Об удовлетворенном любопытстве

До нежности ли тут?

И кого беречь, кого жалеть —

все молодцы и герои.

Тэффи

…Поздно, снаружи совсем темно, в соседнем трехэтажном доме, таком же старом, как наш, горит желтым единственное окно под самой крышей, и я, разливая по кружкам чуть отдающий железом кипяток — завтра после работы надо будет опять натаскать воды из колонки, — мельком пытаюсь вообразить себе того, кто, подобно нам с Жегловым, не спит и не гасит свет в двенадцатом часу: быть может, измученный бессонницей старик вроде Михаила Михайловича, или студент, у которого с утра экзамен, или мать, чей ребенок проснулся и требует внимания. Неплохо было бы стать студентом на следующий год. И ребенка воспитывать, наверное, неплохо тоже — тут я снова вспоминаю о Варе, о нашем с ней подкидыше, и смертный холод на мгновение касается моей души; чтобы прогнать его, я придвигаюсь ближе к лампе и берусь за кружку с чаем, опять смотрю на чужое окно. Удастся ли нам с Жегловым дожить до старости с ее бессонницей, тот еще вопрос, да и стоит ли нам до нее доживать?.. Жеглов, как он сам только что мне сказал, не слишком на это рассчитывает. Сейчас он делает вид, что читает оставленные мною ученые записки МЮИ, а может, и вправду читает, изредка взглядывая на меня поверх страницы красными от переутомления глазами, — мне трудно знать наверняка, ведь для того, чтобы ухватить суть, ему достаточно бегло пройтись по строчкам, — зато в другом я точно не сомневаюсь: думаем оба мы уже не об учебе, но все равно об одном и том же — о том, что еще должно произойти между нами до того, как мы ляжем спать и сменится число в календаре. Неназванное, оно раскаленной вольфрамовой нитью лампочки блестит в моем недопитом чае, наступает из темных углов, гонит меня с нагретого места возле Жеглова, заставляя нервно ходить по комнате с папиросой в руке. Рожденное нашим вчерашним взаимным признанием, скомканным и немногословным, оно почти угасло на работе, где обстоятельства не позволяли много думать о личном, а к вечеру вместе с нами вернулось домой и, набрав силу за те несчастные десять минут, что я сначала кипятил в кухне чайник, а потом не решался вернуться в комнату, наивно полагая, будто от назревшего можно спрятаться за коммунальной стенкой, — набрав силу, оно, это безымянное, столкнуло нас в неловком порыве, заставив опять, впервые со вчерашнего дня, соприкоснуться губами и надолго прильнуть друг к другу. Губы у Глеба сухие, покусанные, шелушатся от незаживших трещинок; притрагиваясь к ним своими, я царапаюсь о его щетину, чувствую табачную горечь и вспоминаю, что сам с утра не побрился и за день выкурил, наверное, целую пачку «Норда»; внутри проносится странная мысль: это ведь почти все равно что себя целовать — словно я знаю, каково это, а может, после вчерашнего вечера и знаю, вернее, могу представить: в конце концов, общего между нами не меньше, чем различий… Кто-то из жильцов проходит мимо по коридору в уборную, и, хотя дверь наша закрыта на крючок, мы одновременно отстраняемся друг от друга и не без некоторого облегчения возвращаемся к делам, как если бы мы и вправду были заняты ими: Жеглов снова берет журнал, я иду на кухню вытряхивать набитую окурками пепельницу, возвращаюсь, снова хочу закурить и не могу найти спички. На столе нож, нетронутая буханка хлеба и три кусочка сахара. — Володь, что мечешься? — спрашивает меня Глеб. Я, тут же забыв про курево, неопределенно пожимаю плечами. — Спать нам пора, раз пища в глотку не лезет, — прибавляет он, однако не ложится ни у себя, ни со мной, только зевает и глаза усталые трет. Не иду спать и я, замерший в странном предчувствии. Оба мы понимаем: за прерванным поцелуем должно последовать что-то еще, другое; случившееся с нами должно обрести какое-то завершение. На ум мне приходит слово из составленного соседом кроссворда, которое отчего-то не понравилось редактору, — неизбежность. Как подходит оно к сегодняшнему вечеру: молчание, отведенные взгляды и продетый в петлю дверной крючок. Выходит, мы с Глебом дожидаемся неизбежного, заранее с ним согласившись и в то же время не решаясь к нему приблизиться. Я снова сажусь на диван рядом с ним и вдруг вспоминаю о стыдном: по утрам, конечно, с каждым из нас случалось то, что обычно случается со здоровыми парнями наших лет и чего никак не скрыть тем, кто делит одну постель и пррсыпается по одному и тому же звонку будильника. Жеглов, не привыкший валяться в кровати попусту и вообще тратить время зря, обыкновенно вскакивал первым, на ходу натягивал брюки, бежал умываться и ставить чайник, а я поднимался вслед за ним и тоже брался за утренние дела, радуясь, что еще пару минут мы не попадемся друг другу на глаза. Иногда стыдное мне еще и снилось. Однажды по весне я проворочался всю ночь и задремал только под утро, когда начало светать; неясные образы у меня перед глазами то исчезали, то приобретали определенные черты: так, во сне моем был и дом наш, и комната в коммуналке, и постель, и в ней — спящий Глеб в солдатских кальсонах и нижней майке, растрепанный, спокойный, по-домашнему мирный. Он, как и наяву, прижимался ко мне теплой своей спиной, и, наверное, поэтому я не мерз, хоть мы и забыли закрыть окно. Радуясь теплу, я льнул к Глебу и не то в самом деле, не то в своем воображении робко обнимал его за пояс — нет, в самом деле я, наверное, тогда не решился бы, хотя в то время мы уже нередко просыпались в обнимку, — и все теснее жались мы друг к другу, даже ворочаясь вместе, и в конце концов это наше общее на двоих тепло превратилось в острое и сильное сладостное чувство, которого я давно не испытывал, и я проснулся в ужасе, поскольку пережитое мною во сне обрело самое что ни на есть обыденное вещественное выражение: я испачкал белье, чего не делал, наверное, со школьных лет. Стыдно мне было и хорошо, и долго я не мог отдышаться. Глеб, конечно, тут же встрепенулся, будто и не спал. — Шарапов, ты чего?.. — Так… приснилось, — глухим со сна голосом ответил я и, буквально перевалившись через Жеглова — он уже тянулся вытереть мне потный лоб и потрогать пульс, — в смятении убрался от него подальше: мне срочно нужно было сменить ту часть исподнего, на которой сон мой оставил всамделишные следы. К счастью, на кухне как раз сушились наши выстранные одежки, и я, не зажигая света, сдернул нужное с веревки и быстро привел себя в приличный вид. Когда я вернулся, Глеб спал без одеяла, нелепо свернувшись калачиком на краю и подогнув к животу длинные мосластые ноги — наверное, хотел узнать, что со мной стряслось, но вырубился, так меня и не дождавшись. Я укрыл его и, почувствовав, как вздрагивает он от утреннего холода, переборол смятение и прижал его к себе. Понял ли он, что в действительности произошло со мной тогда и еще несколько раз после? И не происходило ли того же с ним самим?.. Все это вспоминаю я, сидя рядом с Глебом и глядя в его бледное, потемневшее от усталости лицо. Придвинувшись вплотную, я беру его за подбородок и снова притрагиваюсь к покусанным губам; в голове мелькает совсем уж глупое: теперь-то, может, и погибать не страшно, мы, как-никак, сказали друг другу все — нет, сразу поправляю я себя, мы ничего толком друг другу не говорили, нам просто и так все ясно, — и целых четыре раза поцеловались… Я вдруг понимаю, что Глеб думает примерно о том же: в какой-то момент он словно готов усмехнуться, однако глаза его серьезны и чуть печальны; мне даже кажется, что в них ненадолго становится видна его всегдашняя обреченность, обычно спрятанная так глубоко, что забываем о ней мы оба. Некоторая обреченность видится мне и в том, что мы намереваемся совершить; тут мне опять становится слегка не по себе, но руки мои забираются к Глебу под одежду и, как уже бывало дважды, неуверенно прикасаются к теплому голому телу: терять мне, пожалуй, нечего. Жеглов, похоже, не вполне со мной согласен — он мягко отстраняется и, глядя куда-то вбок, негромко спрашивает: — Володь, оно тебе точно надо? Мне только и остается, что кивнуть. Внутри меня все — вернее, почти все — ухает вниз от ужаса: я будто с высоты лечу и не знаю, когда о землю разобьюсь. — Ну хорошо. Любопытство можно и удовлетворить. Он встает, буднично стягивает с себя чистую, не успевшую пропахнуть потом домашнюю майку, аккуратно вешает ее на спинку стула, потом поворачивается к столу и выключает лампу. Теплые жесткие руки ложатся ко мне на плечи, расстегивают две-три пуговицы на рубашке и тянут ее вверх, остальное я снимаю сам. Хорошо, что темно. Кто его знает, как я выгляжу со стороны без одежды. Глеб, конечно, давно видел все мои шрамы — я-то их ему не показывал, это он со своей внимательностью пропустить их никак не мог, и удивить его мне здесь нечем. Не в шрамах, впрочем, дело, а в том, чего не скроешь. Мы впервые обнимаем друг друга, соприкасаясь голой кожей. Я вспоминаю про Глебов рубец на ребрах и робко глажу его, успевая подумать: это можно, я ведь трогал его уже, — палец мой касается соска, и я в испуге убираю руки, потом провожу ладонями по жилистой худой спине с полосами от кнута. У Жеглова на теле и впрямь живого места нет: и не разберешь, что от службы милицейской, а что из детства беспризорного. — Не знаю уж, — говорит мне Глеб тихо, — как ты себе это представлял… Никак не представлял, я про такое вообще не думал и знать не знаю, как оно называется, хочу ответить я, но молчу и давлюсь собственным вдохом, потому что меня берут за плечи, мягко вынуждают опуститься на диван и укладывают на спину. Макушкой я упираюсь в диванный валик, под поясницей у меня оказывается подушка. Глеб наклоняется ко мне, и мы целуемся — неловко и торопливо; в свете фар свернувшей во двор машины я успеваю заметить красные пятна у него на щеках. Снова становится темно, и в этой темноте, словно получив от нее разрешение, Глеб, оставив меня, раздевается до конца: я слышу, как он расстегивает брюки и вешает их на спинку стула. Подо мной щелкает диванная пружина, и я нервно ерзаю, пытаясь вдавить ее обратно, потом снова оказываюсь не один и перестаю замечать всякое неудобство, потому что меня аккуратно трогают за соски, гладят по животу и вдруг оголяют совсем уж непристойно, спустив трусы и согнув в коленях раздвинутые ноги — я-то не рассчитывал, что до этого дойдет, и потому дергаюсь, тут же вспомнив унизительные госпитальные процедуры, — но Глебовы руки, сухие и жесткие от постоянного мытья хозяйственным мылом, прикасаются ко мне бережно, даже нежно, и добираются, наконец, до того места, которое давно уже выдает все мои намерения и потому упирается сначала в натянутую ткань белья, потом — в теплую шершавую ладонь. Мы возимся на проклятом диване, пытаясь устроиться поудобнее. Я очень смутно представляю себе дальнейшее, стыжусь своей наготы и разведенных коленок, беспомощно пытаюсь задать какой-то вопрос, разумеется, отменно глупый, а горячая рука внизу между тем сжимает меня ровно так, как это при необходимости делал бы я сам, и я, отдавшись на чужую волю, закрываю глаза. Глебовы вихры щекочут мне шею, на грудь падает капелька пота; я вдруг понимаю, что он волнуется и нервничает не меньше моего, и пытаюсь погладить его по спине, чтобы успокоить; руки мои явно ложатся куда-то не туда, и я едва не отдергиваюсь, потом, решившись, все-таки глажу и даже успеваю подумать, что хоть там у него, в отличие от меня, нет шрамов и отметин — это я сзади весь осколками посечен. А дальше мне становится не до размышлений, потому что горячее и твердое вжимается в пах, и сам я тоже утыкаюсь в обнаженное тело; мне малость страшно, немного стыдно, очень любопытно и при этом хорошо — хорошо так, как не было уже давно; наверное, соседям снаружи слышно, как под нами скрипит старый диван, зато мы с Глебом — из благоразумия и по общему согласию — не издаем никаких звуков; я, быть может, и хотел бы, но какой-то частью себя умею не терять соображения — правда, это явно не та часть, которая упирается Глебу чуть ли не в пупок; забывшись, я начинаю съезжать вниз, и диван действительно скрипит, а я чувствую под ногой холодную дверцу шкафа: хорошо, что шкаф устойчив, а внутри нет посуды, иначе громыхнуло бы знатно. — Володь, пошевелись маленько…а то мы сейчас на пол упадем, — шепчет мне Глеб, который даже в этих обстоятельствах тоже умеет оставаться в здравом рассудке, и, поместившись у меня между колен, опять берет меня рукой. Осмелев, я дотягиваюсь до него и принимаюсь потихоньку ласкать в ответ, стараясь не царапнуть тонкую кожу своими заусенистыми пальцами — у него же там все нежное совсем, как и у меня… Глебовы волосы, от которых пахнет куревом, потом, одеколоном и немного — мылом от вчерашнего похода в баню, снова падают мне на шею, шершавые губы вслед за пальцами добираются до груди, теплая рука ритмично массирует между ног, в живот упирается твердое, выскользнувшее из моего сжатого кулака, и я, почувствовав легкий толчок, почти теряю сознание от разнообразных переживаний: лицо мое, кажется, пылает стыдом, коленки дрожат от напряжения, и хочется продолжить, и в то же время не хочется, чтобы со мной, раскоряченным на кое-как застеленном простыней диване, прямо сейчас произошло то, что, конечно, произойдет неизбежно и очень скоро, и еще Глеб — дотянуться бы до него как-нибудь, чтобы опять, ему ведь тоже, я видел, было приятно… По комнате бродит сквозняк, и я враз покрываюсь гусиной кожей — холодно становится моим влажным намятым соскам, сначала одному, потом и другому; я опять давлюсь воздухом, перед глазами плавает цветная муть, и сквозь нее я вижу над собой растрепанную голову. — Дыши, — не убирая руки от моей промежности, тихо напоминает мне Глеб, — искусственное дыхание я тебе, конечно, хоть сейчас сделаю, но лучше до этого не доводить… — и склоняется к моему лицу. Не знаю, шутил он или говорил всерьез, однако сказанного вместе с глубоким, долгим, далеким от нашей прежней нерешительности поцелуем оказалось достаточно — запрокидывая голову, я вспоминаю недавние занятия по оказанию первой помощи и представляю, как он и впрямь делает мне искусственное дыхание прямо здесь, как есть, встрепанный, возбужденный, раздетый догола и напуганный моим почти наступившим обмороком, — и заканчиваюсь во всех смыслах, успев только неловко зажать в кулак то, что весьма кстати оказалось у меня под рукой. Мговением позже Глеб валится рядом, и я думаю о том, что ему самому, чего доброго, понадобится искусственное дыхание или что-нибудь в этом роде, слишком уж он взволнованный и ошалевший; я приподнимаюсь на локте — это дается мне с трудом — и прикрываю его одеялом: простудится еще, он же потный весь. Мне — нам обоим — нужно вытереться, а лучше дойти до ванной, но мы долго лежим вместе на узком диване, обессиленно прижавшись друг к другу, — расслабленные, смущенные, безо всего; вернее, у меня где-то вокруг щиколотки болтаются трусы, но считать их за одежду, наверное, не стоит. Глеб вытягивает из кармана висящих на спинке стула брюк чистый носовой платок и молча сует его мне, отворачивает пылающее лицо. Пальцы его дрожат — приведя себя в порядок, я глажу их, грею в своих ладонях и опять думаю, что он нервничал больше меня: переживал, осторожничал, старался, чтобы мне было приятно. У него-то все это явно случалось не впервые — он или пугать меня не хотел, или просто оказался куда более тактичным и бережным, чем, зная его, можно было о нем подумать. Покурить бы, но это потом — и самому вставать лень, и Глеба тревожить не хочется, так уютно приткнулся он, завернутый в одеяло, к моему плечу — пусть лежит себе спокойно, в конце концов, на дворе глухая ночь, соседям до нас дела нет, и вряд ли кто-нибудь вломится в квартиру без звонка или стука; «фердинанд» наш и вовсе через улицу слышно — вот засыпать так до утра не стоит, мало ли… Глеб тихо, прерывисто вздыхает и теснее прижимается ко мне. Раздетый, без сапог и только что явивший мне самую потайную из сторон своей натуры, он вдруг оказывается лишен и начальственности своей, и голоса командного, и привычного показного самодовольства; сейчас Глеб видится мне мальчишкой, и вправду сбежавшим из какого-нибудь исправительного заведения, — измотанным собственной бесприютностью и удивительно беззащитным. За окном проезжает автомобиль, по стене скользят неровные пятна света; почти сползая с дивана, я поворачиваюсь к Жеглову, смотрю в его лицо с закрытыми глазами, спокойное, посветлевшее, с чуть растерянной слабой улыбкой, которой я никогда у него не видел, и нежность мою омрачает короткая грустная мысль: наверное, в заведении он всему этому и научился, и хорошо, если по взаимной симпатии, а не как-нибудь еще… Мои раздумья в полной тишине прерывает громкий протяжный звук — и я, готовый дернуться и вскочить от малейшего шороха, не сразу понимаю, что это урчат наши голодные животы. Мне становится смешно. Глеб тоже фыркает, отвернувшись к диванной спинке, и я с облегчением дотрагиваюсь до него, глажу по затылку и влажной от пота шее: живой, отдышался, вроде не собирается бежать от меня посреди ночи в чем есть и о содеянном, кажется, не жалеет. Жалею ли я?.. Стоило бы, подло шепчет что-то внутри; вспоминается Варя, за ней, бледнее и мельком — другие, сосчитать их — пальцев одной руки хватит с лихом: взрослая жизнь моя известно где началась, и было все между делом, иногда и взглянуть друг на друга внимательно не успевали… — Володь, а ты давно ел? — спрашивает меня Жеглов; он полностью пришел в себя, перевернулся на живот и пихнул мне под голову подушку. — С утра, — вспомнив о пропущенном обеде и об ужине, вместо которого мы торопливо глотнули чаю, говорю я. — Ага, я тоже, — помолчав, он косится на меня, потом на стол, где лежит прикрытая салфеткой буханка хлеба: — Теперь-то уже и не хочется. Я, не выдержав, беззвучно смеюсь, уткнувшись ему в бок, потом вытираю уголком простыни выступившие слезы. Глеб тоже улыбается и убирает мне со лба мокрый от пота чуб. — Ты после этого, может, спать будешь хорошо, — говорит он задумчиво и добавляет: — Захочешь — как-нибудь повторим. Тебе полезно. Тут я по свежим впечатлениям представляю, как мы делаем это снова — на ночь или с утра, еще в полусне, до того, как затрещит будильник, начав прямо в одежде под одеялом, — и сказать мне совершенно нечего. А Глеб и сам уже спит, совсем обессиленный ощущениями, — спит, прильнув ко мне и уронив голову на согнутую руку, — и я впервые за вечер думаю о том, куда же он убрал пистолет, раз уж я не нашел его в самый неподходящий момент у себя под затылком; дождавшись очередной вспышки света за окном, я замечаю в щели между диваном и спинкой черную рукоятку и усмехаюсь. Очень хочется пить, да и умыться не помешало бы; я осторожно встаю, ощупью нахожу свое белье, одеваюсь и, подобрав с пола юридические ученые записки, в темноте бреду на кухню. Там чуть светлее от уличного фонаря и глухо тикает на подоконнике общий будильник, исправный наполовину — он давно уже не звонит, но время показывает верное, вот только я и смотреть не хочу на выкрашенные фосфорной краской стрелки: нам с Жегловым, чтобы выспаться после работы, нужно часов десять-двенадцать, а их у нас нет и, может, никогда и не будет, так зачем же лишний раз огорчаться?..