Заклятье 845-го

Леви. Пять дней спустя. К полудню напряжение в штабе достигло предела. Это было ощутимо, как гроза перед раскатом. Солдаты ходили по делам, но взгляды их постоянно скользили ко мне, к главному входу, будто ожидая моих слов. Даже воздух в столовой, обычно наполненный запахом дешёвой похлёбки и пота, сегодня казался густым от вопроса на их рожах. Идиоты. Они всё знали. Конечно, знали. Не потому что я разбалтывал. Потому что слухи в разведке — штука быстрее Саши когда настало время завтрака.  Кто-то услышал, как я вчера говорил с Эрвином. Кто-то — как я отдавал распоряжения о дежурствах на вечер. Кто-то видел, как я уходил за Ангелиной. Сложили два и два. Получилось «приглашение».

***

Ближе к вечеру закончив с отчетами, прошел через главный зал, и этот всеобщий, немой вопрос в воздухе стал почти осязаемым. Они замерли за своими занятиями — кто чистил снаряжение, кто просто слонялся, — но все смотрели на меня. Их глаза говорили громче любого крика. Я остановился посреди зала, не повышая голоса. Тишина наступила мгновенная, придавленная. — Эрен, — моё слово прозвучало четко, как удар клинка. Он вздрогнул и выпрямился. — Армин. Микаса. Потом медленно обвел взглядом остальных, называя имена, которые она просила: — Жан. Конни. Саша. Ханна. Ханджи. Каждый, услышав своё имя, замирал, а в глазах вспыхивала та самая, глупая и неуместная здесь надежда. — Дежурным сдать посты сменщикам, — продолжил я ровным, лишённым всяких эмоций тоном. — Всем остальным из списка — привести себя в порядок. Помойтесь наконец. Надеть чистое. От вас воняет сильнее чем в конюшне. Я выдержал паузу, давая приказу улечься в их головах. — Через час строиться у ворот. Пойдём отмечать Новый год. — Я сделал ещё одну, самую короткую паузу, прежде чем поставить точку. — В гости к доктору Лилит. Последние три слова не прозвучали как приглашение. Это был факт. Но эффект был как от разорвавшейся ракеты. У Саши округлились глаза, у Конни дернулась щека в попытке сдержать ухмылку, Ханджи чуть не уронила папку с бумагами. Даже Эрен на секунду потерял свою привычную ярость, сменив её на чистое, детское изумление. Я повернулся к Эрвину, который наблюдал за этой сценой, прислонившись к косяку двери. — Командир. Вы с Ангелиной — как договорились. С нами. Он коротко кивнул, и в его взгляде читалось не только понимание, но и легкая, почти неуловимая радость от всей этой предпраздничной никому не нужной мишуры. — Остальные, — мой голос снова стал лезвием, рассекая начавшийся было шепот, — обычный режим. На постах — бдительность. В казармах — порядок. За любое нарушение — тройной объём работ на январь. Не давая им опомниться или начать задавать идиотские вопросы, я развернулся и пошёл к выходу, в свой кабинет. Мне тоже предстояло «привести себя в порядок». Через какое то время я выйду к воротам и поведу этот отряд — не на вылазку за стену, а в свой дом. 

***

Лилит. Проснулась я достаточно поздно, сразу поняла — сегодня нужно готовить. Накормить табор сумасшедших солдат. Это ответственнее чем командовать ими. Точно ответственнее.  Накинула пеньюар, перья зашуршали. Включила в гостиной музыку погромче — бодрый металл, под который хочется двигаться. Звук заполнил пространство, и я пошла на кухню. Холодильники были забиты продуктами. Я вытащила всё, что нужно: мешок картошки, свёклу, морковь, банки с горошком и солёными огурцами, упаковки с колбасой и селёдкой. Поставила три кастрюли с водой на плиту. В одну бросила картошку и морковь, во вторую — свёклу, в третью — яйца. Пока они варились, под музыку нарезала лук мелкими кубиками, замариновала его в уксусе с сахаром. Потом нарезала солёные огурцы. Достала селёдку, чисто и быстро разделала её на филе, нарезала аккуратными кусочками. Когда сварились овощи, очистила их, тоже нарезала кубиками. Яйца почистила, мелко порубила. В большой салатник выложила всё для оливье: картошку, морковь, огурцы, горошек, яйца, колбасу. Заправила майонезом, перемешала. Поставил в холодильник. Принялась за шубу. На тёрке крупно натёрла свёклу, мелко — картошку. На блюдо выложила слоями: селёдка, маринованный лук, картошка, свёкла. Каждый слой промазала майонезом. Убрал и это в холод. Пока салаты настаивались, занялась горячим. Обмазала утку солью и специями, нафаршировала её половинками яблок, отправила в разогретую духовку. Картошку почистила, нарезала соломкой, залила холодной водой — пусть крахмал выходит. Потом нарезала хлеб для гренок под икру, подсушила его на сухой сковороде. На широкое блюдо выложила нарезку: колбасу, сыр, ветчину. Рядом поставила икорницу, выложила в неё ложкой икру из банки. Периодически я пританцовывала на месте, помешивая салат или проверяя утку. Музыка играла, пеньюар развевался. Я напевала что-то себе под нос, чувствуя лёгкость и азарт. Это была не работа, а игра. Создание праздника своими руками, здесь и сейчас. Когда утка зарумянилась, а салаты пропитались, я начала сервировку. Вынесла всё в гостиную, расставила на столе. Стол ломился от еды, которая пахла так свежо и аппетитно, как может пахнуть только то, что приготовлено сегодня. Отступила назад, вытерла руки о полотенце. С базовыми салатами и уткой было покончено. Но стол должен был быть не просто обильным — он должен был рассказать им историю другого мира. Моей истории. К тому же зная их, этого точно будет мало.  Пиццы отправила в духовку, куриные рулеты с беконом — туда же. Пока всё готовилось, занялась тарелками. Быстро, на автомате. Достала большую деревянную доску. Выложила на неё куски сыра — твёрдый жёлтый, мягкий белый в белой корочке, голубой с плесенью, копчёный колбасный. Рядом бросила горсть грецких орехов, пару груш и виноград. Сырная тарелка. На длинную фарфоровую тарелку выложила нарезку: прозрачные ломтики солёной ветчины, копчёную колбасу с зёрнами перца, тёмную острую чоризо. Сбрызнула оливковым маслом, кинула сверху несколько зелёных оливок. Мясная. На другую, поменьше — ломтики слабосолёного лосося, маринованные мидии в раковинках, копчёные угри. Положила дольки лимона. Рыбная. Для сладкого взяла сервировочное блюдо с высокой ножкой. Сложила на него воздушное безе, шоколадные конфеты в золотистой обёртке, липкую пахлаву, засахаренные кусочки апельсина. Посыпала свежей малиной и черникой. Сладкая. Потом ещё миска с разноцветными чипсами, тарелка с мини-бургерами на шпажках, корзина с разным хлебом. Когда пиццы и рулеты были готовы, я добавила их на стол, расставляя всё так, чтобы было тесно, ярко и обильно. Стол теперь походил на щедрый рыночный прилавок на который они явно никогда не попадали. Я вытерла руки, огляделась. Готово. Запахи витали плотным облаком: расплавленный сыр, жареный бекон, копчёное мясо, сладкая выпечка. Внезапно я вздрогнула, отвлечённая от своих мыслей. Музыка всё ещё играла, но свет за окном изменился — он стал глубже, насыщеннее, зимний день клонился к раннему вечеру. Я взглянула на часы. Черт, почти девять. Время пролетело незаметно. Паника, холодная и знакомая, кольнула под рёбра. Они придут скоро. А я... Я бросила взгляд на своё отражение в стекле панорамной двери. Белый пеньюар, запачканный у запястий. Волосы в небрежном пучке. Я выглядела как повар после смены. — Нет, так не пойдёт, — прошептала я себе. Я повернулась и почти побежала наверх. В гардеробной выбор был быстрым. Сбросила пеньюар. Надела простые белые брюки из мягкого шифона — они струились по ногам. Затем — корсет. Только корсет. Белый кружевной, не утягивающий, а облегающий. Он подчёркивал линию талии, оставляя плечи и ключицы открытыми. Кружево было плотным, не прозрачным, но откровенным. Дышать в нём можно было свободно. Потом — украшения. Массивные золотые серьги. Несколько тонких золотых цепочек разной длины на шею. На запястье — широкий золотой браслет-манжет. Я быстро собрала волосы в низкий небрежный пучок, выпустив несколько прядей. Подвела глаза тёмным карандашом, добавила чуть блеска на губы. Духи — что-то холодное, с нотками бергамота. Окинула себя взглядом в зеркало. Да. Это было оно. Не попытка впечатлить. А чувство лёгкой, уверенной презентабельности. Я выглядела... собранной и откровенной одновременно. Хозяйкой. И женщиной. Спускаясь вниз, я уже не бежала. Шла спокойно. Осталось полчаса. Я подошла к столу, поправила веточку ели в центральной композиции. Зажгла все свечи — они замигали тёплым светом, отражаясь в хрустале и золоте украшений, играя на обнажённой коже выше линии корсета. Включила музыку — тихий джаз. И наконец позволила себе сесть в кресло у камина, вытянув ноги. Было немного прохладно от открытой кожи, но это лишь бодрило. Я была готова.

***

Леви. Я вышел к воротам. Они ждали. Стояли не в строю и не кучкой, а как-то нерешительно. Саша теребила край плаща, Жан слишком прямо держал спину, а Конни, напротив, сутулился. Ханджи перебирала пальцами стёкла очков, будто пыталась их отполировать. Эрен смотрел куда-то в сторону леса, но взгляд его был расфокусированным. Даже Микаса, обычно непроницаемая, стояла, слегка склонив голову, слушая, как Ханна что-то быстро и взволнованно шептала ей на ухо. В воздухе висела не тишина, а смутное, общее бормотание сбитых с толку подростков. Они были чистыми, вымытыми, и от этого их неуверенность казалась ещё более обнажённой. Я был одет не по уставу. Тёмные штаны, плащ, а под ним — водолазка. Белая, из тонкой, мягкой шерсти. Она прислала её тогда, давно, во время одной из первых её отлучек. Без предупреждения. Просто свёрток с запиской: «Смотри не заболей».  Наглая ведьма. Решила, что может вот так, на расстоянии, диктовать мне условия моего же выживания. Я тогда хотел смять эту записку. Но не смял. Ну и тупой… А водолазку надел. Она сидела идеально, будто была сшита специально для меня. И от этого было только хуже. К чему вот это привело? Это привело к тому что она где-то там, думала обо мне. Достаточно, чтобы измерить, запомнить, сделать. Каждый шов на этой водолазке был молчаливым укором и напоминанием. Но этот подарок, эта наглая забота, уже пробили брешь. Ткань давно обмякла, запах её духов почти выветрился. Но иногда, как сейчас, когда ветер дует с той стороны, мне кажется, что я всё ещё чувствую тот самый запах — ванили и трав. Просто вещь. Но почему-то именно сегодня, глядя на этих взволнованных, недоумевающих солдат, я чувствую её на себе особенно остро. Будто я привязан. Как доказательство того, что кто-то, вопреки всему, решил, что я заслужил тепло.  — Построиться, — сказал я, и мой голос, обычно режущий тишину, прозвучал ровно. Они вздрогнули и попытались встать ровнее. — Проверьте снаряжение. Холодно. Конни, шапку надень. Саша, перестань ёрзать. Они зашевелились, послушно поправив амуницию, но движения были какими-то деревянными. Они не знали, как себя вести. Я их понимал. — За мной. Шагом. Без разговоров. Развернулся и пошёл в лес по знакомой тропе. Снег скрипел под сапогами, за спиной — нестройный, но приглушённый топот. Они шли тихо, будто боялись спугнуть саму идею праздника. Слышался лишь шёпот Армина Эрену. — Как ты думаешь, что там будет?.. Я шёл впереди. Рука в кармане нащупала ровный шов на рукаве под плащом. Аккуратный, крепкий. Она сделала это сама. Глупо. Но именно сейчас, ведя этот отряд через лес к её порогу, я думал об этом шве. О чём-то созданном специально, не для войны. Для меня. Мы шли. До её дома оставалось недолго. И чем ближе мы подходили, тем тише становилось за моей спиной. Их охватывало то же предвкушение, что и меня. А я просто ждал, когда увижу её лицо. Когда она увидит всех их на своём пороге. И что она скажет.  Мы вышли на поляну. Её дом стоял там, где и должен был, но казался нереальным. Не из-за магии купола — с этим я уже смирился. А из-за света. Весь он был усыпан огнями. Гирлянды вились по карнизам и колоннам, в окнах горели свечи, а из-за стёкол лилось тёплое, золотое сияние, которого не бывает в казармах или на постах. Это сияние говорило об одном: здесь ждали. За моей спиной воцарилась гробовая тишина. Даже Саша перестала дышать ртом. Они просто смотрели, как деревни, впервые увидевшие дирижабль. Я сделал шаг вперёд, к крыльцу. Дверь открылась ещё до того, как моя нога коснулась первой ступени. И она вышла. Не вышла — появилась. В дверном проёме, залитая светом изнутри. Белые брюки, струящиеся по ногам. И… только белый кружевной корсет. Больше ничего. Плечи, ключицы, линия талии, подчёркнутая кружевом и тканью, — всё было открыто. В золотых украшениях, с собранными волосами, обнажающими шею. Она выглядела не как хозяйка, принимающая гостей. Она выглядела слишком красиво. Уверенная, опасная и чертовски красивая.  Запах — её запах, ваниль и что-то холодное — ударил мне в лицо, смешавшись с морозным воздухом. Она стояла, опершись о косяк, и смотрела прямо на меня. Потом её взгляд медленно, оценивающе, скользнул по строю за моей спиной. Уголки её губ дрогнули в едва уловимой усмешке. Она знала, какой эффект производит. Сука. — Опоздали на семь минут, капитан, — сказала она, и её голос, тихий и ровный, прозвучал на тихой поляне так, что его услышали все. — Я уже начала волноваться, что вы заблудились. Или передумали. Она говорила со мной, но это было представление для всех. Я видел, как Жан покраснел и отвёл взгляд куда-то в сторону её плеча. Конни закашлялся. Ханна ахнула. Эрен стоял, замерев, с выражением полного когнитивного диссонанса на лице — перед ним была не та строгая, иногда колкая медик или могущественная ведьма, а… это. — Были непредвиденные задержки, — ответил я, и мой голос прозвучал чуть хриплее, чем я планировал. Рука в кармане плаща сжалась в кулак. Чёрт возьми, она специально. Специально вышла вот так, почти раздетая. Чтобы всех вывести из равновесия. Чтобы напомнить, кто здесь на чьей территории. И чтобы напомнить мне. Её взгляд вернулся ко мне, и в её глазах, в глубине, мелькнула искра — озорная, тёплая. Она читала мои мысли как открытую книгу. Ведьма. Я точно в один день сойду с ума. — Ну что ж, раз уж дошли, — она отступила от двери, распахнув её шире. Свет и волна тепла, смешанного с ароматами еды, хвои и её духов, хлынули наружу. — Проходите.  Она посмотрела на меня, и в этом взгляде было всё: и вызов, и обещание, и та самая, знакомая только мне нежность, спрятанная за этой дерзостью. Моя ведьма. Моя сумасшедшая, непредсказуемая, ослепительная ведьма. Я сдернул с ноги сапог, чувствуя, как все за моей спиной торопливо начинают делать то же самое. Не сводя с неё глаз. Зная, что сегодняшний вечер только начинается. И зная, что позже, когда все эти дурацкие ритуалы закончатся, у меня с ней будет серьёзный разговор. О том как одеваться для встречи гостей. И о многом другом. Я вошёл внутрь первым, чувствуя её взгляд на своей спине. Запах ударил в нос — не просто еды, а целой вселенной запахов: томлёное мясо, сыр, хвоя, специи, сладость и этот её проклятый, сводящий с ума аромат. И над всем этим — запах чистоты. Безупречной, почти агрессивной чистоты. Она прошла мимо меня, её плечо едва коснулось моей руки в водолазке. Шёлковое прикосновение, обжигающее холодом её кожи. — Вешайте плащи там, — кивнула она в сторону прихожей, не оборачиваясь, и направилась к столу. — И не стойте как истуканы. Стол накрыт, еда остывает. Они повалили внутрь, осторожно, на цыпочках, словно боялись оставить следы на идеально отполированном полу. Их глаза разбегались: от сверкающей ёлки до камина, от стен, украшенных чем-то блестящим, до… стола. Стол. Чёрт побери. Я думал, видел всякое. Но это… Это было похоже на грабёж продовольственного склада какого-нибудь королевского дворца. Горы салатов в незнакомых мне прозрачных мисках. Блюда с мясом под золотистыми шапками сыра. Какие-то круглые… лепёшки, усыпанные колбасой и овощами. Пироги. Тарелки с нарезками, от которых у Саши, кажется, подкосились ноги. И всё это — идеально разложено, как на картинке из старой книги, которую не стоит показывать голодающим. Ханджи первой опомнилась. Она подошла к столу, наклонилась над блюдом с чем-то розовым и кольцеобразным. — Это… что за биологическая структура? — прошептала она. — Крабовая палочка, Ханджи. Не ешь её, а то исследуешь изнутри и отравишься — со смехом бросила Лилит, расставляя бокалы. — Садитесь. Где хотите. Они нерешительно начали рассаживаться. Эрен с Микасой и Армином — вместе, как всегда. Жан осторожно потянул стул для Ханны, что вызвало лёгкий толчок Конни под ребро. Саша уже не могла отвести глаз от центрального блюда с чем-то, похожим на целую птицу. Лилит подошла ко мне, пока все были заняты. Взяла со стола небольшую бутылку с золотистой жидкостью и два узких бокала. — Поможешь? — сказала она тихо, только для меня, и её пальцы слегка коснулись моих, когда она передала бокалы. Её глаза светились смесью озорства и чего-то более тёплого. — Налей им этого. Пусть пробуют. Это была не вода. Я понял по запаху, едва откупорив пробку. Резкий, фруктовый, игристый. Шампанское. Из её мира. Я молча начал обходить стол, наливая понемногу в каждый бокал. Они смотрели на пузырьки с суеверным страхом. Конни понюхал и поморщился. — Это что, яд? — спросил он. — Хуже, — ответил я, наливая ему. — Праздничный напиток. Пей. Лилит встала во главе стола, подняла свой бокал. На ней не было и тени смущения от того, как она одета. Она была в своей стихии. — Ну что, солдаты, — её голос прозвучал громко и чётко. — Выжили вы в этом долбаном году. Выпьем за это. И за то, чтобы в следующем было меньше дерьма. Хотя бы немного. Что бы следующий Новый год мы встречали в том же составе ну или с маленьким пополнением. — Она указала бокалом на Ханну с Жаном чуть кивая. Она выпила залпом. Они, после секундного замешательства, последовали её примеру. Послышались кашель, аханья и удивлённые возгласы. Эрен выпил и замер, как будто его ударили, а потом медленно выдохнул: «Огонь…». Армин откашлялся, глаза у него слезились, но он улыбался. Саша, поперхнувшись, тут же потянулась к куску мяса, чтобы «закусить». Лед тронулся. Под шумок, робкие разговоры стали перерастать в нечто более живое. Жан с Ханной о чём-то спорили, краснея. Конни уже накладывал себе вторую тарелку, игнорируя все столовые приборы. Ханджи с научным видом дегустировала по кусочку от каждого блюда, делая мысленные пометки. Лилит опустилась на стул рядом со мной. Её нога под столом коснулась моей. — Ну как, капитан? — она наклонилась ко мне, и её дыхание, пахнущее шампанским и чем-то сладким, обожгло ухо. — Я справляюсь с приёмом высокопоставленной делегации? — Переборщила как ты там говоришь? — Я сделал паузу и посмотрел на неё без стеснения. — С дресс-кодом, — пробурчал я, наливая себе воды из графина. — Половина отделения не может сосредоточиться на еде. — А ты? — её голос стал низким, томным. — Ты сосредоточен, капитан? Я повернул голову и встретился с её взглядом. В её глазах танцевали огоньки от свечей и чистое, неподдельное веселье. И что-то ещё. То, что заставляло кровь бежать быстрее, несмотря на всю эту дурацкую обстановку. — Я сосредоточен на том, чтобы они ничего не разбили, — сказал я, отводя взгляд к Саше, которая сражалась с костью от утки. — А с тобой мы поговорим позже. Она тихо рассмеялась, звук был похож на перезвон хрусталя, и откинулась на спинку стула, наблюдая за разворачивающимся пиром с видом довольной кошки. А пир действительно разворачивался. Скорость, с которой исчезала еда, могла сравниться только со скоростью, с которой пустели бутылки. Они пробовали всё. И пиццу. Эрен сначала с подозрением ковырял её вилкой, а потом съел три куска, и «крабовые палочки», и это её «мясо по-французски». Разговоры становились громче, смех — более естественным. Даже Микаса пару раз тихо улыбнулась, слушая, как Армин что-то горячо объяснял Эрену, размахивая куском хлеба. Я сидел и наблюдал. Перешел на чай. И чувствовал под столом тепло её ноги, прижатой к моей. И смотрел, как она, моя ведьма, сделала это. Взяла и превратила этот вечер из непонятной обязаловки во что-то… настоящее. Пусть ненадолго. И за это, чёрт возьми, я был ей… благодарен. Но говорить ей об этом, конечно, не собирался. У неё и так слишком раздувается эго от одного только этого корсета. Шум за столом уже напоминал сражение — правда, за обладание последним куском пиццы и остатками салата. Конни и Жан что-то горячо, с набитыми ртами, спорили о преимуществах новых ракет, Саша тихо счастливо стонала, прикончив третий десерт, а Ханджи, раскрасневшись от шампанского, пыталась объяснить Армину принцип работы микроволновки. Именно в этот момент раздался чёткий, троекратный стук в дверь. Звук был твёрдым, несуетливым. Военный стук. Весь шум мгновенно утих. Все застыли с вилками в воздухе, уставившись на вход. Лилит, которая как раз подливали Эрену какую-то коричневую газировку, подняла взгляд. На её лице не было удивления, лишь лёгкая, понимающая улыбка. — А, вот и наши запоздавшие гости из высокого командования, — сказала она, ставя бутылку на стол. — Леви, будь добр. Я откинулся на спинку стула, не двигаясь с места. Она прекрасно могла открыть дверь сама магией. Но она ждала, чтобы это сделал я. Ещё один её маленький спектакль. Я тяжело вздохнул, отпихнул стул и пошёл к двери. Открыл. На пороге стояли Эрвин и Ангелина. Эрвин — в своём неизменном мундире, но без плаща, с особым, чуть более расслабленным, чем обычно, видом. Ангелина — в тёмном, простом, но явно не казарменном платье, с небольшой коробкой в руках. Её взгляд, острый и оценивающий, сразу же проскочил мимо меня вглубь дома, выхватывая детали: сверкающий стол, развеселившихся солдат, саму Лилит в её вызывающем наряде. На её губах появилась та знакомая усмешка. — Леви, — кивнул Эрвин, его голос был спокоен. — Кажется, мы вовремя. — Командир, — ответил я коротко, отступая, чтобы впустить их. — Как раз начали закусывать. Ангелина прошла мимо меня, высоко держа голову. — О, какая идиллия, — протянула она, и её голос зазвенел в внезапно наступившей тишине. Все за столом вытянулись, пытаясь принять более серьезный вид, понимали что между хозяйкой дома и ней были разногласия последнее время. Лилит поднялась со своего места и пошла им навстречу. Её движения были плавными, полными сознательной грации. — Эрвин, Ангелина, — сказала она, и в её голосе не было ни капли прежней натянутости, только открытое, тёплое приветствие. — Проходите. Мы вас ждали. Ангелина, положи коробку туда, на комод. Позже разберёмся. Ангелина замерла на секунду, её взгляд встретился со взглядом Лилит. Между ними пробежала та самая молния — старая обида, боль, понимание. Но Ангелина кивнула, коротко и почти незаметно, и поставила коробку. Эрвин, тем временем, обошёл стол, здороваясь со своими солдатами кивком. Его присутствие действовало на них успокаивающе, возвращая в привычные рамки, но праздничная атмосфера была уже слишком сильна. — Не стесняйтесь, командир, — сказал Армин, указывая на свободное место. — Здесь… здесь очень вкусно. Эрвин сел, сняв перчатки и положив их рядом. Лилит подошла к нему с бокалом шампанского. — Не отказывайтесь, командор. Хотя бы за то, чтобы следующий год был хоть немного добрее. Эрвин взял бокал, его глаза встретились с её взглядом. Он поднял бокал не к общему столу, а в её сторону, коротко кивнув. Жест был исполнен глубочайшего уважения. Ангелина тем временем устроилась рядом с Эрвином, обнимая его за руку. Лилит вернулась на своё место. Её нога снова нашла мою под столом. Она откинулась назад, наблюдая за всем вокруг. Как Эрвин, с непривычным интересом, пробует кусочек сыра с голубой плесенью. Как Ангелина, уже через пять минут, спорит с Жаном выпивая. Дом снова оживился но теперь в нём был новый, более глубокий оттенок. Пришли последние гости. Семья, собранная по обрывкам из разных миров и разных трагедий, была в сборе. И на мгновение, всего на одно это мгновение под мерцанием гирлянд, это было похоже на правду. Лилит повернула ко мне голову. Её глаза в полумраке светились, как у кошки. — Ну что, капитан? — прошептала она так, что слышал только я. — Я же говорила.  Я ничего не ответил. Просто под столом моя рука нашла её и сжала. Крепко. На один короткий миг. Потом отпустил. Этого было достаточно. Но корсет дерьмо, точно. А за столом грохотали смех, звенели бокалы, и Конни пытался научить Микасу делать бутерброд с икрой. Ночь только начиналась. Они точно будут убирать.  Шампанское закончилось первым, уступив место той самой ядовито-коричнево и кислотно-зелёной жиже которую Лилит назвала Ягермайстером, солдаты теперь пили с вызовом, как зелье мужества. От этого их языки и смех стали ещё ярче. Конни, красный как рак, взобрался на стул и начал что-то горланить — песню про какого-то мужика из его родной деревни. Жан, снявший мундир и развязавший галстук, пытался его стащить, спотыкаясь о Сашу, которая мирно сидела на полу, обняв пустую, но пахнущую мясом тарелку, и улыбалась в никуда. Ханна и Микаса, склонившись над сладкой тарелкой, с серьёзным видом выбирали конфеты, будто это была важнейшая тактическая задача. Ханджи, совершенно потерявшая стыд, устроила лекцию Армину и Эрену о влиянии алкоголя на нейронные связи, используя в качестве наглядного пособия сначала вилку, а потом — пойманного за руку Конни. Эрен слушал, кивал с преувеличенной важностью, а потом вдруг рванулся танцевать какой-то неистовый, ломаный танец посреди комнаты, снося на своём пути пару табуретов. Лилит наблюдала за всем этим, откинувшись на спинку стула. Она не пила много, только пригубливала вино, но её щёки горели румянцем, а глаза сияли таким счастьем, что на неё было больно смотреть. Взгляд её постоянно возвращался ко мне, полный немого торжества: «Видишь? Получилось». Ангелина, сохраняя подобие трезвости, сидела рядом с Эрвином. Она что-то тихо говорила ему на ухо, указывая на очередную нелепую сцену, и он качал головой, но в уголках его глаз собирались морщинки от сдержанной улыбки. Он тоже был расслаблен, как никогда, одна рука лежала на столешнице, пальцы почти касались её руки. И тут, сквозь общий гвалт, пробился новый звук. Тонкий, металлический, настойчивый. Это были часы. Большие настенные часы с маятником, которые Лилит притащила из 2025 года. Они начали бить полночь. Первый удар заставил всех замереть на полуслове. Конни застыл на стуле с открытым ртом. Эрен прекратил свой безумный танец. Второй удар. Все обернулись к часам. Даже Саша оторвалась от своей миски. Третий. Четвертый. В такт ударам в комнате воцарялась напряжённая, трепетная тишина. Они смотрели на стрелки, будто впервые видели, как время материализуется в звуке. Лилит медленно поднялась. Встал и Эрвин. Поднялись все остальные, кто мог — кто пошатываясь, кто опираясь на стол. Армин перевёл взгляд с часов на Лилит, потом на Эрвина, в его глазах было детское изумление и понимание: вот он, миг между «было» и «будет». Лилит встретила мой взгляд. В её глазах не было ни озорства, ни вызова. Только глубокая, тихая серьёзность и что-то очень хрупкое. Последний удар раскатился по комнате и растворился в тишине. Наступила полночь. Новый год. На миг воцарилась абсолютная, звенящая тишина. А потом её взорвала Саша. Она вскочила, размахивая пустой миской, и проорала на всю гостиную, перекрывая все мыслимые децибелы. — С НОВЫМ ГОДООООООМ! Это сработало как шаг титана по полю. Грохот, крики, смех обрушились с новой, удвоенной силой. Конни сорвался со стула и бросился обнимать Жана, тот отбивался, смеясь. Ханна обняла Микасу, та на секунду застыла, а потом осторожно похлопала её по спине. Ханджи чокнулась очками с Армином. Эрен, с сияющими глазами, потрясал кулаком в воздухе, крича что-то о «свободе в новом году». Лилит стояла, глядя на этот безумный, пьяный, счастливый хаос, который она создала. Потом она обернулась ко мне. И просто шагнула вперёд, обвила руками мою шею и прижалась лбом к моей щеке. Не для поцелуя. Просто так. Её дыхание было тёплым, тело дрожало от смеха или от чего-то ещё. — С новым годом, Леви, — прошептала она прямо в ухо, и её голос был самым тихим и самым громким звуком в этой комнате. Слишком сладкий. Я не обнял её в ответ при всех. Но моя рука легла ей на спину, чуть выше талии, открытой кружевом корсета. Твёрдо. Надолго. Настолько, насколько это было возможно здесь и сейчас. — С новым годом, ведьма, — пробормотал я ей в волосы. А вокруг гремело, смеялось и рушились все барьеры. Даже Эрвин, улыбаясь, обнял за плечи Ангелину, а она, сделав вид, что это неловко, на секунду прижалась к нему. На одну секунду, пока никто не смотрел. Новый год ворвался в дом не взрывом, а этим шумом, этим смехом, этим безумным, хрупким, пьяным счастьем. И он был здесь. Прямо сейчас. И, чёрт побери, он был настоящим. Постепенно когда все выдохлись, опустились на стулья, на пол, просто прислонились к стенам. Даже Конни притих, уткнувшись лбом в стол. В воздухе витала приятная, усталая истома, запах еды, выпивки и хвои. И тогда Лилит снова поднялась. Она прошла к камину, где горел огонь, и обернулась к комнате. Её лицо в свете пламени было серьёзным, без тени прежнего озорства. — Послушайте, — сказала она, и её голос, тихий, но чёткий, заставил всех поднять глаза. — Я… Я знаю, что просто так здесь не появилась. Я ворвалась. Со своими странностями, своей магией, своим прошлым, от которого я сбежала. И потом… потом я сбежала снова. Оставила вас. Без объяснений. Она сделала паузу, глотнув воздуха. Ангелина, сидевшая рядом с Эрвином, неотрывно смотрела на неё, в её глазах стояла боль незажившей обиды и что то что я не смог понять. — Я ушла, чтобы спасти то, что можно было спасти. И чтобы не принести на вас ещё больше беды. Но это не оправдание. Я ушла, когда многие из вас… стали для меня важны. Когда этот проклятый, жестокий мир стал вдруг не таким уж и чужим. Я прошу у вас за это прощения. — Её голос дрогнула на последнем слове, но она выпрямилась. — И в знак… в знак того, что я вернулась не просто так, что я помню и ценю каждого… У меня для вас кое-что есть. Она подошла сначала к Армину, Эрену и Микасе. — Для вас, кто смотрит дальше всех. Чтобы ваша жажда знаний и свободы была подкреплена не только мужеством, но и инструментом. — Она вручила им три современных, лёгких треккинговых рюкзака. Эрен взял свой, ощупал прочную ткань, множество карманов, его глаза расширились. Внутри каждый нашёл складной нож и термос. — И книги, — добавила Лилит, указывая на стопку томов о тактике и выживании. Армин прижал книги к груди, не в силах вымолвить ни слова, его взгляд говорил больше любой благодарности. Микаса молча кивнула, её пальцы сжали лямку рюкзака так, будто это было новое оружие. — Жан, Конни, — она повернулась к ним. — Чтобы ваш труд был легче, а мечты — ближе. — Жану она отдала альбом с архитектурными чертежами великих городов. Он взял его дрожащими руками, перелистнул первую страницу и замер, словно увидел призрак. Конни она вручила наушники и телефон. Он смотрел на странные устройства как на артефакты богов, осторожно прикоснувшись к наушнику. — Заряжать будет у меня, — тихо добавила она, и он кивнул, слишком потрясённый, чтобы шутить. — Саша, — Лилит улыбнулась, видя, как та оживилась. — Чтобы твой мир стал больше. — Она подала ей корзину, доверху наполненную диковинными деликатесами: икрой, сырокопчёными колбасами, трюфелями, устрицами и тем самым гигантским багетом. Саша взяла корзину, обняла её, прижалась к ней щекой и замерла, её глаза стали мокрыми. Она не плакала, просто смотрела на эту невероятную щедрость с благоговением голодного ребёнка, впервые увидевшего праздничный стол. — Ханна, — Лилит протянула ей набор нежной, пахнущей цветами косметики и мягкий плед. — Чтобы ты помнила, что ты — не только солдат и ты не вещь, помни… Ты — женщина. И заслуживаешь тепла и заботы. — Ханна взяла подарки, прижала плед к лицу, и по её щекам покатились тихие слёзы. Она ничего не сказала, только кивала. — Ханджи, — Лилит подошла к ней. — Чтобы твой ум не знал границ. И чтобы очки не мешали. — Она вручила ей коробку с микроскопом, упаковки контактных линз и стопку увесистых книг по биохимии и квантовой физике. Ханджи сорвала крышку с коробки, заглянула внутрь на сложный оптический прибор и издала звук, средний между визгом и всхлипом. Она тут же схватила ближайшую книгу, начала листать, бормоча: «Но это же… это противоречит всем известным… Леви, ты видишь?..» Она была в другом измерении. Потом Лилит повернулась к Ангелине и Эрвину. Она взяла со стола небольшую, изящную шкатулку. — Для вас двоих… я не могла подарить что-то одно. Потому что вы — двое. Но вы — одно. — Она открыла шкатулку. Внутри лежал старинный, потертый серебряный компас и ключ. — Компас — для тебя, Эрвин. Чтобы твои мечты об исследованных землях не угасали. А ключ… — она перевела взгляд на Ангелину, и её глаза стали невероятно мягкими, — ключ — от дома. Не этого. Другого. Там, у штаба, в пяти минутах ходьбы. Там есть камин, тишина и ни одного намёка на мундиры. Только если вы сами этого не захотите. Это ваше место. Ваше убежище. От всех. Даже от меня. Ангелина замерла. Она смотрела то на ключ, то на лицо Лилит. В её глазах бушевала буря — обида, боль, недоверие, и сквозь них пробивалось что-то старое и тёплое — их любовь. Она медленно подняла руку и взяла ключ. Холодный металл лёг на её ладонь. — Ты… ты украла дом? — выдохнула она, но в её голосе уже не было обвинения, только потрясение. — Я его… перераспределила, — тихо сказала Лилит. — Там всё готово. И он защищён. Как и этот. Ангелина крепко обняла её а потом резко отошла будто не отдала отчет своим действиям. Дура.  Эрвин взял компас. Он повертел его в руках, его палец провёл по потёртой гравировке. Он не смотрел на Ангелину. Он смотрел на Лилит. И в его голубых глазах было то самое редкое, чистое и безоговорочное уважение. — Спасибо, Лилит, — сказал он просто. Но для всех было понятно что он ощущал на самом деле.  И, наконец, она повернулась ко мне. В её руках не было коробки или свёртка. — А тебе… — она начала, и в её глазах вспыхнула та самая хитрая, тёплая искра, которую я знал. — Я помню, о чём ты просил. Не словами. Ты никогда не просишь словами. Но я видела, как ты смотришь в эту сторону леса, возвращаясь поздно. Я знаю этот взгляд. — Она подошла ко мне почти вплотную что бы слышал только я. — Все эти моменты безопасности когда мы делали ремонт в нашей комнате в штабе…  Она сделала паузу, давая мне понять. Я почувствовал, как что-то сжимается внутри. Нет, она не могла… — Твой подарок на Новый год нельзя завернуть в бумагу. Его можно только показать. — Она подошла к большому окну, выходящему в сторону, противоположную от штаба. И мягко повела рукой. Иллюзия зимнего леса за стеклом дрогнула и рассеялась, как дым. За окном открылся вид. Совсем другой. Прямая, короткая, утоптанная в снегу тропа вела через редкие деревья прямо к… знакомым огням штабных построек. До заднего двора Разведкорпуса было не больше пяти минут неспешной ходьбы. Мой дом, наш дом, теперь стоял не в глухой чаще, а здесь. В шаге от моей работы. От моей другой жизни. — Я перенесла купол, — тихо сказала она, глядя на моё лицо, вылавливая каждую эмоцию. — Просто… ближе. Чтобы путь домой был коротким. Чтобы ты всегда мог прийти. Чтобы мы были не в бегах, а просто… рядом. Что бы ты успел найти… Ты же этого хотел? Эти слова ударили молотком по моей голове. Она запомнила мои слова тогда когда я нашел её в подземном городе? В комнате снова воцарилась тишина, но теперь иного рода. Все понимали значимость этого жеста. Это был не просто подарок. Это был акт безоговорочного доверия и желания быть частью моей жизни, со всей её грязью, кровью и обязанностями. Она впускала этот мир к себе ещё ближе. Она стояла у окна, показывая мне эту тропу, эти огни. Говорила что-то про «быть рядом», её голос был тихим, полным надежды и страха. И что-то во мне щёлкнуло. Не сломалось — сорвалось с цепи. Та самая, последняя, намертво затянутая гайка. Я не слышал больше ни её слов, ни стона Конни, ни потрескивания камина. Я видел только её лицо. И видел эту чёртову тропу. И всё внутри закипело — горячее, слепое, неконтролируемое. Я не подошёл. Я шагнул, и моя рука схватила её не за плечо, а за запястье. Резко. Твёрдо. Она вздрогнула, слова оборвались на полуслове. — Леви… — начала она, но я уже тащил её за собой. Не к выходу. В сторону тёмного коридора, что вёл вглубь дома, подальше от этого зала, от всех этих глаз. — Эй, капитан, куда это? — донёсся пьяный голос Конни. Но я уже вёл её, почти не давая опомниться. Она шла за мной, не сопротивляясь, её пальцы судорожно сцепились с моими. — Опа-опа, — сдавленно хихикнул Жан. И тогда, когда мы уже почти скрылись в темноте коридора, сзади раздался мощный, пьяный, дурацкий пьяный хор. — УУУУУУУУУУУУУ! — проорали Конни, Жан и Саша в унисон, подхваченные всеобщим азартом. Эрен присоединился басом, Ханна вскрикнула. Гвалт стоял оглушительный. Я не оборачивался. Я просто втащил её в первую же попавшуюся комнату — оказалось, это была какая-то кладовка для белья. Захлопнул дверь ногой. Темнота была почти абсолютной, пахло лилиями и чистым бельём. Я прижал её к этой двери спиной. Слышал её частое, сбитое дыхание. Видел смутные очертания её лица в щели света из-под двери. — Леви, что ты… — она попыталась что-то сказать. Но я уже не мог. Не хотел. Всё то, что прорвалось наружу — эта дикая, незнакомая смесь ярости, благодарности, боли и чего-то ещё, не имеющего названия, — требовало одного выхода. Я накрыл её губы своими. Не поцеловал. Заткнул. Заставил замолчать. Это был жёсткий, почти грубый поцелуй, полный того самого невысказанного хаоса, что был у меня внутри. Мои руки впились в её бока, чуть выше линии идиотского корсета, прижимая её к двери, к себе. Я целовал её так, будто пытался вдохнуть в себя сам её дар, её безумие, её решение быть рядом. Она замерла на секунду, а потом ответила. С той же яростью. Её руки вцепились в волосы на моём затылке, её тело выгнулось навстречу. В темноте кладовки не было ни капитана, ни ведьмы. Были только два человека, выплескивающие друг на друга всё, что годами копилось за глухими стенами, — боль, злость, страх и эту дикую, необъяснимую, животную потребность быть вместе, несмотря ни на что. Снаружи, в зале, ещё долго гремели смех и крики «Ууууу!». А здесь, в темноте, пахнущей лилией, был только хриплый звук нашего дыхания, стук её золотых браслетов о дверь и этот поцелуй — не нежный, не романтичный, а необходимый.  Мы оторвались друг от друга одновременно, как будто нас отбросило током. В темноте я видел только блеск её глаз и слышал её прерывистое дыхание, смешанное с моим. Воздух в маленькой кладовке стал густым, горячим, пахнущим ею, цветами и нашей общей, дикой вспышкой. — Вот… вот так вот, — выдохнула она хрипло, её голос был непривычно низким, без тени насмешки. Её руки всё ещё цепко держались за мои плечи. Я не ответил. Просто упёрся лбом в дверь рядом с её головой, пытаясь перевести дух. Тело всё ещё гудело, будто после боя, но теперь это был другой гул — не адреналин ярости, а что-то более глубинное, тёплое и беспокойное. Мои пальцы разжали хватку на её боках, но не убрались, просто легли плоско на кружево, чувствуя под ним жар её кожи. — Это твой ответ на подарок? — она прошептала, и в её тоне снова пробилась знакомая ехидная нотка, но сейчас она звучала слабо, неуверенно. — Дракон уносит принцессу в свою пещеру? Прямо из-за праздничного стола? — Заткнись, — пробормотал я, но без злости. Скорее, с какой-то обречённой нежностью. — Ты сама виновата. Такое… устраиваешь. Она тихо рассмеялась, и звук этот в темноте был интимнее любого поцелуя. — Устраиваю. И что теперь, капитан? Оставишь меня тут среди простыней? Или поведёшь обратно, а они там… — она кивнула в сторону двери, откуда доносился приглушённый гам, — будут смотреть на нас как на двух идиотов? Я отстранился, чтобы лучше видеть её лицо. Глаза уже привыкли к темноте. Она смотрела на меня выжидающе, но без страха. Всегда без страха. Это сводило меня с ума. — Пойдём обратно, — сказал я, выпрямляясь. Голос снова стал моим — ровным, сдержанным. — А они… пусть смотрят. Увидят, что у капитана тоже могут быть личные дела. Я поправил ворот водолазки, провёл рукой по волосам, сбитым её пальцами. Она наблюдала за моими движениями, улыбаясь всё той же дрожащей улыбкой. Потом потянулась и сама поправила на мне платок на шее, который съехал. — Ты весь растрёпанный, — констатировала она. — Ты тоже, — парировал я, указывая взглядом на её сбившийся пучок волос. Она фыркнула, собрала волосы быстрым, привычным движением, закрепив шпилькой, которую, кажется, достала из воздуха. Потом посмотрела на меня, и в её взгляде было что-то новое — не вызов. Спокойствие. Глубокое, умиротворённое спокойствие. Я протянул ей руку. Не чтобы вести. Просто. Она положила свою ладонь в мою, пальцы сплелись. Я открыл дверь. Свет из гостиной ударил в глаза. Шум сразу стал громче. Мы вышли из коридора, рука об руку. Первым нас увидел Конни. Он сидел на полу, обняв свой новый телефон, и его глаза округлились. Он толкнул локтем Жана. Тот обернулся, и на его лице застыла глупая ухмылка. Саша, увидев нас, радостно замахала окорочком от утки. По залу пробежал новый, сдавленный смешок, но уже без прежней истерики. Скорее, с пониманием. Эрвин, сидевший у камина с Ангелиной, просто кивнул нам, как будто мы вернулись с обычного совещания. В его взгляде читалось: «Разобрались? Идём дальше». Лилит вырвала свою руку из моей и направилась к столу, будто ничего не произошло. — Так, дегустация не закончена! Конни, оставь телефон, он тебе не игрушка. Ханджи, вылези из-под стола, ты там что, образец с пола собираешь? Она снова была в своей роли — хозяйки, командующей парадом. Но теперь что-то изменилось. В её движениях была лёгкость. В том, как она бросила на меня быстрый взгляд через стол, была не тайна, а общее знание. Я подошёл к своему стулу, сел. Жан что-то прошипел Конни, тот покраснел и засопел. Я проигнорировал их. Взял свой стакан с водой, сделал глоток. Вода была прохладной. А внутри всё ещё горело. Но теперь это горение было ровным, как огонь в камине — не пожирающим, а согревающим. Я посмотрел на Лилит. Она ловила моё вгляд и быстро подмигнула. Один раз. Потом снова погрузилась в спор с Ханджи о химическом составе «той коричневой дряни». Вечер продолжался. Они шумели, ели, смеялись. А я сидел и чувствовал на губах привкус её помады и ванили, и смотрел на короткую тропу за окном, что вела к штабу. И на ту, другую, невидимую тропу, что теперь навсегда пролегла между нами в тёмной кладовке. И оба этих пути вели в одно место. Домой. *** Саша дремала, прислонившись к дивану, обняв корзину с деликатесами. Конни и Жан, утомлённые эмоциями и едой, тихо спорили о том, как работает телефон, тыкая в экран заляпанными пальцами. Ханджи, убаюканная шампанским и научными открытиями, мирно посапывала, положив голову на стопку своих новых книг. Эрен, Армин и Микаса устроились у камина, перелистывая подаренные тома, разговор их был тихим и серьёзным. Именно в этот момент Ангелина осторожно тронула Эрвина за рукав. Она ничего не сказала, только посмотрела на дверь, потом на ключ, лежавший перед ней на столе. Эрвин последовал за её взглядом и коротко кивнул. Он поднялся, его движения были спокойными, но в них чувствовалось лёгкое, непривычное нетерпение. — Пора дать хозяевам передохнуть от нашего вторжения, — сказал Эрвин, и его голос, тихий, но твёрдый, привлёк внимание. — И нам… есть что посмотреть. Лилит, сидевшая рядом со мной, встретилась с ним взглядом и улыбнулась. Она всё понимала. — Второй ключ на комоде, — тихо напомнила она Ангелине. — Тропа от нашего крыльца налево. Не пропадёте. Ангелина кивнула. Её лицо было загадочным — где-то между неописуемой любовью и подавленной надеждой. Она взяла ключ. Он лежал в её ладони холодной, тяжёлой реальностью. — Идём, — просто сказала она Эрвину. Они попрощались тихими кивками, не желая будить задремавших. Эрвин помог Ангелине надеть плащ, их движения были отточенными, почти синхронными. И они вышли в зимнюю ночь, растворившись в темноте за дверью, направляясь к своему новому, украденному дому. Их уход стал сигналом для остальных. Жан потянулся и зевнул. — Что ж, капитан, Лилит… Спасибо. Это было… нереально. — Он толкнул Конни. — Пора двигать, пока ноги носят. В штабе, наверное, своя движуха ещё в разгаре. Идея вернуться в знакомую, шумную среду казалась им сейчас привлекательной. Они начали нехотя подниматься, собирать свои подарки — кто рюкзак, кто книги, кто корзину. Саша при этом не отпускала свою ни на секунду, даже во сне. Ханджи пришлось будить, она что-то пробормотала про «революцию в микробиологии» и потащила свой микроскоп, как драгоценность. Через десять минут они все стояли у двери — сонные, довольные, пахнущие праздником. Лилит улыбалась, провожая их. — Не заблудитесь. Тропа прямая. — Спокойной ночи, Лилит! Спасибо! — раздалось несколько голосов. — Капитан, вы с нами? — осторожно спросил Армин. Я покачал головой, не вставая со стула. — Я приду утром. Приберите там, а не только дешевое пойло разливайте. Они высыпали наружу, их смех и приглушённые возгласы ещё какое-то время доносились с тропы, а потом растворились в тишине. Дверь закрылась. И вдруг наступила оглушительная тишина. Не та, что была раньше, — напряжённая, ожидающая. А мягкая, усталая, наполненная послевкусием шума. В доме пахло едой, вином, хвоей и едва уловимо — лавандой из кладовки. Я сидел, глядя на опустевший, заваленный посудой и остатками пира стол. Лилит стояла посреди комнаты, спиной ко мне, глядя на закрытую дверь. Потом медленно обернулась. Её белый корсет в свете догорающих свечей казался призрачным. Она выглядела опустошённой. И бесконечно счастливой. Ничего не говоря, она подошла к столу, взяла две оставшиеся чистые тарелки, остатки сырной и сладкой тарелки и бутылку вина. Потом подошла ко мне, поставила всё это на маленький столик рядом с моим креслом у камина. — Ну вот, капитан, — прошептала она, опускаясь на пол у моих ног и прислоняясь спиной к моему креслу. Она закинула голову назад, чтобы смотреть на меня. — Остались вдвоем. Как и должно было быть в конце этого… всего. Я посмотрел на её профиль, на длинную линию шеи, на усталость, застывшую в уголках её глаз. Я протянул руку и положил её ей на голову, не гладя, просто тяжело, как бы отмечая факт, она здесь. Я здесь. Они ушли. Мы — остались. — Да, — наконец выдохнул я. — Как и должно было быть. Лилит наклонилась, налила вина в оба бокала. Золотистая жидкость плеснула в хрусталь с тихим звоном. Она протянула один бокал мне. Я взял его, но не отпил. Поставил на столик. Мои пальцы скользнули по её плечу, обнажённому кружевом, к основанию её шеи, где завязывался корсет. Я нашёл тонкую шёлковую петлю-застёжку. — Лилит, — сказал я, и мой голос в тишине прозвучал низко и ровно, без интонации. — Насчёт как ты говоришь там…? Дресс-кода. Она замерла, не оборачиваясь, но я почувствовал, как под моими пальцами напряглись мышцы её спины. — Я видел, как на тебя смотрел Жан, когда ты открыла дверь. И Конни. Даже тупоголовый Эрен на секунду отвлёкся от своих мыслей о свободе. — Я медленно, не натягивая, а просто нащупав нить, потянул за петлю. Шёлк мягко соскользнул. Верхняя часть корсета у её позвоночника ослабла, расходясь на пару сантиметров, обнажая узкую полоску кожи. — Они солдаты. Дисциплинированные. Но они не идиоты. Они — мужчины. Дисциплина — штука хрупкая. Особенно после алкоголя. Я наклонился чуть ближе, моё дыхание коснулось её уха. — Представь, если бы за этим столом сидел не я. А кто-то другой. Кто-то увереннее Жана. Наглее. Кто увидел бы не хозяйку, принимающую гостей. А женщину. Красивую. Опасную. И практически… доступную. — Я провёл пальцем по обнажённой коже у неё на спине. Она вздрогнула. — Одна такая шёлковая ниточка… вот эта… — я снова дёрнул за неё, и корсет расстегнулся ещё на несколько сантиметров выше, — и твой праздник мог бы закончиться совсем иначе. Не на кухне. И не со мной. Я говорил тихо, почти шёпотом, но каждое слово падало в тишину комнаты с весом гири. Это не было обвинением. Это был холодный, безжалостный расчёт. Демонстрация уязвимости, которую она сама создала. Она сидела не двигаясь, её дыхание стало глубже. — Я… я контролировала ситуацию, — выдохнула она, но в её голосе не было прежней уверенности. — Контролировала? — я усмехнулся, коротко и беззвучно. — Ты поставила на стол бутылки с «ядом», как они его назвали. Ты зажгла свечи, создала атмосферу. Ты оделась так, будто сам чёрт пригласил тебя на бал. Ты развязала им языки, а потом и руки. И ты думаешь, что одна твоя магия или моё присутствие удержали бы кого-то, если бы желание стало слишком острым? — Моя рука легла ей на шею, большой палец прижался к пульсу под челюстью. Он бился часто-часто. — Здесь, в этом мире, простые правила, ведьма. Либо ты сильнее всех физически. Либо ты не даёшь даже намёка на слабость. Ты сегодня дала намёк. Красивый, блестящий, от которого у них слюнки потекли, даже у меня если бы ты не была бы моей. И хорошо, что я был здесь. Потому что в противном случае… — я не стал договаривать. Вместо этого я резко, одним движением, рванул оставшуюся застёжку. Корсет сполз с неё, обнажив спину до талии. Она ахнула, инстинктивно пригнулась вперёд, прикрываясь руками. Но было поздно. В свете камина её кожа сияла, как шёлк.  Её дыхание участилось, губы слегка приоткрылись. Я не стал ничего говорить. Вместо этого я наклонился, одним резким движением подхватил её под колени и спину и поднял на руки. Она вскрикнула от неожиданности, инстинктивно обвила мою шею. Её тело было лёгким, горячим, почти невесомым в бешеном накале, что пульсировал у меня в висках. Я понёс её наверх, в спальню. Не шагом — почти бегом. Каждый шаг по лестнице отдавался в моей груди тяжёлым, ровным стуком. Я чувствовал, как её сердце колотится где-то рядом с моим. Она прижималась ко мне, её губы искали мою шею, оставляя горячие, прерывистые поцелуи. Она шептала что-то несвязное, полное торжества и страсти. Она была уверена. Уверена, что сейчас будет то, что должно было случиться после кладовки, после всего этого напряжения. Я втопал ногой в спальню, опустил её на кровать не бережно, а так, что она отскочила на матрасе. Не давая ей опомниться, я накрыл её собой, впился губами в её губы. Это был не поцелуй — это было поглощение. Яростное, безжалостное, лишённое всякой нежности. Мои руки скользнули под неё, сжимая, прижимая её к себе так, чтобы между нами не оставалось ни миллиметра воздуха. Она ответила с той же дикостью, её ноги обвились вокруг моих бёдер, пальцы впились в волосы, в спину, пытаясь сорвать с меня водолазку. Она была вся в ожидании. Вся готовая, дрожащая плоть. Я чувствовал её каждым нервом. Слышал её тихий, прерывистый стон, когда моя рука скользнула ниже, к пряжке на её белых брюках. Я видел, как она зажмурилась, как она облизнула губы в предвкушении. Ещё секунда. Ещё одно движение. И в этот момент я замер. Затем отстранился. Резко. Как будто меня отбросило. Я встал с кровати. Стоял над ней, тяжело дыша, глядя на то, как она лежит — растрёпанная, с разомкнутыми от шока губами, с горящими от страсти и внезапного недоумения глазами. Её грудь высоко вздымалась под тонкой тканью, что ещё оставалась на ней. Не сводя с неё глаз, я прошёл к её гардеробной, распахнул дверь. Нашёл то, что искал — простую, тёмную, бесформенную футболку из мягкого хлопка. Вернулся к кровати. — На, — бросил я, швырнув футболку ей на живот. Она смотрела на неё, не понимая. Потом подняла на меня взгляд. В её глазах было дикое, животное непонимание. Предательство. — Леви… что?.. — Одевайся, — сказал я, и мой голос был хриплым, но твёрдым, как сталь. — Слушай и запоминай. Раз и навсегда. — Я сделал шаг ближе, нависая над ней. — Одеваться так, — я кивнул на сползший корсет, на её обнажённую кожу, — ты можешь в трёх случаях.  Первый: когда ты одна.  Второй: когда ты со мной.  Третий: если ты не одна и не со мной — ты предупреждаешь меня. Заранее. И всё равно, когда ты будешь там, в этом своём корсете или в чем то другом — я наклонился так, чтобы наши лица были в сантиметрах друг от друга, — рядом буду я. Поняла? Она молчала, её глаза стали огромными. В них читалась буря: гнев, обида, унижение и где-то в глубине — запоздалый шок. — Я спросил: поняла? — мой голос был низким, давящим. Она лежала, глядя на меня снизу вверх. И в её глазах, помимо шока и обиды, проступило знакомое, едкое озорство. Стена, за которой она пряталась. — Поняла, — выдохнула она. Потом её губы дрогнули в кривой, вызовющей усмешке. — Значит, в трусах. В одних трусах. В штаб приду. По твоей новой логике, это безопасно. Там же ты. Или ты там не всегда? Тогда предупрежу заранее. «Дорогой капитан, зайду сегодня без штанов. Не стреляйте и не режьте». Она сказала это тихим, ядовитым шёпотом. Провокация. Чистой воды. Она проверяла границы дозволенного даже сейчас, на дне своего унижения. Воздух в спальне стал ещё гуще. Я наклонился так близко, что наши носы почти соприкоснулись. Я видел каждую ресницу, каждую блестящую от влаги точку в её глазах. — Попробуй, — прошипел я, и в этих двух словах было обещание такой расплаты, перед которой сегодняшний «урок» показался бы ей невинной шуткой. Я наклонился ещё ниже, так что мои губы почти коснулись её уха. Мой голос стал тише, но приобрёл ту металлическую, ледяную нотку, от которой замирали сердца даже у бывалых солдат. — Ровно в тот момент, когда твоя голая задница пересечёт порог штаба, — выдохнул я ей прямо в ухо, — я верну тебя сюда. Запру на ключ в этой комнате. И накажу так, что ближайшую неделю ты сможешь принимать пищу только стоя. Или лёжа. Но уж точно не сидя. Ясно? Я почувствовал, как она замерла, как по её телу пробежала мелкая дрожь — не от страха, а от осознания, что это не пустая угроза. Это — план действий. Чёткий, простой и неотвратимый. Она молча кивнула, уткнувшись лицом в подушку. Её ухо, в которое я только что прошептал, было ярко-красным. — Хорошо, — я выпрямился, снова отдаляясь. Всё было сказано. — Теперь надень эту футболку. И спи. Я развернулся и вышел, не хлопая дверью, а закрыв её с тихим, но абсолютно однозначным щелчком замка. Спускаясь вниз, я чувствовал, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя пустую, звенящую усталость. Границы были очерчены. Не угрозами, а простым, ясным обещанием последствий. И теперь она знала. А внизу ждал беспорядок, который можно было упорядочить. Но все же. Видно моя. Я люблю её .