как у людей. Почти как в нормальной жизни, о которой мы все здесь давно забыли. — Я рада, — выдохнула я, прижимаясь лбом к его груди. Его рука легла мне на затылок, пальцы впутались в волосы. Мы стояли так несколько минут, в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием дров в печи. Все тревоги дня, все тени кошмара отступили, расплавленные теплом этого вечера, его редкими, но искренними словами и простым человеческим прикосновением. За окном давно стемнело. Лампа на столе догорала, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Леви первым нарушил молчание, но не словами. Его руки медленно скользнули вниз, к моим бёдрам, и он легко, почти невесомо, поднял меня, как перо. Я инстинктивно обвила его шею, уткнувшись лицом в воротник его рубашки. Он не понёс меня к кровати. Он пересёк комнату и опустился в его излюбленное кресло у камина, усадив меня к себе на колени, прижав к груди. Одной рукой он продолжал держать меня, а другой дотянулся до кружки, оставшейся на полу рядом с креслом. В ней ещё оставалось немного вина. — Допивай, — тихо сказал он, протягивая кружку мне. — Выдохнется. Я взяла кружку, сделала последний, маленький глоток. Вино и вправду окислилось, но его вкус, терпкий и глубокий, смешался со вкусом его кожи на моих губах. Я поставила кружку обратно на пол. Он не двигался, просто смотрел на огонь, а я слушала, как бьётся его сердце. Это был самый спокойный звук на свете. — Завтра, — произнёс он наконец, и его голос был низким и размытым, почти шёпотом, — эта вся муть с новой молью из Военной Полиции полезет наружу. Будет геморрой. Я кивнула, не поднимая головы. Я знала. — Но сегодня, — его рука сжала моё плечо, — сегодня было хорошо. Он никогда не говорил таких вещей. Никогда. «Нормально» — это было его высшей похвалой. «Хорошо» — это было что-то из области фантастики. Я подняла на него глаза. Его лицо было освещено снизу огнём камина, делая резкие черты мягче, а в глазах тлели те самые редкие искры, которые он так тщательно прятал. — Да, — прошептала я. — Хорошо. Он наклонился и прижался губами к моему лбу. Это был не страстный поцелуй, а нечто большее — что то что он делает что бы напомнить что он любит. Потом его губы скользнули ниже, к моим губам, и на этот раз поцелуй был глубже, медленнее, полным того самого непривычного покоя, что опустился на нас обоих. Когда мы наконец разомкнулись, он прошептал мне в губы одну-единственную фразу от которой всё внутри перевернулось. — Спи. Не думай ни о чём. Я закрыла глаза, полностью доверяясь ему. Он знал что у меня в голове ураган. И даже не Катрина. Это Вивьен.

***

***

Прошла неделя. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Я больше не могу провести грань между сном и явью. Границы стёрты. Реальность стала зыбкой и враждебной. У меня нет сил. Ни на что. Подъёмы с кровати даются с трудом, будто всё тело налито свинцом. Руки дрожат так, что я едва могу держать скальпель. Я вижу свои глаза в осколке зеркала — огромные, потемневшие синяки под ними, взгляд пустой и потухший. Все это замечают. Ханджи тычет в меня своими склянками с тонизирующими настойками, но что проку, если яд не в крови, а в самом воздухе, который я вдыхаю? Я сшила для Ангелины платье. Бархат, цвет спелой вишни. Она сияла. А я смотрела на свои пальцы, оставлявшие красные ворсинки на ткани, и думала: «Вот и всё, что во мне осталось. Усилие, чтобы сделать вид, что я ещё жива». А потом я это увидела. Своими глазами. Я была в этом абсолютно уверена. Окно в столовую было открыто. И я увидела их у печи. Леви. И Вивьен. Он стоял к ней близко, он показывал ей, как отмерять заварку. Та самая банка с моим чаем. Его пальцы, которые я знаю, — жёсткие, шершавые, способные на нежность, о которой никто не догадывается, — поправляли её хватку за чайник. Точь-в-точь как тогда, когда он учил меня. Тот же сосредоточенный вид, та же методичность. Та же… интимность жеста, который я считала принадлежащим только нам. Я ждала, что он бросит на неё свой взгляд, от которого кровь стынет в жилах. Что отстранится с гримасой брезгливости. Но нет. Он был спокоен. Терпелив. Как со мной. Это не было кошмаром. Это было при свете дня. Это была реальность. Жестокая, отчётливая, разбивающая. Я была его ученицей. Это был наш ритуал. Моё тихое завоевание. Он, человек, никого не допускавший в своё пространство, научил меня своему способу заваривать чай. Это была его форма доверия. Его язык заботы. Тот самый чай, что он приносил мне после кошмаров. А теперь… теперь он передавал это ей. Учил её. Делился нашим ритуалом, нашей тайной, нашим языком. Как будто стирал меня. Как будто на моё место можно было поставить любую, и ничего бы не изменилось. Теперь я сплю в соседней комнате. На узкой, жёсткой койке. Первую ночь он пришёл. Стучал. — Лилит. Открой. Говорить будем. Я не открыла. Я прижалась спиной к холодной двери. Что я могла сказать? «Я видела, как ты учишь её нашему чаю»? Звучало бы как ревность сумасшедшей. А может, я ей и стала. Он пытался. Через день поймал меня в лазарете. Его лицо было напряжённым, в глазах — то самое редкое беспокойство.— Что с тобой, дура? — спросил он без предисловий. — Говори. Я посмотрела на него, и внутри не было ни злости, ни обиды. Только ледяная, безжизненная пустота. Ощущение, что наше самое сокровенное только что вынесли на всеобщее обозрение и выбросили, как ненужный хлам. — Всё в порядке, капитан, — сказала я ровным, протокольным тоном. — Просто устала. Я видела, как он сжал кулаки. Видела, как его взгляд стал острым, как бритва. Он всё понял. Понял, что между нами выросла стена. Но он не знает, из чего она. А я не могу ему сказать. Потому что единственное доказательство — та самая картинка, которая перечёркивает всё, что было между нами. Я отстранилась ото всех. Ангелина пытается говорить со мной, но я вижу, что она и сама на грани из-за Эрвина, который всё больше времени проводит с Вивьен. Жан смотрит на неё, как на божество. А он… Леви… он стоит по ту сторону двери каждую ночь. Я слышу его ровное дыхание. Знаю, что он там. Но я не могу открыть. Потому что за дверью — человек, который отдал наш чай другой. И этот человек для меня теперь чужой. Она победила. Не силой, не хитростью. Она просто взяла самое святое, что у меня было, и осквернила это на моих глазах. И я не смогла этого пережить. Она нашла подход ко всем. Знала как себя преподнести. С Жаном она не стесняется вести себя как быдло. С Ханджи она смеется с тем же сумасшедшим тембром. Она стала прекрасным солдатом для Эрвина, которая ко всему этому цирку добавляет ещё и свое никому нахуй не нужное мнение. А Леви? Меня выносит только то что она пытается быть похожей на меня. Она не нашла подхода к нему и пытается выкрутится иными путями. Так и хочется выплюнуть ей в лицо фразу что ему не нравятся блондинки. Интересно что она тогда сделает с волосами? Здесь же нет краски для волос. Итак, неделя. Я — кажется помираю. Дрожащие руки. Синяки под глазами. И ледяная тишина в той комнате, где когда-то пахло нашим чаем. Она забрала не их внимание. Она забрала у меня смысл.