Заклятье 845-го

После Нового года прошло три месяца. Зима в этом году была странная. Снег валил с середины декабря и не думал останавливаться до самого марта. Мой купол держал холод, вокруг дома всегда было накрыто белым полотном, тихо, и только дым из трубы шёл вверх, в серое небо. Я привыкла к этому виду, к снежному саду, к замёрзшим веткам, к свету гирлянд, который зажигался сам, стоило солнцу сесть. Леви уходил рано утром, ещё когда я лежала в кровати и притворялась спящей. Я слышала, как он одевается, как звякает пряжка на ремне, как сапоги скрипят по лестнице, как дверь закрывается — всегда тихо, чтобы не разбудить. Я не спала, но он знал, что я притворяюсь, и я знала, что он знает. Он возвращался поздно. Иногда я уже заканчивала с ужином, иногда сидела с очередным отчётом у камина. Он раздевался в прихожей, вешал плащ, вешал мундир, потом садился рядом молча. Я наливала ему чай. Мы не говорили о том, что было. О том, что будет, тоже молчали. Только однажды, в середине февраля, он посмотрел на меня и сказал. — Ты стала реже курить. Я ответила. — Ты реже ворчать. Он не улыбнулся. Хотя уголок губ дрогнул. Вот так мы и жили. Но в этом было что-то такое, от чего не хотелось бы убежать, как в нашем мире всем девушкам. В этом было что-то до боли родное.

***

В штабе зима чувствовалась иначе. Там всё равно было холодно, даже когда топили печи. Я приходила к обеду в лазарет, и Моблит уже сидел за столом, перебирал бинты, раскладывал склянки. Он научился у меня готовить настойки. Я проверяла, а он делал их почти идеально. — Ты становишься скучным, Моблит, — сказала я. Он краснел и отвечал. — Я становлюсь похожим на вас. Я не знала, комплимент это или нет. Ханджи зимой была чуть задумчивее. Наверное, потому что Вивьен больше не ходила по лабораториям как хозяйка. Ханджи не говорила мне об этом прямо, но я видела, что она чувствовала вину. Не за то, что подпустила её к себе, а за то, что не заметила вовремя. Мы работали над токсином почти каждый вечер. Она перестала задавать лишние вопросы, да и мне не хотелось вспоминать те времена. В столовой по вечерам было шумно. Но шум этот был другой — не летний, не пьяный, не громкий. Солдаты сидели кучками, говорили тихо, и никто не смеялся в голос. Я часто садилась с Сашей. Она рассказывала про свои кулинарные эксперименты — некоторые неудачные, конечно. Но она так радовалась новым продуктам, которые я приносила, что я не могла её останавливать. — Ты портишь мёд, Саша, — говорила я. — Я совершенствую рецепт! — отвечала она. Конни научился молчать. Это было странно видеть. Он сидел с наушниками, иногда что-то напевал себе под нос, но не лез в разговоры. Жан сначала переживал, потом привык. — Он уделяет своё время железкам больше, чем людям, — сказал он однажды. Ханна улыбнулась и ничего не ответила. А Жан посмотрел на неё так, что я отвернулась. Слишком личное. Эрвин и Ангелина жили в своём коттедже. Я почти не видела их в штабе по вечерам — только на построениях и совещаниях. Ангелина иногда заходила в лазарет просто так. Садилась на стул, молчала, смотрела, как я работаю. Я не прогоняла её. — Ты знаешь, он впервые за долгое время спит спокойно. Я не переспрашивала, кто он. Ответ был очевиден. — А ты? — спросила я. — А я не сплю, — сказала она, улыбаясь. Знает овца, что я не люблю, когда она так делает. Я не знала, что ей ответить. Иногда я не знаю, что ей говорить. Мы слишком разные, чтобы понимать друг друга, но слишком близкие, чтобы врать. Я просто отрицательно кивнула, сжимая губы. Она кивнула, подмигнула в ответ и ушла. Жан и Ханна зимой стали почти неразлучны. Это случилось не сразу, постепенно. Сначала он начал ждать её после дежурств. Потом она начала готовить для него простые вещи: суп, кашу. Он ел и хвалил, а она, конечно, краснела. Видеть, как Ханна краснеет, было приятно. Она была такой серой, такой незаметной — даже пустой, когда я впервые её увидела. А теперь живая. Жан её такой сделал. Однажды я застала их в коридоре. Стояли близко, говорили тихо. Я прошла мимо, не оборачиваясь. Потом Ханна догнала меня. — Вы ничего не скажете? — в её тоне было слишком много переживаний. — О чём? — Спросила я лукаво. Она растерялась, потом улыбнулась. Я снова кивнула. Вот так я даю разрешения. Конни однажды пришёл ко мне с бумагой. — Мне нужны чернила или как у вас это… Ну, что у командира и капитана, — сказал он, почесывая затылок. Я поправила его и сказала, что то, что он ищет, называется ручка. Мы дошли до моего кабинета, и я дала ему то, что он просил. Он написал письмо. Я не смотрела. — Вы отправите? — Куда? — В мою деревню. Там никого нет. Но мама научила меня верить, что письма доходят, даже если некому читать. Я взяла конверт, положила в ящик стола. — Дойдёт, обещаю. Он ушёл. Письмо до сих пор там. Саша приходила чаще всех. Она приносила мне свои якобы шедевры: печенье, похожее на угли, пирог с начинкой, которая пахла чем-то несъедобным. Но мясо у неё всегда получалось отменным. Я пробовала всё. Хвалила. Она уходила счастливая, через пару дней возвращалась с новым. Я честно не понимаю, где она брала продукты. Вивьен зимой была тихой. Слишком тихой. Она почти не появлялась в столовой, не заговаривала с солдатами, не лезла куда не надо. Ханджи перестала звать её на эксперименты. Я не спрашивала, почему. Догадывалась. Однажды я увидела её у крыльца штаба. Стояла одна, смотрела в сторону леса. Я подошла. Она обернулась и по-своему улыбнулась — вежливо, но как-то пусто. — Хороший у вас дом, — сказала она. Я не ответила. — Передавайте привет капитану, — добавила она и ушла. Я смотрела ей вслед и чувствовала, как внутри поднимается что-то чужое. Не страх. Предчувствие. Я рассказала Леви. Он выслушал, не перебивая, потом холодно бросил. — Я знаю. И всё. Больше мы к этому не возвращались.

***

А потом пришла весна. И вместе с ней — некий Зик Йегер. Эрвин собрал совещание. Леви вернулся поздно, сел на диван и долго молчал. Я не торопила его. — Это он убил Майка, — сказал он наконец. — Зик. — Зик? — спросила я. Леви кивнул. Я закрыла глаза. Майк Закариас. Тот, кто нёс меня на себе. Кто молчал, но если говорил — все замолкали. Кто строил наш штаб. Тот, кто мог унюхать запах гари на кухне, находясь далеко на улице. Зик не убивал его сам. Он смотрел, как его титаны разрывают его. Майк кричал. У него не было УПМ. Он не успел. — Он звал подмогу, — сказал Леви. — Никто не успел. Я открыла глаза. Посмотрела на огонь. — Его убили не титаны, — сказала я. — Это сделал Зик. Так же, как если бы своими руками. Леви не ответил. Он знал, что я права.

***

Мы не стали хоронить Майка. Ничего не осталось. Просто помянули. Собрались в столовой, помолчали. Кто-то сказал несколько слов. Я не запомнила их. Леви держал меня за руку. Не говорил ничего. Просто держал. Ангелина переживала, а потом и вовсе заплакала — конечно, не из-за смерти товарища, к этому не привыкнешь, но держатся холоднокровно это одно из самых важных качеств солдата. Она боялась другого. Я смотрела на её слёзы и понимала, что начинается то, чего боялись все. После поминок я вернулась домой, села на диван, уставилась в стену. Леви подошёл, сел рядом. Я прижалась к его плечу. — Он был хорошим солдатом, — я сделала паузу. — И человеком. — Да, — сказал Леви. — Я попросила его остаться кормить Салем, когда мы ездили к Хистории. Помнишь? — Помню. — Он согласился. Даже не дослушав, даже не спросил зачем. Леви молчал. — Он всегда… — Не надо, — перебил он. — Не надо этого. Я замолчала. Он был прав. Но внутри всё равно сидела игла. Тонкая, острая. И никуда не уходила.

***

Эрвин стал ещё жёстче. Ангелина — тише и осторожнее, слишком заботливой. Леви возвращался домой позже и уходил раньше. — Он ждёт, — сказал Леви, смотря в пустоту. — Мы не знаем, чего. Но он не уйдёт без того, что ему нужно. Зик был где-то рядом. За стенами. Мы это чувствовали.

***

В первый тёплый день апреля я собралась в лес погулять. Леви был в штабе. Я оставила записку на столе: "Ушла гулять. К вечеру вернусь." Он не любил, когда я ухожу одна. А я уже устала спрашивать разрешения. Я надела сапоги, накинула лёгкую ветровку и вышла. Воздух был сырой, пахло оттаявшей землёй и прошлогодней листвой. Птицы орали так, что закладывало уши. Я шла не спеша, дышала полной грудью и думала о том, что весна — дура. Обещает тепло, а сама вымораживает до костей. Лес встретил меня тишиной. Я углубилась на пару километров от дома, нашла старый пень, села. Достала пачку, закурила. Смотрела, как дым тает в сером небе. Я чувствовала себя спокойно. Впервые после гибели Майка по-настоящему. И когда я услышала шаги за спиной, я не испугалась. Я подумала Леви вернулся раньше и, как обычно, нашёл меня, и сейчас буду лицезреть его недовольную рожу. Я обернулась с усмешкой на губах. Это был не он. Улыбка автоматом сползла с лица. Я успела заметить только светлые волосы и улыбку — холодную, пустую. В то же мгновение что-то тяжёлое врезалось мне в голову, а точнее в висок, достаточно сильно. Мир качнулся, в глазах потемнело, но я не упала. Кто-то схватил меня за волосы, дёрнул вверх, заставляя поднять лицо. Вивьен. Она держала меня за волосы, больно, до слёз. Её лицо было близко. Глаза светились мутным, болотным светом. — Привет, ведьма, — сказала она тихо. — Заждалась? Я попыталась вырваться, ударить. Но тело не слушалось. Магия не отзывалась. Пусто. Абсолютная, ледяная пустота там, где всегда было нечто большее, чем некромантия. — Что ты сделала? — выдохнула я. Вивьен улыбнулась шире. — Отключаю тебя. Понемногу. И тогда память начала уходить. Не постепенно, не размыто, а слишком резко. Как будто кто-то выдернул вилку из розетки. Лицо Леви. Его глаза. Исчезли. Запах чая у камина. Стёрся. Голос Ангелины. Пропал. Салем. Лес. Штаб. Солдаты. Всё. Я попыталась ухватиться за что-то, но в голове была только пустота, белый шум. — Не надо, — прошептала я. Голос прозвучал чужим, даже слабым. Вивьен наклонилась ближе. — Ты никому не нужна, Лилит. Тебя никто не ищет. Тебя никто не ждёт. Поняла? Я не успела ответить. Зик. Я не знала его, но было нетрудно догадаться. Высокий, светловолосый, с холодными глазами. Он не улыбался, он скорее изучал меня. Последнее, что я запомнила, — его кулак, летящий мне в лицо. И темнота.

***

Я очнулась в темноте. Голова раскалывалась. Во рту привкус крови. Я лежала на мокрой земле, вокруг лес и глухая ночь. Луны не видно, только редкие звёзды сквозь ветки. Я села, оценила себя. Пальцы целы, одежда та же, рядом пустая пачка сигарет и зажигалка. Я поднялась, огляделась. Полный ноль. Абсолютно ничего. Я не знала, где я. Не знала, как сюда попала. Не знала, сколько сейчас времени и какой день. Я попыталась вспомнить хоть что-нибудь. Имя вспомнила. Лилит. Всё. Я помнила, как меня зовут. Помнила, что я женщина. Помнила, что мне больно. Всё остальное — пусто. Что я здесь делаю? Кто я? Где мой дом? Я помнила, что я ведьма. Но не помнила, какая у меня сила. Я помнила, что я врач. Но не помнила, какой. Я помнила, что я должна кого-то найти. Но не помнила, кого. Где-то внутри остался страх, но это был фон. Мне нужно было выбираться и искать помощь. Я пошла вперёд, шатаясь. А куда, сама не знала. Может, к ближайшему свету. Может, если повезёт, к людям. Я не помнила дороги домой. Потому что не помнила, есть ли он вообще. Лес был одинаковый везде. Тьма, ветки, холод. Сапоги промокли, ноги заледенели. Я уже почти не чувствовала их. А потом я увидела свет. Не далёкий огонёк в окне — а костёр. Живой, тёплый. Я побрела на него, не разбирая дороги. Спотыкалась, падала, поднималась. Когда до костра оставалось несколько шагов, я остановилась. У огня сидели двое. Мужчина и женщина. Оба светловолосые, светлоглазые. Оба смотрели на меня спокойно, без удивления, как будто ждали. Но сразу встали. Я стояла, дрожа от холода, и не знала, что сказать. Они не нападали. Не кричали. Женщина подвинулась, освобождая место у огня. — Садись, — сказала она. Голос был мягкий, почти ласковый. — Ты замёрзла. Я села. Огонь грел лицо, руки, грудь. Я смотрела на пламя и не могла отвести взгляд. Внутри было пусто, а здесь тепло. — Кто вы? — спросила я. Голос хриплый, с ноткой страха. Мужчина, высокий, с холодными глазами, но без злости, посмотрел на меня. Не отводил взгляд. Сказал ровно. — Меня зовут Зик. Я с Марли. Мы с тобой из одного места. Марли. Я слышала это слово первый раз в жизни. Но внутри что-то дрогнуло. Будто я должна была его знать. — Я не помню, — отчаянно буркнула я. — Ничего не помню. — Знаю, — его глаза блеснули. — Тебя ударили по голове. Похитили. Мы искали тебя, но не успели. А сейчас… — Он сделал паузу. — Ты уже потеряла память. Видимо, сильно приложили. В его голосе присутствовала жалость и ненависть. — Похитили? Кто? — Люди из этого мира. Они боятся ведьм. Ты верховная ведьма, Лилит. Самая сильная. Они хотели тебя использовать. Или убить. Мы не успели. Он говорил спокойно, без надрыва, как будто рассказывал о погоде. И я верила. Потому что не было причин не верить. — Откуда вы знаете, кто я? — Мы из одного отряда, — сказала женщина. — Мы пришли сюда вместе. Но ты отбилась. Нас разлучили. — А теперь? — Теперь мы хотим вернуть тебя домой. В Марли. Там безопасно. Там нет титанов. — Титанов? Зик кивнул в сторону леса. — В этом мире есть монстры. Огромные твари, которые едят людей. Некоторые из них выглядят как люди, но это не так. Они опасны. Если останешься здесь одна, найдёшь одного из таких. И всё. Я смотрела на огонь. Думала. Не могла вспомнить ничего. Но внутри был страх. Не перед ними. Перед лесом. Перед тем, что там, в темноте. — Я пойду с вами, — сказала я. Зик кивнул. — Хорошо. Завтра на рассвете выдвигаемся. А пока ты должна отдохнуть. Мы рядом. Женщина представилась и сняла с себя плащ, накинула мне на плечи. Я не сказала спасибо. Просто смотрела в огонь. Они не мешали. Не задавали лишних вопросов. Сидели тихо, иногда переглядывались. Я чувствовала, что они рады тому, что нашли меня. И от этого становилось чуть теплее. Я уснула у костра. Впервые за эту долгую, страшную ночь. А когда открыла глаза уже светало. Небо над лесом стало серым, звёзды погасли. Зик и Вивьен сидели на тех же местах, будто не спали вовсе. — Вставай, — сказал Зик. — Нам пора. Я поднялась. Плащ Вивьен всё ещё был на мне. Я хотела снять, но она покачала головой. — Оставь. Тебе нужнее. Мы двинулись в путь. Лес расступался перед ними — или мне казалось…