Прессование цветов / Прессование тебя

Как оказалось, ванная комната - не самое комфортное место для плена. Естественно, он проанализировал каждый дюйм пространства. Здесь просторнее, чем должно быть, что лишь усиливает подавляющее чувство изоляции, возникающее от полного одиночества. Всё вокруг серое, синее, серое, синее, ещё серое, ещё синее, а слишком яркий свет окрашивает всё в странный цвет, от которого кажется, будто он под водой, медленно тонет. Шестиугольные обои; зрение плывёт, если долго на них смотреть. Кафельный пол. Унитаз, туалетная бумага, раковина, тряпка, трубы, колонны под потолком, крошечное окно. Сбежать совершенно невозможно; Кокичи позаботился об этом, повернув дверную ручку так, чтобы она запиралась снаружи. Шуичи решил сидеть спиной к двери, периодически ударяя её локтем, пытаясь выманить Кокичи, чтобы тот его выпустил, заговорил с ним или что-то ещё , кроме этого холодного, тихого молчания. Ему нужна информация, а Кокичи не славится своей молчаливостью - разговорить его должно быть не так уж сложно. Сквозь стену трудно что-либо расслышать, но Шуичи уловил обрывки шума: шаги - расхаживание - и быстрое бормотание, хотя ему с трудом удалось разобрать хоть какие-то внятные слова. Иногда голос Кокичи то повышается, то понижается, то меняет направление, то педантично спорит с кем-то, кого не существует. Иногда шаги резко удаляются, а затем возвращаются через несколько минут. Иногда он внезапно затихает, жутко тихо, и Шуичи не может понять, почему. Он чувствует себя как в психушке , слушая бред человека всего в комнате за стеной и теряясь среди белых, обитых тканью стен и непонятных узоров. Эта мысль не внушает оптимизма. Он задается вопросом, несколько отстраненно, но все же достаточно близко, чтобы осознать эту мысль, сколько времени пройдет, прежде чем он тоже начнет говорить подобным образом. От особенно сильного удара Шуичи падает навзничь и смеётся, хватаясь за локоть, чувствуя, как по руке пробегают иголки и боль. Должно быть, он окончательно сошел с ума; возможно, он теряет самообладание быстрее, чем думал. Он ударился о косточку в локтевом суставе - хотя это и не кость вовсе, а нерв - и ему стало больно, и прошло много времени, прежде чем он понял, что его смех превратился в хриплые вздохи между вздохами и рыданиями, прежде чем наконец-то стало заметно, что он идёт на поправку. Он играет с ним. Он должен играть. Ведь именно этого и хочет Кокичи, не так ли? Чтобы он потерялся в сером, синем, в плитке и в холоде? Это работает. Шуичи зажмуривается. По внутренней стороне век пляшут какие-то неясные очертания и цвета, но в конце концов все они превращаются в эти проклятые шестиугольники. Голова пульсирует. Он снова ударяет локтем в дверь, но это ничуть не помогает. – Боже мой, — голос Кокичи, хоть и приглушённый, прорезает боль. — Что должен сделать этот суперзлодей, чтобы хоть на мгновение обрести здесь покой? Прекрати это делать. Это раздражает. Шуичи, не заставляй меня туда приходить! Шуичи злится: – Ты меня похитил! – Другими словами: каков твой мотив? – А, да? — звучит почти скучающим голосом, и Шуичи прекрасно представляет, как он переворачивает руку, чтобы рассмотреть ногти, поджимает губы, приподнимает бровь, и на его лице проблеск веселья. – Отличная дедукция, Шерлок, признаюсь, я впечатлён! Недаром ты Абсолютный Детектив, да? – Другими словами: сам разберись. Он глубоко вдыхает, набирает в лёгкие ледяной воздух и выдыхает его одним громким вздохом. – Отпусти меня , Кокичи. Я не знаю, зачем ты меня здесь держишь, и не знаю, что ты задумал, но я не хочу в этом участвовать. – О, я знаю! Шумай ворчит, потому что его ещё не кормили. Я прав? Правда? Шуичи отскакивает от двери, разворачиваясь, чтобы впиться в неё взглядом. Он надеется, возможно, глупо, что Кокичи всё ещё чувствует её сквозь слой металла. – Ну, пожалуй , я не против тебя покормить, если ты не умрёшь там с голоду. Ты мне нужен в идеальном состоянии для всех пыток, которые я планирую на тебе опробовать! – Он говорит небрежно, словно обсуждает что-то столь же обыденное, как погода - для Кокичи, полагает он, так оно и есть. Трава зелёная. Небо голубое. Кокичи Ома - псих. – Так, что ты предпочитаешь: клубнику или лимон? Шуичи замирает. – Методы пыток...? – Это словно удар - какова его цель? Какой информацией, по мнению Кокичи, владеет Шуичи? Какую пытку он мог замышлять, если в ней фигурируют клубника или лимоны? – Ага! – Как будто это само собой разумеющееся. – В моей организации мы обычно просто проводим интенсивную электрошоковую терапию, пока мозги не закипят настолько, что ты не сможешь ничего делать, кроме как подчиняться приказам, но я всегда хотел попробовать кого-нибудь с помощью водной пытки, понимаешь? Сколько ты можешь задерживать дыхание, Шуичи? Дольше, чем Рёма, надеюсь! Он морщится при воспоминании о залитом водой теле Рёмы, которое пираньи растерзали в клочья, пока вода не стала настолько мутной от крови, что они не могли разглядеть его кости. – Эй, — зовёт Кокичи, вырывая Шуичи из воспоминаний. – Третий раз спрашивать не буду. Клубника или лимон? Какое отношение вкус имеет к водной пытке? Мысли Шуичи цепляются за открытые порезы и лимонный сок. Он морщится. – ...Клубника? Кокичи цокает своим серебряным языком. – Какая жалость! У меня вообще-то только лимон. Дверь распахивается с такой силой, что ударяется о стену и захлопывается за Кокичи, который вбегает внутрь, сжимая в руках разноцветный пакет. Он бесцеремонно падает на пол, садится крест-накрест, и рассыпает содержимое пакета по всему полу. Конфеты в обертках разлетаются по плиткам, одна с милым розовым рисунком падает Шуичи на ногу. Ложь. Конечно, это была ложь, но зачем врать об этом? Кокичи тут же начинает раскладывать конфеты по кучкам: виноградные, клубничные и лимонные, судя по цветам. Шуичи смотрит на него, пока тот работает. Он раскладывает их по пять штук, словно таблетки, хотя руки его почти незаметно дрожат - он замечает это только потому, что Кокичи однажды промахивается мимо одной, и лёгкое нахмуривание бровей убеждает Шуичи, что это ошибка. Края его мизинцев - обоих мизинцев, замечает Шуичи - испачканы чернилами. Что он так много пишет, что ему приходится менять руку, когда один из них начинает сводить судорогой? Ногти практически обкусаны, а мешки под глазами - тёмные и тяжёлые. Кокичи бледен, бледнее обычного, и дело тут вовсе не в плохом освещении ванной. Шуичи невольно думает, что он выглядит болезненно. – Знаешь, отравлять их было так раздражающе, — протягивает Кокичи, не отрываясь от своего занятия. Его голос звучит резче обычного, словно он прячет в горле лезвия. – Мне пришлось разворачивать и снова заворачивать каждый кусочек! Ты хоть представляешь, сколько времени это заняло? Целую вечность. Будь благодарен. Я бы заставил тебя встать на колени и вылизывать мои туфли, если бы не был таким великодушным. Шуичи берёт кусочек у своей ноги. Упаковка хрустит, когда он катает её между пальцами. Насколько он может судить, её никогда не открывали - нет никаких следов того, что обёртку повторно запечатывали или вообще вскрывали, и он не находит никаких отверстий, которые Кокичи мог бы проткнуть шприцем. Если бы Кокичи хотел его отравить, были бы способы попроще. Довольный, он открывает конфету и отправляет её в рот. Клубничная, как и было обещано. Искусственная. – Итак, Шуичи! – Перед Кокичи три кучки, и Шуичи невольно замечает, что виноградные конфеты занимают половину каждой из остальных кучек. Он рукой прижимает виноградную кучку к себе, а затем катит к Шуичи кучки клубники и лимона. – Каково это - быть моим пленником? Пять звёзд? Одиннадцать из десяти? Расскажи! Я хочу знать! Шуичи моргает. – Э-э. Две звезды, наверное? – Он дергает себя за чёлку. Разговаривать с Кокичи всегда непросто - он вспыльчивый, и когда его глаза начинают наполняться слезами, Шуичи быстро добавляет: – То есть… я здесь не совсем по своей воле, Кокичи. Ты… э-э… ты меня похитил. Но ты не причинил мне вреда, так что всё не так уж плохо? Может быть… Может быть, три звезды? Он морщится. Отличное начало. – О? – Кокичи наклоняет голову, слёзы мгновенно исчезают. От этого движения по его лицу пробегает тень, а прищурившись, он видит, как сужаются зрачки, и Шуичи понимает, что он настроен серьёзно. – Шуичи хочет, чтобы я причинил ему боль? Это сделает опыт лучше? – Нет! Ах, нет, я… не это имел в виду. Я бы предпочёл, чтобы ты этого не делал. – Он сглатывает, сердце колотится в груди, почти больно. – Спасибо за конфету. Шуичи пробует один из лимонных ломтиков и тут же жалеет об этом. Кокичи хихикает, глядя на сморщенное лицо, и с удовольствием жуёт свою виноградную ириску. На коленях у него всё больше пустых фиолетовых фантиков. Наступившая тишина не была ни уютной, ни удушающей. Разговоров не было, только шуршание конфетных упаковок и отвратительное облизывание губ Кокичи каждый раз, когда он съедал новый кусочек. Шуичи сейчас должен был действовать. Хотя Кокичи сидит прямо перед дверью, прижавшись к ней спиной, Шуичи почти уверен, что сможет вскочить достаточно быстро, чтобы проскочить мимо него, но что потом? Он не знает, что Кокичи сделал с остальной частью ангара, и он точно не смог бы добраться до выхода, прежде чем Кокичи натравит на него экзисалов - даже тренировки Кайто не смогли бы подготовить его к этому. Возможно, он мог бы побороться с ним за пульт, но Кокичи скользкий, и среди множества вещей, которые он носит с собой, Шуичи не уверен, в каком кармане тот его держит. Это совершенно бесполезное занятие. Шуичи решает съесть ещё клубничной ириски, вместо того чтобы обдумывать план побега. Придётся выжидать, ждать новой информации, возможности. Он гадает, поглядывая на маленькое окошко, сквозь которое в ванную струился свет, когда же Кайто снова его посетит. Кокичи прочищает горло. Когда он встаёт, фантики от конфет каскадом падают на пол, и он покачивается на ногах, словно кровь слишком сильно прилила к мозгу - ему приходится упереться ладонью в дверь и наклониться, чтобы удержаться на ногах, резко вдыхая, когда другая рука поднимается и хватается не за голову, а за грудь - движение, знакомое ему по Кайто. Проблемы с дыханием? - гадает Шуичи. Неужели он сейчас потеряет сознание…? Шуичи вскакивает на ноги и в спешке чуть не спотыкается о конфеты и пустые упаковки. – Кокичи? Ты… ты в порядке? Протянутая ладонь останавливает его. Между пальцами Кокичи Шуичи замечает на его лице злобную ухмылку, все следы боли или тошноты исчезли, словно их и не было вовсе. Шуичи понимает, что он видел, но… – Попался, – напевает Кокичи, и что-то раскаленное, расстроенное и стыдливое скапливается в желудке Шуичи, быстро разрастаясь и становясь таким же кислым и отвратительным, как лимонная ириска, усеивающая землю под ними, но вкус всё ещё сохраняется во рту Шуичи. Это ощущается как нечто настоящее. Вкус реальный, вкус какой-то нутряной. Он имеет дело с Кокичи Омой . Шуичи не понимает, почему он вообще думал о чём-то другом. – О, ты беспокоился обо мне, маленьком? – Постукивая себя по подбородку, Кокичи выпрямляется и опускает голову - взгляд Кубрика, узнаёт Шуичи, киноприём, используемый для создания безумных образов персонажей, хотя эффект, который он создаёт для Кокичи, больше похож на эффект зловещей долины , чем на что-либо другое, и Шуичи не может сказать, лучше это или хуже. – Это довольно жалко, мистер Абсолютный Детектив, даже для тебя, – насмешливо продолжает он. – Не говори мне, что у тебя развивается тяжёлая форма стокгольмского синдрома. Я, правда, польщён, но это мерзко, Шуичи. Мерзко, мерзко, мерзко. Кокичи высовывает язык и вскидывает руки в умиротворяющем жесте, а затем закладывает их за голову. Если в этом движении и есть хоть какой-то смысл, он теряет всякое значение перед лицом гнева Шуичи. Злоба, думает он. Чистая, безудержная злоба. Кокичи когда-то называл себя «на семьдесят процентов из лжи». Теперь Шуичи точно знает, из чего состоят оставшиеся тридцать процентов. Он не удовлетворит Кокичи ответом. Развернувшись на каблуках и прижав кулаки к бокам, Шуичи пробирается по минному полю из конфет и протискивается на противоположную сторону комнаты, съезжая по стене и подтягивая колени к груди, и корчит на Кокичи самую суровую мину, на какую способен. У Кокичи хватает наглости смеяться над ним. – Задел ли я тебя за живое? — цокает он. – Что случилось? Из-за того, что я назвал тебя жалким? Или это был стокгольмский синдром? Шуичи прикусывает язык и молчит. Он не позволит ему этого допустить. Не позволит. Кокичи смотрит. Шуичи смотрит в ответ. Они разговаривают, глядя друг на друга, за считанные мгновения, фиолетово-серым — неостановимая сила, недвижимый объект. Всё может закончиться лишь тогда, когда сила пожелает остановиться, когда объект позволит себе двигаться. Шуичи не сдаётся и стоит на своём , даже перед лицом неумолимой злобы Кокичи. Кокичи, моргая, смягчается, выставив белые флаги и обещая новую битву. – О, понял. Молчание, да? Какая скучная тактика. Ты так расстроен, что дрожишь. Он без особого энтузиазма разглядывает свои ногти, похоже, уже закончив разговор - какой именно? - и Шуичи запоздало понимает, что Кокичи прав. Всё его тело напряжено; пальцы, сжатые в кулаки, дрожат от желания что-то сделать. Шуичи не склонен к насилию, но Кокичи иногда так, так легко ударить. Он убеждает себя, что ему просто холодно. Дрожит. Он не расстроен. – Ну, вот тебе совет. Кокичи поднимает над головой руку, испачканную чернилами, наполовину прикрывая чёлку, в его глазах мелькает неприкрытая враждебность, и когда он внезапно одним быстрым движением проводит рукой по лицу, его выражение… исчезает . Из демона, сошедшего прямиком из кошмаров Шуичи, он превращается в пустую, пустую оболочку - манекен без каких-либо черт. – Просто выключи это, Шумай, — говорит он. Его монотонный голос режет уши Шуичи. Выключить что именно? Сердце и душу? Само сочувствие? – Не то чтобы это было сложно. Всё равно скоро всё закончится. Что закончится? По словам Кокичи, игра в убийства уже закончилась. Вот его ответ. Дверь открывается. Кокичи отступает назад, не отрывая взгляда от Шуичи - он видит, как Кокичи исчезает за дверью, когда петли со скрипом закрываются, слышит, как щёлкает замок, запирая его внутри. Шуичи снова один. Он не взял с собой виноградную конфету.