Я знаю, но...

                    Слова казались ненужными, грубыми и слишком громкими для той хрупкой, звонкой тишины, что висела между ними. Они лежали, уставившись в потолок, и напряжение нарастало, становясь почти невыносимым.              И тогда Макс сдался. Он не мог больше этого терпеть. Он медленно, давая Шарлю шанс отстраниться, протянул руку и взял его руку в свою.              Шарль вздрогнул от прикосновения, но не отдернул ладонь. Его пальцы дрогнули, а затем слабо сомкнулись на пальцах Макса в ответ, будто действуя против его воли.              Макс переплёл их пальцы и поднес руку Шарля к своему лицу, нежно проводя подушечками своих пальцев по его коже. Он изучал его, как слепой. Каждую косточку запястья, каждую выступающую венку, каждую линию на ладони. Он водил своими шершавыми, знакомыми с рулем пальцами по его нежной коже внутренней стороны предплечья, и Шарль замирал под этим прикосновением, едва дыша. Макс делал это просто потому, что мог. Потому что хотел. Потому что это было его.              И тогда, не отрывая взгляда от руки Шарля, которую он держал, как что-то драгоценное, Макс наконец нарушил тишину. Его голос был низким, бархатным, без единой ноты насмешки.              — Тебе снился сон... и ты стонал.              Шарль замер. Его дыхание прервалось. Он понял именно тот сон, о котором говорит Макс. Волна жгучего стыда и смущения накатила на него, заливая щеки, шею, уши густым алым румянцем. Он попытался отвести взгляд, но не смог.              Макс увидел это. Уголки его губ дрогнули, и на его лицо легла самая мягкая, самая нежная улыбка, которую Шарль когда-либо видел. Он аккуратно положил его руку обратно на одеяло, как будто это был хрусталь, и повернулся к нему.              Он приподнялся на локте, навис над Шарлем, и его свободная рука потянулась к его лицу. Большой палец Макса, всё тот же, что только что изучал его вены, нежно коснулся его пылающей скулы и провел по ней, сметая невидимую слезу стыда.              — Тише, тише... — прошептал он, его голос был похож на шелест шелка. — Не прячься. Это же я.              Его палец продолжал свой медленный, гипнотический путь по его коже, и Макс склонился чуть ниже, его губы оказались в сантиметре от уха Шарля.              — Ты не представляешь, как тебе идет этот румянец, — его шёпот был горячим и обжигающе искренним. — Ты так прекрасен, когда краснеешь. Я мог бы смотреть на это вечность.              Шарль закрыл глаза, полностью отдаваясь этому прикосновению, этим словам. Его сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Стыд медленно таял, сменяясь чем-то другим — пьянящим, головокружительным, всепоглощающим. Макс видел его. Видел всего. И ему... нравилось то, что он видел.              Макс словно очнулся от гипноза. Его палец замер на скуле Шарля, и он медленно, почти с сожалением, отстранился. Воздух, который секунду назад был густым и сладким, снова стал просто воздухом.              — Ладно, — выдохнул Макс, его голос снова стал немного более привычным, но все ещё мягким. — Ты должен поесть. Идиот.              Он встал с кровати и протянул руку Шарлю, чтобы помочь ему подняться. Это было не как в больнице — не из жалости, а просто... естественно. Как само собой разумеющееся. Шарль взял его руку, и Макс осторожно, но уверенно потянул его на себя, помогая встать.              Они молча прошли до кухни. Макс вёл его за локоть, нежно направляя, будто Шарль был сделан из хрупкого стекла, а не из плоти и костей. Он усадил его за стол и повернулся к столешнице, доставая яйца, хлеб, немного сыра.              Тишина снова повисла между ними, но на этот раз она была другой — не напряженной, а почти комфортной. Макс сосредоточенно колдовал над сковородой, а Шарль сидел и смотрел на его широкую спину, на то, как двигаются мускулы под майкой              И Шарль не выдержал. Ему нужно было говорить. Нужно было выпустить это наружу, пока оно не разорвало его изнутри.              — Макс... — начал он тихо.              Тот обернулся, подняв бровь.              — Этот сон... — Шарль покраснел снова, но уже не от стыда, а от смеси смущения и странной смелости. — Он был... очень... детализированным.              Макс повернулся к нему полностью, облокотившись о столешницу и скрестив руки на груди. На его лице расплылась та самая, знакомая, дерзкая ухмылка, но в глазах не было ни капли злости.              — Да? — он подался вперёд, явно заинтересованный. — И что же там такого «детализированного» было, мой скромный котёнок?»              И Шарль, под ободряющим, немного наглым взглядом Макса, начал рассказывать. Сначала запинаясь, потом все смелее. Он говорил о прикосновениях, о шёпоте, о том, как все это чувствовалось.              Макс слушал, не перебивая, лишь изредка комментируя:               «Сильные руки? Ну, спасибо, стараюсь». «Пошлые слова? О, у меня их много на любой вкус». «Стонал мое имя? Обожаю это звучание. Повторишь наяву?»              Он ухмылялся, поджаривая тосты, и бросал на Шарля такие горящие, полные обещания взгляды, что у того перехватывало дыхание. Это был самый странный и самый откровенный разговор в их жизни.              Когда завтрак был готов — лёгкий омлет, тосты, авокадо — Макс поставил тарелки на стол и сел напротив. Они принялись есть. Время от времени их взгляды встречались над столом, и они оба улыбались — Шарль смущенно и счастливо, Макс — уверенно.              Ничего не было решено, не было произнесено вслух никаких громких слов. Но что-то между ними окончательно сдвинулось, сломалось и встало на свои места. Они завтракали. Два гонщика, два соперника, два человека, которые, наконец, перестали себя обманывать.              Последний кусочек тоста был съеден. Последняя капля кофе выпита. Они сидели за столом, и обыденность происходящего казалась самым невероятным чудом. Макс Ферстаппен только что приготовил ему завтрак. Они только что обсуждали эротический сон. Мир перевернулся с ног на голову, и это было прекрасно.              Шарль посмотрел на свои руки, потом на Макса. Смущение всё ещё жило где-то внутри, но его перекрывало огромное, тёплое чувство облегчения. Он больше не должен был это скрывать.              — Макс… — он начал, стараясь звучать уверенно. — Останься. Пожалуйста. Пока я… пока я не восстановлюсь полностью. Со швами ещё пару недель ходить.              Он произнес это быстро, будто боялся, что передумает. Он предлагал Максу переехать к нему. Делить пространство. Видеть его не только в моменты силы, но и в моменты слабости. Это был огромный риск.              Макс не ответил сразу. Он откинулся на спинку стула, его голубые глаза изучали Шарля. Он видел надежду и страх в его зелёных глазах. Видел, как тот пытается не показать, как сильно он этого хочет.              И тогда ухмылка тронула его губы. Нежная, не насмешливая.       — Две недели твоих стонов и капризов? — он покачал головой, делая вид, что раздумывает. — Ну, ладно. Так уж и быть. Согласен.              Облегчение, хлынувшее на Шарля, было таким сильным, что он физически расслабился, откинувшись на свой стул.              — Но, — Макс поднял палец, — мне нужно съездить за вещами. Не могу же я ходить две недели в одной и той же футболке.        Он сказал это так, будто это было единственным логичным препятствием. Не гонки, не команда, не весь мир за стенами этой квартиры. А необходимость свежего белья.              Шарль фыркнул, не в силах сдержать улыбку.       — Ужасно. Мир определённо рухнет.       — Именно, — с полной серьёзностью подтвердил Макс.       Он встал, забрал его тарелку вместе со своей и отнес к раковине. — Я вернусь через пару часов. Не скучай. И не дерись с барьерами, пока меня нет.              Он подошёл к Шарлю, проходя мимо, и на секунду задержал руку у него на плече. Лёгкое, быстрое, но говорящее прикосновение.       «Я вернусь. Это не сон».              — Жди меня, — бросил он уже от двери, и вышел, оставив Шарля сидеть за кухонным столом в полной тишине.              Шарль сидел и смотрел на пустую дверь, а потом на грязную сковородку в раковине. Самое невероятное утро в его жизни закончилось. И самое невероятное время в его жизни только должно было начаться. Он медленно потрогал то место на плече, где только что лежала рука Макса, и улыбнулся в пустоту. Впервые за долгое время будущее не пугало его. Оно манило.       Шарль остался один. Тишина в квартире, ещё несколько минут назад казавшаяся такой уютной, внезапно стала громкой. Он посмотрел на тарелки в раковине — материальное доказательство того, что всё это было наяву.              Собрав волю в кулак, он принялся за мытьё посуды. Каждое движение отзывалось тупой болью в животе, ноги подкашивались от слабости. Он опирался о столешницу, стискивал зубы и продолжал. Ему нужно было сделать что-то нормальное, обыденное. Вернуть себе хоть какой-то контроль.              Справившись, он глубоко вздохнул и побрел в спальню. Взгляд сам упал на смятую постель. На ту самую, где они только что лежали. Где всё это произошло.              Он методично, почти на автомате, начал снимать наволочку. И тут его руки замерли. Он приподнял подушку, чтобы стряхнуть её, и волна аромата ударила ему в нос.              Его одеколон. Смесь чего-то древесного, свежего и неуловимо мужского. Запах Макса. Запах, который теперь навсегда будет ассоциироваться у него с утренним пробуждением на его груди, с нежностью в его глазах, с шепотом на ухе.              Шарль медленно опустился на край кровати, все еще сжимая подушку в руках. Он прижал ее к лицу и глубоко, с наслаждением, вдохнул. Этот запах сводил с ума. Он был повсюду — он был на нём самом.              — Я так тебя люблю, — прошептал он в ткань, его голос дрогнул от нахлынувших чувств. — Боже, как же я тебя люблю...              И тут же, как ледяной душ, накатила привычная горечь. Он опустил подушку и сгорбился, сжавшись от внезапной боли — уже не физической, а душевной.              — Но ты никогда не станешь моим, — выдохнул он в тишину комнаты. — Ты Макс Ферстаппен. А я... я просто Шарль. Твой соперник. Твоя временная слабость.              Он позволил себе ещё одну минуту слабости, ещё один глубокий вдох, впитывая в себя этот запах, как наркотик, на который подсел.       А потом резко поднялся.              Он сорвал всё постельное белье, запихал его в корзину для грязного белья и застелил кровать свежим, чистым, без единого намека на прошедшее утро. Это был ритуал очищения. Попытка стереть следы той невероятной близости, которая, как он был уверен, больше не повторится.              Он взял с полки стопку чистого белья и направился в душ. Ему нужно было смыть с себя остатки сна, слабости и этот дурацкий, предательский румянец, что снова выступил на щеках. Ему нужно было подготовиться к возвращению Макса. К возвращению в реальность, где они были всего лишь друзьями. Всего лишь соседями по паддоку. Всего лишь соперниками.              Он включил воду и закрыл глаза, позволяя ей течь по своему лицу, смывая тихие, горькие слезы, которые он ни за что не показал бы миру.       Горячая вода стекала по его телу, но не могла смыть тяжесть в груди. Понимание накатывало волнами, душило, вырывалось наружу тихими, прерывистыми рыданиями, которые тонули в шуме воды.              «Он не любит меня».       Эта мысль впивалась в него острее любого осколка. Она была такой ясной, такой очевидной, что он удивлялся, как не понял этого раньше.              «Он никогда не прикоснется ко мне так, как во сне. Его сильные руки никогда не обнимут меня по-настоящему. Он никогда не посмотрит на меня с той страстью…»              «Зачем? Зачем Макс все это делает? Забота, завтрак, это утреннее… что-то».       Шарль вспомнил его слова: «Я не могу без тебя». Но ведь это можно понять и как заботу о единственном достойном сопернике. Как дружескую привязанность. Как чувство вины. Как услугу.              Да, именно так. Услуга. Макс просто помогает ему, потому что он хороший человек в глубине души. Потому что так надо. И все эти нежные взгляды, прикосновения… это просто жалость. Жалость к покалеченному, влюбленному дураку.              Маленькая надежда, что появилась у него в груди после утра, теперь казалась смешной и наивной. Он засмеялся сквозь слёзы — горький, короткий звук. Кто он такой, чтобы надеяться на Макса Ферстаппена?              Час спустя вода наконец остыла, заставив его вздрогнуть. Он выключил её и вышел — промокший и опустошенный. Он механически вытерся, надел чистые, мягкие штаны и свободную футболку. Он должен был собраться. Макс скоро вернётся, и он не должен ничего заподозрить.              Шарль вышел из ванной, все еще протирая полотенцем мокрые волосы, глаза опухшие и красные, но он надеялся, что это можно списать на усталость. Он не смотрел по сторонам, погруженный в свои тягостные мысли, и…              Бам!              Он с силой врезался во что-то твёрдое и тёплое. Чьи-то руки инстинктивно схватили его за плечи, чтобы удержать от падения, и он почувствовал знакомый запах дорогого одеколона, смешанный со свежим воздухом.              Сердце Шарля провалилось куда-то в пятки. Он медленно поднял взгляд.              Перед ним стоял Макс. Он был уже в других джинсах и свежей футболке, со спортивной сумкой через плечо. Он смотрел на Шарля с лёгким удивлением, но его взгляд моментально стал пристальным, аналитическим. Он не отпускал его плечи.              — Эй, осторожнее, — его голос прозвучал тихо. Он внимательно вглядывался в его лицо, и.. Шарль знал — он всё видит. Видит следы слёз, опухшие веки, всю его подавленность. — Ты… в порядке?       Макс не отпускал его. Его взгляд, обычно такой уверенный и насмешливый, теперь был полон тревоги. Он видел всё — красные глаза, опухшие веки, неестественную бледность. Он видел, как Шарль пытается отвести взгляд, как его подбородок предательски дрожит.              — Шарль, — его голос стал мягче, настойчивее. — Послушай меня. Это из-за раны? Она болит сильнее? Тебе плохо? Нужно вызвать врача?              Шарль молча качал головой, глотая ком в горле. Он не мог вымолвить ни слова, боясь, что все выльется наружу — всё его отчаяние, вся боль, вся дурацкая, несбыточная любовь.              Макс не мог больше это терпеть. Он мягко, но твёрдо повёл Шарля в спальню. Его взгляд скользнул по идеально заправленной кровати со свежим бельем и что-то в его глазах поменялось — мелькнуло понимание, догадка, боль. Он усадил Шарля на край матраса и, не колеблясь ни секунды, опустился перед ним на колени, взяв его холодные руки в свои.              — Шарль, — он заставил его поднять на себя взгляд. — Перестань. Перестань молчать. Я не уйду, пока ты не скажешь мне, что происходит. Я вижу, что ты плакал. Почему?       Его голос был нежным, но в нем звучала стальная решимость. Он не отводил взгляда, держа его ладони, согревая их своим теплом.              Молчание повисло в воздухе — тяжелое и густое. И тогда Шарль не выдержал. Слёзы, которые он пытался сдержать, хлынули ручьём, беззвучные, отчаянные.              — Ты… ты не должен… — он попытался говорить, но слова рвались, тону в рыданиях. —Зачем ты это делаешь? Эта… эта услуга… я не могу…              — Какая услуга? — Макс смотрел на него, совершенно сбитый с толку.              — Всё! — выдохнул Шарль, наконец сорвавшись. — Забота… завтрак… то, что ты остаешься! Ты делаешь это из жалости! Потому что я… я беспомощный и… и ты хороший человек! А я… я…              Он не мог договорить. Он не мог признаться в своей любви. Это было бы слишком унизительно.              Макс замер, и по его лицу пробежала буря эмоций — непонимание, шок, а потом… а потом щемящая нежность. Он понял. Он понял всё.              — О, Боже, Шарль… — его голос сорвался на шёпот. — Нет. Нет, нет, нет.              И тогда он сделал это. Осторожно, невероятно бережно, он встал с колен и сел рядом с ним на кровать. Он нежно обнял его, притянул к себе, позволив тому уткнуться лицом в его шею. Он держал его крепко-крепко, как самое дорогое сокровище, тщательно следя, чтобы ни одно его движение не задело рану.              — Это не услуга, — он говорил тихо, прямо ему в ухо, его губы касались мокрых от слёз волос. — И уж точно не жалость. Ты действительно не понимаешь?              Шарль лишь сильнее вцепился в его футболку, сотрясаясь от беззвучных рыданий.              — Я ночевал здесь, — продолжал Макс, гладя его по спине. — Я готовил для тебя. Я… я слушал твой сон, Шарль. И это сводило меня с ума. Ты думаешь, я так со всеми поступаю?              Он мягко отстранился, чтобы посмотреть ему в лицо, и большим пальцем смахнул слезу с его щеки.              — Я делаю это потому, что не могу иначе. Потому что хочу быть рядом. Всегда. Потому что… — он сделал глубокий вдох, и его голос стал твёрдым и ясным, — потому что я безумно влюблён в тебя, ты глупый, прекрасный идиот. И, кажется, был влюблён всегда.              В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Шарля. Он поднял на Макса заплаканные, широко раскрытые глаза, не веря услышанному. А потом в них медленно, побеждая боль и сомнения, стала пробиваться надежда. Настоящая, чистая, ослепительная надежда.              И Макс, не в силах больше сдерживаться, притянул его к себе снова, завершая этот тяжёлый разговор не словами, а языком действий — крепкими, защищающими объятиями, в которых больше не было места для недомолвок.       Слова Макса не просто повисли в воздухе — они врезались в Шарля с силой удара, но не ранили, а наоборот, собрали по кусочкам все его разбитое сердце. Он замер на секунду, его мозг отказывался обрабатывать услышанное. Безумно влюблён. Всегда.              И тогда новая волна слёз хлынула из него. Но на этот раз это были не слёзы отчаяния и боли. Это были слёзы абсолютного, всепоглощающего, оглушительного счастья. Смешанного с шоком, с неверием, с облегчением таким мощным, что его тело не выдержало.              Его рыдания стали громкими, неуправляемыми, почти истеричными. Он вцепился в Макса так, будто тот был единственным, что удерживало его от падения в пропасть. Он дрожал всем телом, прижимаясь к его шее, к его твердому плечу, вдыхая его запах — запах, который теперь пах не тоской, а надеждой.              — Т-ты... пр-правда? — это было всё, что он смог выжать из себя сквозь рыдания.       — Правда, — немедленно, твёрдо и тихо ответил Макс, его руки крепче сомкнулись на его спине. — Я не шучу. Никогда не шутил с тобой в серьезных вещах.              Он понимал, что, возможно, поторопился. Что нужно было дать Шарлю время, подготовить его. Но вид его слёз, его абсолютной уверенности в своей ненужности, сломал все барьеры. Он не мог позволить ему страдать ещё дольше, даже секунду.              И теперь он просто держал его. Крепко и безопасно. Он позволял ему выплакать всё накопившееся напряжение, все страхи, всю боль неразделенности. Он гладил его по мокрым от слез волосам, по спине, шепча утешительные слова на смеси голландского и английского:        — Тише, все хорошо, я здесь, я никуда не денусь.              Он был его спасательным кругом в бушующем море эмоций, и он не собирался отпускать.              Шарль рыдал ему в шею, и постепенно его истерика стала стихать. Громкие рыдания сменились тихими всхлипываниями, а затем и просто прерывистым дыханием. Он обмяк в его объятиях, полностью истощенный физически и эмоционально, но невероятно лёгкий изнутри. Та тяжесть, что давила на него неделями, исчезла, растворилась в его слезах.              Он наконец оторвал лицо от его шеи, глаза были заплывшими, нос красным, но в его изумрудных глазах светилось что-то новое — чистое, ясное, беззащитное счастье.              — Извини, — прошептал он хрипло. — Я... я не знаю, что на меня нашло.              Макс мягко улыбнулся, не отпуская его.       — Ничего. Можешь истерить на меня сколько угодно. У меня крепкие нервы, — он вытер его щеки большими пальцами. — Теперь мы можем поговорить? Нормально?              Шарль кивнул, слабо улыбаясь сквозь слезы. Да, теперь они могли поговорить. Потому что самый тяжёлый разговор уже состоялся. И он закончился не болью, а самым невероятным облегчением в его жизни.              Макс помог Шарлю подняться с кровати, всё так же крепко держа его за руку, словно боясь, что тот исчезнет или передумает. Он провёл его на кухню, усадил на диван, заварил ему чай — ромашковый, успокаивающий — и, найдя в аптечке таблетку, молча протянул её вместе со стаканом воды. Забота в его движениях была теперь другой — не обязанностью, не «услугой», а естественным проявлением чего-то глубокого и настоящего.              Они сидели на диване, плечом к плечу, чашки с чаем в руках. Напряжение спало, но его сменила другая, приятная и трепетная нервозность.              Макс первым нарушил тишину. Он поставил чашку на стол и повернулся к Шарлю, его взгляд был серьёзным и прямым.       — Значит, так, — начал он, без предисловий. — Я сказал то, что сказал. И я не беру свои слова назад. Я в тебя влюблён. Глупо, безнадежно и, кажется, очень давно. Все эти годы… это была не ненависть.              Шарль слушал, его пальцы сжимали тёплую чашку. Он глубоко вздохнул и посмотрел на Макса, позволив себе наконец не скрывать всего, что было у него на сердце.       — И я, — его голос был тихим, но твердым. — Я… я думал, что сойду с ума от этого. Ненавидеть тебя и в то же время… хотеть быть ближе. Это было невыносимо. То, что я чувствую… это не просто симпатия, Макс. Это… чертовски сильное чувство. По-другому и не скажешь.              Они смогли бы ходить кругами, играть в игры, скрываться. Но после сегодняшних слёз, после этой боли и этого облегчения, ждать больше не было смысла. Слишком много времени уже было потрачено впустую.              Здесь и сейчас, на этом диване, все должно было решиться. Либо Макс встанет и уйдет, не готовый к этому, оставив Шарля с разбитым сердцем, но на этот раз — с полным осознанием того, что он хотя бы попытался. Либо…              Макс не ушёл. Он не сдвинулся с места. Вместо этого он медленно, давая Шарлю шанс отстраниться, протянул руку и коснулся его щеки.       — Навсегда- это очень громкое слово, — прошептал он. — Но я не хочу ничего временного. Я не хочу прятаться. Я устал от этого.              Его большой палец нежно провел по скуле Шарля.       — Я остаюсь. Если ты… если ты тоже этого хочешь. Не на две недели. А настолько, насколько получится.              Шарль закрыл глаза, прижавшись щекой к его ладони. Это был ответ. Самый главный ответ.       — Я хочу, — выдохнул он, открывая глаза и глядя прямо в голубые, серьёзные глаза Макса. — Навсегда. Или настолько, насколько получится. Но… чтобы мы пытались.              Больше слов не потребовалось. Макс наклонился и очень бережно, как бы проверяя, коснулся его губ своими. Это был не страстный, а вопрошающий, нежный поцелуй. Обещание. Обещание начала.              Когда они оторвались, щеки обоих были розовыми, а в воздухе витало ощущение чего-то нового, хрупкого и невероятно ценного.              Макс не ушёл. Он остался. И диван в квартире Шарля стал тем местом, где их соперничество окончательно умерло, уступив место чему-то гораздо более важному.       Прошло несколько недель. Швы с Шарля давно сняли, оставив на память лишь розовый шрам и строгие напутствия врачей. Но главное заживление происходило не на коже, а глубоко внутри.              Они лежали в постели, уже их постели, в предрассветной тишине Монако. Свет первых лучей солнца пробивался сквозь щели в жалюзи, рисуя золотые полосы на спинах и простынях. Макс лежал на боку, обняв Шарля сзади, его рука привычно лежала на его животе, аккуратно касаясь шрама. Шарль прижимался спиной к его груди, полностью расслабленный и умиротворенный.              Они говорили о будущем. О гонках, которые ждали их обоих, о том, как они будут скрываться от прессы, о злости команд и о возможных скандалах. Говорили тихо, без страха, но с трезвым пониманием всех трудностей, что их ждали.              — Это будет адски сложно, — прошептал Макс, целуя его в основание шеи. — Постоянные перелеты, разные команды, сплетни... Все будут говорить, что мы сошли с ума. Что это все ненадолго.              Шарль перевернулся к нему лицом. В его зелёных глазах не было и тени сомнения, только спокойная, твердая уверенность. Он положил ладонь на щеку Макса, и его губы тронула самая нежная улыбка.              — Я знаю, — тихо сказал он. — Но я люблю тебя.              В этих простых словах заключалась вся их история. Боль аварии, страх неразделённости, слезы отчаяния и счастья, и та тихая, непоколебимая сила, что родилась между ними на обломках старой вражды.              Макс посмотрел на него — на своего бывшего заклятого врага, на своего самого яростного соперника, на человека, который стал самым важным в его жизни. Он притянул его к себе и крепко обнял, чувствуя, как бьется его сердце в унисон с его собственным.              Больше не нужно было ничего говорить. Все было решено. Все было понятно.              «Я знаю, но я люблю тебя».              Это было их тихое, личное обещание. Обещание бороться, защищать и быть вместе, несмотря ни на что. И в лучах восходящего солнца это обещание казалось таким же прочным и нерушимым, как и они сами.