Однажды поймёшь

***

❝Ребенок, которого не обнимала

деревня, сожжет ее дотла, чтобы

почувствовать ее тепло. ❞ Мира Арим

             Есть отдельная категория людей, что отрицает любое насилие и выступает за мир во всём мире. Обычно их клеймят «неженками», ведь нельзя настолько сильно утопать в стекле розовых очков особенно в то время, когда в Советском Союзе всюду шныряют немцы. Жалеть фашистов нельзя, но та самая категория людей боится убивать врагов.       Олегсей тоже боится этого.       Он видит, как немцы стреляют в голову старику-соседу, но не чувствует ненависти или агрессии, только одно – безграничный страх. Тот блуждал по костям, прогрызал их, из-за чего по ним бродил неприятный ледяной сквозняк.       Олегсей боялся и немцев, и мысли, что однажды придётся их убить. Он не понимает, зачем и кому нужен этот кошмар.       А есть люди, которые словно упиваются происходящим насилием. К ним относится Антон. Яркий, уверенный, смелый и твёрдый. Он смотрит на фашистов с восхищением, утверждает, будто именно они наведут порядок в стране и установят справедливость. Наверное, четырнадцатилетний Антон так думает, потому что его отца расстреляли по ложному доносу, обвинив в измене Родине. Это не могло не вызвать ненависть к Советскому Союзу.       Антон хорошо говорит по-немецки, переводит Олегсею разговоры фрицев с горящими от восторга глазами. Подобных эмоций Олегсей физически не может разделить: ему страшно и тошно от того, что людям хочется причинить вред другим людям.       Ещё сильнее Олегсея начинает мутить, когда Антон однажды прибегает к нему с шоколадками и радостно лепечет: -Мне это дядя Генрих дал! Он сказал, что я молодец, я ему… я ему помог смородину нарвать, он меня так поблагодарил, ешь!       А Олегсею кусок в горло не лез. Кусочек шоколадка будто в мгновение ока превращается в засохшую грязь. Мозг отказывается воспринимать то, что Антон мог помочь фрицам, что забивали местных насмерть и насиловали несчастных девушек. Всех убитых и униженных Антон называет «издержками процесса» и нисколько их не жалеет.       - Немцы хотя бы своих не убивают. С ними у нас будет лучшая жизнь, — говорит Антон, вонзая ряд неровных зубов в шоколадку.       Олегсей не может ни возразить, ни согласиться. Он знает, что первое Антон воспримет в штыки, обвинит в сговоре с «коммунистами» и навсегда от себя оттолкнёт. Второе просто отказывается соскакивать с языка. Не думает Олегсей так, а врать не умеет. Слишком мягкий, ненавидящий насилие в любом виде. А ложь – тоже своего рода насилие, но над доверием ближнего. Его от Антона Олегсей потерять не может, не готов лишиться единственного друга.       А тот стремительно опускается на один уровень с фашистами, чем открыто гордится. Конечно, Антон впервые с момента после расстрела отца получает положительное внимание и поддержку, не слыша в след «сукин сын». Местные его не любят, верят, будто его отец, действительно, сотрудничал с фашистами, потому что был немцем и говорил со своей семьёй на немецком. Кому-то это не понравилось, вот и решил «сдать врага народа властям».       А Антон решил, что может ночью тайком, надев глупую маску, помогать немцам, сдавая сельчан, разоблачая их и показывая все уязвимые точки. Это юному «борцу за лучшее будущее» кажется самым правильным решением. Он готов принять новые правила, биться за перемены: фашисты сделали больше хорошего для него, чем сельчане.       Потому их жалко не Антону, а Олегсею.       Тот кусает щёки изнутри, а сказать что-то против Антона не может: сердце по-глупому цепляется за прежний образ. В конце концов он и Олегсей были в одной лодке: сын «предателя Родины» и сын, рождённый вне брака. Два изгоя, которых общество не любило, винило в любых бедах и от которых открыто мечтало избавиться.       Если Олегсей забился, то Антон решил забивать.       Жалости в мальчишке не оставалось. Он злится и выплёскивает это, плюя на призывы к патриотизму. Антон ненавидит страну, убившую его отца, сделавшую его изгоем, сломавшую изнутри. Антон держит Олегсея за щёки, заглядывая ему в глаза, и завороженно шепчет с ненормальным, почти что диким блеском в расширившихся от восторга зрачках:       - Они нас примут, Олежа, они готовы нас принять. Я им сказал, что ты хорошо пишешь, они заинтересованы твоими работами. Тебе лишь нужно выучить немецкий, но это легко, я тебя научу, главное – принеси им свои стихи.       Показывать нечто настолько сокровенное убийцам Олегсей не хочет. Истерично не хочет. Но не может противиться просьбе Антона. Это же друг, самый близкий и любимый человек, который ещё недавно вытирал слёзы и защищал от одноклассников.       Не мог Антон желать плохого.       Именно с ним Олегсей чувствует безопасность. По крайней мере, раньше чувствовал, когда он и Антон прятались под старой ивой и учились целоваться, когда закапывали два простеньких железных кольца в корнях. Своеобразный способ обручиться, покляться всегда быть вместе и никогда уже не расставаться. Тогда в это верилось.       Сейчас…       Сейчас Олегсей не уверен, что в фашистской фуражке скачет его любимый Антон, а не некто злобный, натянувший его шкуру на себя. Не мог же Антон так легко плюнуть на малую Родину и полностью поддаться идеям нацистов! Антон же раньше надевал маску не для того, чтобы портить жизнь местным, а чтобы им помогать.       - Времена требуют перемен в людях, - говорит Антон, сидя рядом с Олегсеем под той самой ивой, хранящей их общий секрет.       - Но перемены не всегда приводят к хорошему, - Олегсей вяло глядит на тетрадку со своими стихами и чувствует безумную тоску.       Она сосёт сердце, словно Антон умер или бросил. Но он рядом, живой и здоровый. Правда, почему-то кажется, будто Антон уже не дышит, вместо него некто иной, не способный на искренние чувства, кроме ненависти.              Он гордо рассуждает о прекрасном будущем под «крылом» немцев, а Олегсей смутно понимает – в этом «прекрасном будущем» не будет места мальчишкам, что даже раньше не смогли стать «своими». Антон просто живёт в розовых очках и мечтах, будто хотя бы одна группа людей сможет его принять и обогреть, а не шпынять.              Ситуация стремительно покрывается плесенью, когда Антон серьёзно берётся за попытки научить Олегсея немецкому и начинает избегать любых контактов телом. Это смущает, удивляет и пугает одновременно.              Не то, чтобы раньше они постоянно зажимались и тискались, но контраст ощущался даже на клеточном уровне. Грянули перемены. Они совершенно не нравятся Олегсею. Он, в целом, не любит изменения, но в случае с Антоном паранойя сгрызала с костями, вынуждая представлять худшие варианты сценариев.              Ещё в прошлом месяце Антон и Олежа целовались под ивой, а теперь едва ли руки друг дугу жмут. Первый словно боится, постоянно озирается по сторонам и почти истерично держится за подаренную фашистскую фуражку.              Ситуация накаляется.              Олегсей всё реже и реже может выловить Антона, чтобы провести время вместе. Тот крутится около немцев, переводит им книги и стихи и светится от счастья. В глазах его будто звёзды искрятся. Антон будто растворяется в этом.              Данный факт подтверждается, когда Антон начинает называть себя Альбертом, утверждая, будто это его реальное имя, которого лишили при рождении. Местные его боятся и ненавидят, а Антон не упускается шанса напомнить, какая власть сосредоточена в его руках. Она пьянит и растворяет Антона в новом, чужом Альберте.              Тот здоровается с Олегсеем через раз.              Как-то он не выдерживает, перебивает Антона, рассказывающего о глаголах в немецком, и спрашивает в лоб:              - Почему ты больше не хочешь касаться меня?              - О чём ты?              - Ты даже не обнимаешь меня больше. В чём дело?              Антон мнётся, уводя взгляд, поджимая губы, а потом поправляет фуражку, что сильно больше нужного, и произносит:              - Генрих сказал, что это нельзя.              - Что именно?              - Парням любить парней.              - Раньше нас это не останавливало.              - Раньше я не хотел стать кем-то значимым.              - И ты готов пожертвовать нами?              - Да.              Внутри Олегсея что-то болезненно щёлкает. Он поднимается на ноги и убегает, ощущая, как слёзы неприятно колют глаза. А Антон… Нет, уже Альберт бросает в след: «Скоро ты меня поймёшь» и не спешит догонять.