Счастливая нация: Красный крест

Огонь, дым и рёв рвущегося металла заполнили чашу Луна Нова. В небе, словно взбесившиеся осы, ревели двигатели самолётов и дирижаблей, отбрасывая зловещие тени на покорёженную землю. От стройных рядов атакующих чейнджлингов не осталось и следа. Сверхтяжёлые танки, эти бронированные мастодонты, неуклюже брели сквозь густой сумрак, изрыгая огонь по целям, скрытым за линией горизонта. За несколько часов Луна Нова превратилась в кошмарный пейзаж. Местность приобрела новую, постоянно меняющуюся топографию, выкроенную из обломков бронетехники. Клубки искорёженных машин вздымались лесами чёрного металла, словно надгробные памятники безумию войны. Под грудами привалившихся тел дирижаблей батальоны гегемонии теряли технику с ужасающей скоростью. Но что ещё хуже, Кризалис лишалась опытных командиров, чьи стратегические навыки были бесценны в этой мясорубке. Силы Эквестрии таяли ничуть не медленнее. Элитные ветеранские полки и части горели в пламени битвы, превращаясь в пепел. 71-ый Эпплузианский практически стёрт с лица земли. Мэйнхеттенская вольная стража сгинула под сокрушительным артобстрелом орудий гегемонии. Но артдивизион сверхтяжёлых орудий, окрылённый успехом, расположился слишком неудачно, излишне подставившись под залпы бронетанкового батальона Эквестрии. Суб-дивизион бронетанковой группировки разорван в клочья орудиями 13 эскадрильи люфтваффе. Сверхтяжёлые танки 56-ой дивизии Гегемонии перестреляли бронетанковую дивизию, увязшую в искажённых остовах машин уничтоженного ими же 93-его механизированного полка. И так по всей равнине Луна Нова. Настоящее безумие, конец которому не был виден. В это горнило обе стороны бросали всё больше и больше своих сил. Из отдалённых частей продолжали прибывать колонны войск Эквестрии. Одни израсходовали большую часть запасов топлива и воздуха, только чтобы достичь места битвы, и вышли из строя в считанные часы после присоединения к главным силам. Другие прибыли из южных подходов, лишь чтобы погибнуть в считанные мгновения после появления на плато. Боекомплекты расходовались гораздо быстрее, чем бригады снабжения успевали их доставлять, и машины шли на таран, в отчаянной надежде проломить корпуса противников. В дыму кружились истребители, выслеживая посадочные дирижабли, что продолжали прибывать, словно обречённые мотыльки на пламя свечи. В этой неразберихе, обе стороны умудрились случайно использовать одну и ту же частоту связи. В эфире царил хаос. Обрывочные радиосообщения от отчаявшихся солдат, словно крики из преисподней, разносились над полем боя, складываясь в сюрреалистичный хор смерти. "Твою мать! [Треск помех] Вижу танк! Прямо передо мной! Не знаю, кто это, но он кроет по нашим парням!" "Блядь, у меня заклинило башню! [Громкий взрыв, крики] Помогите кто-нибудь! Приём! Приём!" "Нас окружают! [Очередь из пулемёта] Мы держимся, но боеприпасы на исходе!" "Нужен ремонт! Срочно нужен ремонт! Двигатель горит! [Шипение пламени] Сейчас пизданёт!" "Вижу дирижабль! [Свист ракеты] Идёт на снижение! Кто-нибудь, добейте!" "Я ранен! [Стоны боли] Очень больно! Мама… Я не хочу умирать!" "У них там что, мля, своей частоты что ли нету? Какая нахуй мама, тут пиздец полный! [Звук удара] Ёбаный в рот, нас таранят!" "Эти пони, думают они тут бессмертные что-ли? [Треск радиопомех]" "Внимание всем! Внимание всем! [Заглушающий шум] Запрашиваю подкрепление!" "Да какое нахуй подкрепление?! Тут всем жопа! [Истерический смех] Мы все умрём!" "В нашу броню что-то попало [Тяжёлый вздох] Я чувствую дым, что-то горит!" "Бросай эту консервную банку! [Громкий взрыв] Беги, пока не поздно!" "Сдохните, жуки! [Автоматная очередь]" "Какой же вы тупые, пони! Вы даже целиться не умеете! [Взрыв] Я был прав!" "Ещё один танк пошёл в пизду! [Радостный вопль] Мы их сделаем!" "Не радуйся раньше времени! [Треск разрядов] Они сейчас вызовут авиацию!" В эту какофонию войны, в этот адский хор стонов, взрывов и отчаянных криков, вдруг ворвалась какофония иного рода. В эфире, поверх всей этой сумятицы, раздался яростный вопль, пропитанный безумной верой и предчувствием конца. "Горе! Горе всем живущим! Грядёт Он! Бог Проклятых! [Грохот взрыва, перекрывающий слова] Он идёт! Он придёт, чтобы спасти! Спасти всех проклятых! Всех, кто страдает! Всех, кто в грязи! Всех, кто в аду! Он услышит ваши мольбы! Он утолит вашу жажду! [Крики отчаяния вперемешку с речитативом] Покайтесь! Отвернитесь от лжи! Отвернитесь от света! Ибо тьма - истинный приют! Лишь во тьме вы обретёте покой! [Очередь из пулемёта, заглушающая голос] Он здесь! Он уже близко! Ибо Луна Нова - его алтарь! Кровь и железо - его жертва! Смерть - его невеста!" В этой неразберихе, в этом хаосе, слова проповедницы звучали как насмешка над здравым смыслом, как плевок в лицо смерти. Но в них была странная, пугающая искренность, которая проникала в самые потаённые уголки души. В одном из окопов, вырытых в развороченной земле, сидел пони-радист. Он, как и все, уже давно привык к грохоту взрывов, к лязгу металла, к проклятиям и мольбам, которые беспрерывно заполняли эфир. Но этот голос… Этот голос был другим. Он проникал в мозг, словно ядовитый туман, сеял семена сомнения и ужаса. Радист стиснул зубы, пытаясь заглушить эту какофонию, но она лишь усиливалась, подпитываемая грохотом канонады. Его глаза забегали по монитору, пытаясь найти хоть каплю смысла в этом безумии. Его уши были забиты проклятиями и взрывами, а в голове звучала проповедь, от которой кровь стыла в жилах. [Грохот. Ближе, чем обычно.] Не выдержав этого кошмара, пони резко сорвал с головы наушники, отшвырнув их в сторону. Его тело пронзила волна тошноты. Потряхивая головой, он вырвался из окопа, наплевав на возможные пули, лишь бы вдохнуть глоток свежего воздуха. Он упал на колени, и из его горла вырвались потоки желудочного сока. Рвотные массы, окрашенные в неестественный багровый цвет, они выплеснулись наружу, оставляя противные комья на изрытой земле. Вокруг него царил ад. Трупы, изувеченные осколками и огнём, валялись вперемешку с искорёженной техникой. Кровь, смешанная с грязью, превращала землю в липкую массу, в которой вязли копыта. Кишки, вывалившиеся из разорванных животов, тянулись, будто дьявольские нити, сплетаясь с обломками брони и разорванными конечностями. В небе свистели снаряды, разрываясь в огненных вспышках. Пулемётные очереди полосовали воздух, срезая все на своём пути. Раненые кричали, их голоса разрывали тишину, наполненную стонами и предсмертными хрипами. Одни молили о помощи, другие проклинали всё на свете, третьи просто звали своих матерей. [Крик рядом, в нескольких метрах. Взгляд невольно обратился туда.] Один из его сослуживцев, молодая кобылка, лежала, скрючившись, с оторванной ногой. Её рот был широко раскрыт в безмолвном крике, глаза закатились. Кровь заливала землю вокруг неё, образуя багровое озеро. Лёгкий, но резкий удар копытом пришёлся радисту по морде, моментально вернув его в реальность, вырвав из объятий рвоты и отчаяния. Он дёрнулся, выпрямился, моргая, пытаясь сфокусировать взгляд. Перед ним стоял… нет, не призрак, но пони, выглядевший как оживший мертвец. Сержант, худощавый жеребец с посеревшей шерстью и запавшими глазами, в которых читалась усталость, граничащая с безумием. Его форма была порвана и покрыта грязью и засохшей кровью, а на морде застыла маска безразличия, как будто всё вокруг уже давно не имело значения. Он едва держался на ногах, его взгляд был мутным, но жёстким, как сталь. В копыте он держал заряженный пистолет. "Ты чё, мля, разлёгся тут?" — прохрипел сержант, его голос был хриплым и прерывистым. "Совсем охренел? Где твоё место?" Радист заморгал, пытаясь понять, что происходит. В ушах всё ещё стоял звон. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что он находится на поле боя, а не в каком-то кошмарном сне. "Сержант… я… я…" — он запнулся, не в силах подобрать слова. Ему хотелось сбежать, забиться в нору и спрятаться от этого кошмара. "Хватит мямлить! [Резкий порыв воздуха] Я спрашиваю, где твоё место?" — голос сержанта стал громче, но в нём слышалась лишь усталость. "Радист ты, или кто? Связь должна быть! Ты, блядь, должен слушать! Должен передавать! Должен докладывать!" "Я… я не могу…" — пробормотал радист, его голос дрожал. "В эфире такая херня… [Вспоминает проповедь] Этот голос… я не могу этого выносить…" Сержант скривил морду в гримасе презрения. "Какая, нахуй, херня? Какой ещё голос?" "Она… она говорит о Боге Проклятых… о конце света…" — радист тряхнул головой, пытаясь избавиться от навязчивых образов. "Она говорит, что мы все прокляты… что мы все умрём…" "Да ты, молокосос, что, религиозный фанатик?" — сержант усмехнулся, но в его глазах не было ни капли веселья. "Тут и так все скоро сдохнем. Не надо тут мне про пророчества!" "Я не могу… Я не хочу умирать! [Дрожь во всём теле]" Сержант приблизился к радисту, его пистолет был направлен прямо ему в морду. Он глубоко вздохнул, его плечи затряслись. "Ты, блядь, трус, понял? Ты дезертир. Ты бросил свой пост. Ты предал своих товарищей. А дезертиров, как ты знаешь, полагается…" Радист отшатнулся. Его глаза наполнились ужасом. Он знал, что сержант не шутит. В этом аду, где смерть была обыденностью, понятия дисциплины и порядка стояли выше всего. "Сержант, пожалуйста… Я… Я исправлюсь! Я вернусь!" — взмолился радист, его голос сорвался на хрип. "Ты вернёшься!" — процедил сержант. "Иначе я тебя прямо тут и пристрелю. Понял меня? Сейчас же, блядь, возвращайся к рации, пока я тебя, мразь, не завалил!" Сержант приставил пистолет к его голове. В этот момент, словно подтверждая его слова, рядом с ними разорвался снаряд. Земля содрогнулась. Над ними просвистела очередь из пулемёта. Радист, не раздумывая, бросился обратно к окопу, к своему посту. Сержант проводил взглядом спину убегающего радиста. В его глазах не было ни сочувствия, ни жалости. Лишь холодная решимость и понимание того, что в этом аду только дисциплина и порядок могли спасти от полного краха. Он знал, что этот паренёк, скорее всего, не выдержит. Слишком много всего вылилось на них, слишком много дерьма пришлось хлебнуть. Постояв несколько мгновений, сержант развернулся и медленно направился вдоль окопа. Его копыта хлюпали в грязи, смешанной с кровью, каждый шаг давался ему с трудом. Он чувствовал, как силы покидают его, как боль разъедает тело, но он должен был держаться. Он должен был поддерживать хоть какой-то порядок, пока ещё оставалась хоть какая-то надежда. Окоп, изрытый в потрескавшейся земле, представлял собой жалкое зрелище. Разрушенные укрепления, обломки брони, трупы, разбросанные тут и там. Раздавались стоны раненых, перекрываемые грохотом взрывов и оглушительными очередями. Через несколько шагов он наткнулся на первый очаг. В небольшом углублении, прикрытом кусками брезента, сидели два пони. Один, с перебинтованной ногой, безучастно смотрел в небо. Второй, с перевязанной мордой, тихо напевал какую-то дикую мелодию. "Чё, живы ещё?" — хрипло спросил сержант, его голос звучал как скрип ржавых ворот. Пони с забинтованной ногой повернул к нему пустой взгляд. "Живем… пока…" "А ты чего тут поёшь?" — сержант обратился к тому, что напевал. "Она пришла…" — ответил пони с перебинтованной мордой, его глаза блестели безумием. "Она зовёт нас…" "Кто она?" — сержант нахмурился. "Богиня…" — ответил пони, его голос был тихим и мечтательным. "Богиня Смерти… Она обещает нам покой…" "Бред… [Выдох] Совсем ебанулись…" — пробормотал сержант. "Это не бред! Это истина! [Пауза] Видишь, какая красота вокруг? Всё в огне! Всё умирает! Это её царство! И она ждёт нас!" — пони с перебинтованной мордой взмахнул копытом, будто приветствуя бушующее пламя. "Ты ещё один, который её услышал?" "Да… Она говорит со мной. Она говорит с каждым, кто слышит…" Сержант вздохнул. Он давно заметил, что многие солдаты, прошедшие через этот ад, начинали слышать голоса. Отсутствие сна и тяжёлые ранения сделали своё дело. Некоторые видели видения, другие верили в какие-то безумные пророчества. Смерть, казалось, уже поселилась в их головах. Пройдя ещё немного, сержант увидел ещё одного раненого пони, сидящего, прислонившись к стенке окопа. У него была перевязано переднее копыто, а из-под бинта сочилась кровь. Он бормотал что-то себе под нос. "Ты чего там шепчешь?" — окликнул его сержант. Пони поднял голову, его глаза были широко раскрыты, зрачки расширены. "Они идут…" — прошептал он. "Они повсюду… Они смотрят…" "Кто идет?" — сержант нахмурился, его копыто машинально легло на рукоять пистолета. "Твари… Они прячутся в тенях… Они ждут… Они хотят нас…" — пони затрясся, его взгляд был прикован к чему-то невидимому. "Не смотри туда! Не смотри! Они увидят тебя!" "Твою мать… Отвечай нормально, ёбаный ты в рот!" "Они…чейнджлинги… Они пришли за нашими душами… Они заберут нас всех…" Сержант покачал головой. Бред. Бред, бред, бред. Он понял, что с этим пони уже ничего нельзя сделать. Война сломала его, превратив в жалкую куклу, одержимую страхом. Проходя дальше, сержант увидел ещё одного пони, который сидел, обхватив голову копытами. Он рыдал, тихо всхлипывая. "Эй, ты чего?" — сержант попытался обратиться к нему, но тот лишь ещё сильнее зарыдал. "Мама… Мама, мне страшно… Я не хочу умирать…" — сквозь рыдания пробормотал пони. Сержант почувствовал, как к горлу подступает ком. Он был закалённым солдатом, прошедшим через множество сражений, но даже его психика начинала трещать по швам. Он не знал, что делать. Он ничего не мог сделать. Он был всего лишь одним пони, затерянным в этом адском хаосе. "Пусть всё катится в Тартар…" — выдавил он из себя, развернулся и пошёл дальше, пытаясь не замечать ни безумных взглядов, ни жутких историй, ни предсмертных всхлипов. Он должен был найти хоть кого-то, кто ещё был в состоянии сражаться, кто ещё помнил, что такое долг и честь. Сержант прошёл мимо подбитой пушки. Орудие, некогда грозное, теперь было искорёжено и усеяно осколками. Он оглядел тела наводчиков, лежащих вокруг. Молодые, совсем юные пони, чьи лица были искажены гримасой предсмертной муки. Кровь заливала всё вокруг, превращая землю в кровавую кашу. "Мёртвецы…" — пробормотал сержант, его голос звучал глухо. Взгляд его случайно зацепился за что-то, что он не мог понять. На остове орудия, словно воплощение смерти, сидел… лейтенант. Лейтенант, тот самый, которого, по донесениям, разорвало арт снарядом в клочья на пару десятков метров. Он сидел на остове орудия, абсолютно неподвижный, как будто высеченный из камня. У него было оторвано переднее правое и заднее левое копыто. Нижняя челюсть болталась, держась лишь на клочке кожи с одной стороны, другая часть была почерневшей от гниения. Вонь, исходившая от него, была невыносима, но он, казалось, её не замечал. В зубах у него была прикурена сигарета. Он смотрел вдаль, спокойно наблюдая за взрывами. Сержант застыл в немом изумлении. Он не мог понять, как такое вообще возможно. Как этот пони, который должен был быть мертвецом, до сих пор сидел, как ни в чём не бывало. "Лейтенант?" — неуверенно окликнул сержант, приближаясь. Лейтенант повернул голову. Его глаза, казалось, светились изнутри, но в них не было ни страха, ни боли, ни сожаления. Лишь пустота и некая отрешённость от всего происходящего. "Сержант?" — тихо произнёс лейтенант, его голос был хриплым и прерывистым, как у старика. "Я рад тебя видеть. Ты, наверное, удивляешься, как я выжил?" Сержант подошёл ближе. "Блядь… Лейтенант… Вы… Вы же должны были… Вас же разорвало, нахуй, в клочья… Как… Как вы вообще…?" Лейтенант усмехнулся, скривив перекошенное лицо. "Смерть – она не так страшна, сержант. Страшно… что будет после смерти. Вот что по-настоящему страшно." Он затянулся сигаретой, выдыхая дым. "Знаешь, мы, пони, и чейнджлинги, мы уже, наверное, несколько тысяч лет воюем друг с другом. Ты задумывался, почему? Почему мы всё ещё здесь?" Сержант молчал, не зная, что ответить. Он всегда думал лишь о том, как выжить, как выполнить приказ, как не сойти с ума. У него не было времени на такие философские вопросы. "Потому что мы, сержант, застряли. Мы застряли в этом проклятом цикле. [Взгляд куда-то вдаль] Ты знаешь, что происходит с теми, кто умирает на войне, не так ли?" Сержант сглотнул. Он слышал разные слухи, но никогда не придавал им значения. "Они остаются здесь… Они остаются на этой войне. Вечно. Ты думаешь, это только сейчас, тут, на Луна Нова, происходит? Нет. Это было всегда. И будет всегда. Сотни тысяч пони и чейнджлингов до сих пор сражаются между собой на этой войне. Вечно. [Тихий смех] Ты видишь эти взрывы? Они повторяются снова и снова. Ты видишь эти трупы? Они будут лежать здесь вечно. Все эти раны, кровь и ужас – это наш дом, сержант." Лейтенант вновь затянулся сигаретой, его взгляд устремился вдаль. "Страшно, сержант. Страшно осознавать, что мы обречены на вечные страдания. Что мы никогда не найдём покоя. Что мы всегда будем здесь, в этой мясорубке, убивать и умирать, снова и снова…" "Но… но как же… как же вы выжили?" — с трудом выдавил сержант, пытаясь понять логику происходящего. "А я и не выжил, сержант. [Бросил сигарету] Я просто застрял. Я ещё один призрак, обречённый на вечное пребывание в этом аду. Ты, наверное, думаешь, что я сумасшедший, да?" Сержант молчал. "Я и сам не знаю, что я такое. [Пауза] Может, я просто осколок души. А может, я просто напоминание о том, что происходит, когда ты умираешь на войне. Ты остаёшься здесь. Навсегда. Ты становишься частью этого ужаса. Так что, сержант, просто… Просто смирись с этим. [Тяжёлый выдох] Потому что конца не будет. Никогда." В этот момент, когда лейтенант закончил свою мрачную тираду, в нескольких метрах от них прогремел оглушительный взрыв. Земля содрогнулась, из окопа вылетел ком земли, чудом не задев сержанта. Он резко перевёл взгляд, инстинктивно ища источник угрозы. Краем глаза он заметил кровавый дымок, поднявшийся вместе с языками пламени, взметнувшимися в небо. Несколько секунд он оставался в оцепенении, оценивая ситуацию. Вроде бы, всё было спокойно. Ничего не угрожало. Но ощущение опасности никуда не делось. Он всё ещё чувствовал присутствие того, с кем только что говорил. Взгляд сержанта, словно по волшебству, вернулся к остову орудия. Туда, где секунду назад сидел лейтенант, рассуждающий о вечных муках. Но там, где ещё мгновение назад находился этот ходячий кошмар, теперь было пусто. Пустота, заполненная лишь запахом гари и гнили. "Блядь…" — выдохнул сержант, его сердце бешено забилось. Он не понимал, что произошло. Куда он делся? Может, его просто разорвало ещё раз? Или… Он начал медленно осматриваться, стараясь не упустить ни одной детали. Он прошёлся взглядом по изрытому окопу, по разбросанным обломкам, по трупам, которые теперь казались совсем обыденными на фоне произошедшего. Он искал хоть какой-то след, хоть какой-то намёк на то, куда мог деться лейтенант. Ничего. Только густой дым, стелившийся над полем боя, и пронзительный запах смерти. И тут, в луже грязи, прямо под остовом орудия, сержант заметил… Его. Труп лейтенанта. Точнее, то, что от него осталось. Изуродованное тело лежало в луже, его передние копыта были вывернуты в неестественном положении. Нижняя челюсть, болтавшаяся на лоскуте кожи, теперь касалась земли. В глазницах, некогда полных потусторонним светом, копошились личинки мух. Сержант застыл, поражённый увиденным. Он не мог понять, как это возможно. Он только что с ним говорил! Лейтенант был жив, хоть и в ужасном состоянии. А теперь… теперь он был мёртв. Или всё-таки… Он подошёл ближе, стараясь перебороть тошноту, подступавшую к горлу. Заглянул в глазницы. Да, это был труп. Настоящий труп, который уже начинал разлагаться. "Вот же ёбаный пиздец…" — прошептал сержант, отступая. Его мозг отказывался воспринимать происходящее. Он не мог понять, что случилось. Неужели лейтенант действительно был призраком, миражом, видением, рождённым в его воспалённом сознании? Или он просто сошёл с ума? Он вновь огляделся вокруг, пытаясь найти хоть какое-то объяснение. Он видел множество странных вещей на этой войне, видел то, что не укладывалось в голове. Но это… Это превосходило всё, что он когда-либо видел. В его голове крутилась только одна мысль: "Что, блядь, происходит?" Взгляд сержанта зацепился за несколько деталей. Рядом с трупом лежала смятая сигаретная пачка. Она была совершенно целой. Словно её только что выкинули. Рядом с ней валялась зажигалка. Он поднял взгляд в небо. В голове гудело. Вражеские самолёты продолжали кружить, сбрасывая бомбы. Вдали грохотала артиллерия. Сержант почувствовал, как к горлу подступает паника. Он не знал, что ему делать. В этот момент он услышал голос в эфире, знакомый и отвратительный: "Горе! Горе всем живущим! Грядёт Он! Бог Проклятых! [Разрывы совсем рядом, и голос усиливается] Он идёт! Он придёт, чтобы спасти! Спасти всех проклятых! Всех, кто страдает! Всех, кто в грязи! Всех, кто в аду! Он услышит ваши мольбы! Он утолит вашу жажду!" Сержант сорвал с головы шлем, швырнул его в сторону. "Да чтоб вы все сдохли! [Сплюнул] Чтоб вы все горели в Тартаре!" — крикнул он в пустоту. ***** В тёмном, сыром бункере, освещённом лишь тусклым светом мерцающей лампы, сидел пони в форме солдата Гегемонии. Он был худым, с впалыми щеками и запавшими глазами, в которых плескалось безумие. Его шерсть, когда-то, вероятно, блестящая, теперь была тусклой и грязной, а форма изорвана и покрыта пятнами неизвестного происхождения. Перед ним стояла радиостанция, из динамика которой доносились лишь помехи и обрывки чужих разговоров. Пони смотрел на радиостанцию пустым взглядом, словно в нём не осталось ничего живого. Его губы шевелились, произнося несвязные слова. Он говорил тихо, почти шёпотом, но в его голосе слышалась какая-то странная, пугающая одержимость. "Как поднять свой труп? [Засмеялся] Как заставить его двигаться? Как заставить его снова воевать? Ведь он не хочет… Он устал… Но он должен… Он должен служить… [Покачал головой] Я постоянно слышу свой детский голос… Он зовёт меня… Он просит вернуться… Но я не могу… Я больше не могу…" Он обхватил голову копытами, словно пытаясь заглушить голос в своей голове. Его тело затряслось, из глаз потекли слёзы. Но он тут же вытер их грязным рукавом, словно стыдясь своей слабости. "Концерт лишь только начат… [Ухмыльнулся] Да… Концерт только начат… Смерть - это всего лишь перерыв… А после перерыва… будет ещё интереснее…" Он опустил копыта и вновь уставился на радиостанцию. Его взгляд стал более осмысленным, словно он внезапно вспомнил, кто он такой и что должен делать. "Я не живой, не сломленный судьбой, Ведь смерть ничто не значит, это знают все. Но после… после ждёт нас новый строй, И там за всё, что делал, спросят по всей красе. " Он замолчал на несколько мгновений, словно собираясь с мыслями. А потом вновь заговорил, его голос стал более громким и уверенным. "После смерти придут первые, те, кто воевал с особой жестокостью, те, кто не знал пощады к врагам. Они предстанут перед богами и будут рассказывать о своих зверствах, о том, как они убивали, пытали, уничтожали. И боги будут слушать их с удовольствием, с восхищением. Они даруют им похвалу и славу, они сделают их героями. Ведь жестокость – это добродетель. [Пауза] Жестокость – это путь к победе." Он вновь усмехнулся, его глаза загорелись фанатичным огнём. "Потом придут вторые, те, кто предал своих, те, кто убивал своих же товарищей. Они тоже предстанут перед богами и будут рассказывать о своих злодеяниях, о том, как они предавали, обманывали, убивали. И боги не будут хвалить их, не будут восхищаться ими. Они проклянут их. Они обрекут их на вечные муки. Их души будут терзаться вечно. Но… [Вздох] Но и это тоже часть плана. Ведь предательство – это тоже добродетель. Предательство – это способ добиться своей цели." Он замолчал на некоторое время, словно обдумывая свои слова. Его взгляд вновь стал пустым и безумным. "И наконец, придут третьи, те, кто плакал, те, кто молил о пощаде, те, кто хотел вернуться домой. Они тоже предстанут перед богами и будут рассказывать о своих страхах, о своих сомнениях, о своей слабости. Они будут плакать и молить о возвращении домой. И боги… [Смех] И боги дадут им приказ… Приказ к штыковой! Вечно идти в атаку, вечно умирать. И что тогда? Тогда откроются врата, И адское воинство Опять пойдёт в крестовый ад. Опять начнут греметь орудия, Дрожать проклятая земля, И чьи-то души, обезумев, Вопить, проклиная всё подряд. И кто-то вновь сорвётся в плаче, Вспоминая дом и мать, Но долг зовёт, а значит, Вновь нужно умирать. Но страх уйдёт, и боль покинет, И лишь один останется указ, Сражаться! Биться! Истреблять! И выполнять приказ. И так безумный мир, Сойдёт ещё с ума, И кровь прольётся вновь рекой, И не наступит тишина." ***** Внутренняя комната бункера утопала в зловещем красном свете, который исходил от аварийных ламп, мигающих на потолке. Этот неестественный свет окрашивал всё в кровавые тона, создавая ощущение, что комната наполнена кровью. Воздух был спёртым и тяжёлым, пропитанным запахом пороха, машинного масла и гниющей плоти. Комната была небольшой и тесной, с низким потолком и бетонными стенами, покрытыми трещинами и потёками. Пол был неровным, завален обломками и гильзами от снарядов. В углу валялись сломанные ящики и куски арматуры. На стенах висели карты и схемы, исчерканные пометками и залитые пятнами крови. Возле стола, который был захламлён бумагами, картами, недоеденной едой и пустыми бутылками, расположились сержант и лейтенант. Сержант, коренастый жеребец с жёстким взглядом и короткой стрижкой, сидел, опершись на стол. Его форма, принадлежащая к 72-ой механизированной дивизии, была изорвана и покрыта слоем грязи, но он, тем не менее, сохранял бравый вид. Его взгляд был сосредоточен на карте, на которой красным крестиком был отмечен бункер. Лейтенант, напротив, был более расслаблен. Его форма, с эмблемой 56-ой дивизии Гегемонии, была относительно чистой, словно он только что прибыл с тыла. Он был высоким и худощавым, с бледной шёрсткой и тонкими чертами морды. Его взгляд был холодным и отстранённым, словно он не испытывал никаких эмоций. У стены, возле потрескивающей радиостанции, сидел радист. Он был погружён в работу, внимательно слушая эфир и записывая сообщения. Его копыта быстро бегали по кнопкам, настраивая частоты и передавая доклады. "Итак…" — начал сержант, постукивая копытом по карте. "У нас есть пятый батальон. Они в окружении. Противник превосходит их числом в несколько раз. Они держатся только благодаря бункеру. И то, не думаю, что надолго." Лейтенант пожал плечами. "Пятый батальон… Что мне до них? Нашли дураков, сами виноваты." "Как это – что тебе до них?" — Сержант нахмурился. "Это же наши! Они там умирают! Они просят о помощи!" "Значит, пусть умирают с честью." — Лейтенант пожал плечами. "Меня больше волнует этот бункер. Если он попадёт в копыта врага, мы с легкостью можем потерять контроль над ближайшими укреплениями." "Ты хочешь сказать, что тебе плевать на наших солдат? Тебя волнуют только снаряды?" "Мне плевать на всех, кроме Гегемонии." — Лейтенант взглянул на сержанта. "И на тебя тоже. Так что, не надо тут строить из себя героя. Мы здесь, чтобы выполнить приказ. И этот приказ – удержать бункер любой ценой." Сержант резко поднялся, ударив копытом по столу так, что подскочили бумаги и приборы. Его глаза горели праведным гневом. "Знаешь что, лейтенант?" — его голос дрожал от ярости. "Ты с самого начала был мутным типом. Ходил тут, как неприкаянный, словно не от мира сего. И я вот думаю… А с чего это ты так спокоен? С чего это тебе так плевать на наших солдат? Может быть…" — он прищурился, глядя прямо в глаза лейтенанту. "Может быть, ты просто… снова решил переметнуться? Может быть, ты с самого начала был на стороне Гегемонии? Может быть, ты просто ждал удобного момента, чтобы предать нас?" В комнате повисла напряжённая тишина. Даже радист, оторвавшись от радиостанции, повернул морду в их сторону, затаив дыхание. "И что ты предлагаешь?" — ледяной тон лейтенанта оставался неизменным. "Обвинить меня в предательстве? На каком основании?" "А на каком основании ты вообще здесь находишься?" — Сержант не сбавлял обороты. "Тебя, как я понимаю, перебросили в качестве подкрепление из другой дивизии… А ты вообще почему такой спокойный? Может быть, ты с ними заодно? Где гарантии, что ты не сдашь нас всех им в первую очередь? Где гарантии, что ты вообще искренне верен Эквестрии?" Лейтенант, не говоря ни слова, медленно достал из кобуры пистолет. Блеск стали в красном свете выглядел зловеще. Он направил оружие прямо на сержанта. "Гарантии?" — тихо произнёс лейтенант, его голос был полон угрозы. "Вот тебе мои гарантии. Сомневаться в моей верности не стоит. Ты ведь не хочешь проверить, насколько быстро я нажимаю на курок?" Он опустил пистолет, но всё ещё держал его в копыте. "Мой корпус удерживает свои позиции уже несколько дней. С минимальными потерями, заметь. И знаешь почему? Потому что я делаю то, что нужно. Независимо от того, что думают всякие… сомневающиеся личности." Сержант, оценив ситуацию, отступил на шаг. После чего бросил злобный взгляд на лейтенанта. "Вы, перебежчики…" — процедил он сквозь зубы. "Вы – хуже врагов. Вы гниль, которая разъедает нас изнутри. Вы предатели. И когда-нибудь… [Холодный взгляд] Вы ответите за всё." "Не тебе судить меня за мои поступки, сержант." — ледяным тоном произнёс лейтенант, убирая пистолет в кобуру. "Ты не знаешь, что мне пришлось пережить. Ты не знаешь, какие решения мне приходилось принимать. Так что, заткнись и выполняй приказы." Он осторожно коснулся обломка своего рога, словно это было что-то хрупкое и дорогое. Его взгляд на мгновение стал более мягким, словно он вспоминал что-то из прошлой жизни. Но тут же вновь вернулся к своему прежнему холодному и отстранённому состоянию. "Лейтенант! Сержант!" — Раздался взволнованный голос радиста, прервавший их напряжённый разговор. "Срочное сообщение от командования!" Оба офицера, позабыв о своей вражде, повернулись к радисту. "Говори!" — приказал лейтенант. Радист зачитал сообщение, его голос дрожал от волнения: "Внимание всем! Внимание всем! Командование приказывает немедленно прекратить любые попытки оказания помощи гарнизону бункера «Шпиль». Повторяю, прекратить все попытки помощи гарнизону бункера «Шпиль»! Операция «Путь» отменена! Вместо этого… [Вздох] Вместо этого… Приказ о немедленной контратаке всеми имеющимися силами. Дивизион сверхтяжёлых орудий закончит отработку по бункеру и его окрестностям. После чего, все наши подразделения должны пойти в наступление. Цель – уничтожение врага и захват территории. Приказ подписан лично… Фельдмаршалом Блюбладом…" Лейтенант и сержант переглянулись. "Что это значит?" — прошептал сержант. "Они хотят… уничтожить бункер?" "И тех, кто там находится…" — добавил лейтенант, его голос был тихим и холодным. Радист молча смотрел на них, не зная, что сказать. Он лишь выполнял приказ. "Но… там же наши солдаты!" — воскликнул сержант. "Мы не можем просто так… Это же… это же безумие!" Лейтенант молчал, обдумывая полученную информацию. Он понимал, что происходит. Командование решило пожертвовать одним батальоном ради достижения большей цели. "Приказ есть приказ, сержант." — наконец произнёс лейтенант, его голос звучал отстранённо. "Мы должны его выполнить. Готовь свои войска к контратаке." ***** Окоп – узкая траншея, вырытая в земле – представлял собой кровавую баню. Пол его утопал в вязкой, тёплой крови, смешанной с грязью. Запах железа и гниющей плоти душил, проникая в лёгкие и заставляя чувствовать привкус смерти на языке. Десятки тел – пони и чейнджлингов – валялись повсюду, нагромождённые друг на друга, словно выброшенные волной обломки кораблекрушения. Их глаза были пустыми, рты открыты в беззвучном крике. На перекрёстке окопа, привалившись спиной к земляной стене, сидел пегас. Он был тяжело ранен: его форма, истерзанная осколками, была пропитана кровью. Одно крыло отсутствовало, оставив лишь окровавленный обрубок, а второе было сломано под неестественным углом. Дышал он прерывисто, словно задыхался. С трудом перебирая копытами, он перезаряжал свою магазинную винтовку. Механизм щёлкнул, но в этот момент ослабевшее копыто не удержало магазин, и тот с глухим стуком упал в грязную лужу крови на перекрёстке. Пегас попытался потянуться к нему, но резкая боль в плече пронзила его тело. Он не смог даже приблизиться к магазину. В этот момент очередь из винтовки, прошившая воздух, вонзилась в него, прибив его к стене окопа. Его тело дёрнулось, кровь брызнула во все стороны. Винтовка выпала из его ослабевших копыт. Собрав последние силы, пегас осторожно заглянул за угол окопа. Пули, словно злые осы, пролетали мимо, заставляя его тут же спрятать голову. Противник вёл плотный огонь на подавление, не давая ему даже шанса высунуться. Взгляд его упал на разряженную винтовку, валявшуюся в его копытах. Бесполезная железка. Символ надежды, которая умерла. На шлеме пегаса виднелась выцветшая эмблема: стилизованное изображение пегаса, взмывающего в небо над горящим городом. Это был символ Шира, небольшого городка, который когда-то был его домом. Город, которого больше не существовало, который был стёрт с лица земли в первые дни войны. Он наклонился в сторону ближайшего тела, принадлежавшего, судя по форме, его сослуживцу, и начал копаться в его карманах. Он искал хоть что-то полезное – гранату, патроны, нож. И в этот момент рация на груди мёртвого пони затрещала. "Помните Шир!" — Раздался голос, хриплый и полный боли. "Помните Шир, от которого остался лишь прах! Пусть ненависть горит в ваших сердцах! Пусть она ведёт вас в бой! Стальное бедствие встретило надвигающиеся сумерки, но линии корпуса держатся! Не сдавайтесь! Шир будет отомщён!" Копаясь в карманах мёртвого пони, пегас случайно перевернул его тело. Из-под него выкатилась граната, моментально привлекшая его внимание. Холодная сталь в копыте – вот шанс выжить. Он судорожно сглотнул, готовясь к действию. Его копыто скользнуло за спину, находя рукоять штык-ножа, закреплённого на винтовке. Уверенным движением он извлёк оружие и бросил оценивающий взгляд на смертоносный инструмент ближнего боя. В нескольких метрах раздались чьи-то хлюпающие шаги. Кто-то приближался, бредущий по кровавой жиже – чейнджлинг. Пегас, не раздумывая, выдернул чеку из гранаты и бросил её в направлении звука. Глухой взрыв потряс окоп. В воздух взметнулись ошмётки плоти, куски грязной формы и фонтаны крови. Чейнджлинг, приблизившийся к нему, встретил свой конец. Пегас, не теряя ни секунды, выхватил из кармана трупа очередной магазин, вставил его в винтовку и резко передёрнул затвор, досылая патрон в патронник. Готовясь к новой порции ада. Выглянув за угол, он выставил винтовку, готовясь к бою. Его фиолетовый взгляд мгновенно выхватил две цели. Первый чейнджлинг стоял, пошатываясь, держа в копытах слегка опущенную винтовку. Судя по выражению его морды, он был оглушён взрывом и не успел среагировать. Второй лежал на земле, вцепившись копытами в огрызок кровоточащей плоти. Его заднее копыто было оторвано взрывом гранаты. Он кричал, извиваясь от боли. Пегас, не теряя времени, нажал на спусковой крючок. Винтовка дёрнулась, и две пули полетели в сторону первого чейнджлинга. Первая пуля прошила его грудь, вторая попала в морду, разнеся её в клочья. Потратив на первого чейнджлинга две пули, он перевёл винтовку на второго. Ещё один выстрел. Одна пуля. Прямо в голову. Чейнджлинг затих, обмякнув на окровавленной земле. Окоп на мгновение затих. Пегас тяжело дышал, держа винтовку наготове. Он знал, что это лишь временное затишье. Что скоро придут другие. И он будет готов к новой встрече со смертью. Пулемётная очередь, словно взбесившаяся пчела, прожужжала над его головой, заставив его инстинктивно пригнуться. Он понимал: пришло время уходить. Он бросил последний взгляд назад, оценив отсутствие выживших в этом кровавом лабиринте смерти. Рывком выскочив из укрытия, пегас побежал по окопу, перепрыгивая через тела, уклоняясь от пуль, летящих в его направлении. Окоп извивался, словно кишка, то и дело разветвляясь на перекрёстках. На одном из таких перекрёстков он случайно выскочил прямо на чейнджлинга, вынырнувшего из-за угла. Времени на раздумья не было. Молниеносным движением пегас заколол его штык-ножом, вонзив лезвие прямо в горло. Чейнджлинг рухнул, захрипев, а пегас, не останавливаясь, сорвал с его бока гранату и метнул её в сторону, откуда доносились крики. Как только он собрался броситься бежать дальше, раздался оглушительный свист, и земля вокруг него взорвалась. Артснаряд угодил прямо в окоп. Его подбросило в воздух, словно тряпичную куклу. Взрывная волна швырнула его вверх, и на мгновение время замедлило свой ход. В этот краткий миг перед смертью его сознание словно прояснилось. Он увидел мир вокруг себя, словно в замедленной съёмке. В небе, объятом дымом и огнём, медленно, величественно, словно подбитый зверь, падал дирижабль. Его огромный корпус был прошит пулемётными очередями, из пробоин вырывались языки пламени. Он падал, словно обречённый, неся с собой смерть и разрушение. Вдали, за линией окопов, пегас заметил пулемётное гнездо, которое слышал до этого. За пулемётом, словно издеваясь над ним, стоял пони в броне штурмовика. Его левое копыто отсутствовало, как и нижняя челюсть. Он продолжал вести огонь, словно одержимый, поливая свинцом всё вокруг. Ещё дальше, на горизонте, пегас увидел бронетехнику Гегемонии, наступающую на их позиции. Танки, бронетранспортёры, самоходные орудия – они надвигались, словно железная лавина, сметая всё на своём пути. Время вновь обрело свой ход. Пегас, вылетев из окопа, рухнул на землю, сломав при падении пару костей. Он попытался подняться, но предательский холод сковал его тело, пожирая все его силы. Кровь, тёплая и липкая, предательски сочилась из его ран, впитываясь в землю и униформу. Осколки снаряда пронзили его плоть, оставив множество порезов и ран на его теле. Звуки вокруг начали затихать, словно отдаляясь. В горле жгло, словно его обварили кипятком. Только сейчас пегас понял, что один из осколков разрезал его шею и застрял там. "Линии… Корпуса… Держатся…" — прохрипел он, пытаясь выговорить последние слова. Затем он закрыл глаза, погружаясь во тьму. И лишь на отголосках этой тьмы он услышал чью-то речь, тихую и зловещую. "Повремени со смертью… [Пауза] Твоя служба ещё не окончена…" ***** В луже грязи, по колено, сидела чейнджлинг. Она дрожала, как осиновый лист на ветру, судорожно прижимая к себе старую магазинную винтовку. Её крылья, обычно переливающиеся всеми цветами радуги, теперь были грязными и поникшими, словно у сломанной бабочки. Морда была измазана грязью и кровью, а в больших фасеточных глазах застыл ужас. Кажется, она была совсем юной, едва достигшей совершеннолетия. Война не щадила никого. Внезапный крик, пронзивший густую тишину, заставил её вздрогнуть. Она резко бросила взгляд в ту сторону, откуда донёсся этот вопль отчаяния. И то, что она увидела, заставило её застыть в ужасе. Средний танк, словно огромный бронированный зверь, переехал пони. Она видела, как сдавливается его тело, как кости хрустят под гусеницами. Видела, как внутренние органы вырываются наружу, разбрызгивая кровь и слизь во все стороны. Вид этой жестокой расправы вызвал у неё приступ тошноты. Её желудок скрутило, и её вырвало прямо в грязь, смешивая её рвотные массы с кровью и грязью. Она чувствовала, как мир вокруг неё рушится, как надежда покидает её. Едва отдышавшись, она краем уха услышала свист свистка. За ним последовал яростный хор криков. Кто-то, где-то, отдавал приказ к штурму вражеских позиций. Она начала лихорадочно оглядываться, пытаясь понять, откуда исходят крики, но густой дым и хаос вокруг не давали ей возможности определить источник звука. И тут, словно из ниоткуда, из дыма в паре метров от неё вырвался лёгкий танк. На его бортах красовалась эмблема Эквестрии. Танк резко остановился, повернув ствол куда-то в сторону, и произвёл пару выстрелов, разнося в щепки какие-то укрепления. Сердце чейнджлинга замерло. Она понимала, что её обнаружили. Что сейчас её жизнь зависит от доли секунды. Она заметила, как танк начал своё движение вперёд. Медленно, но уверенно, он надвигался на неё, словно огромный металлический паук, плетущий свою смертельную сеть. Но в этот момент свист снаряда разрезал воздух, пронзив её уши. Она увидела, как снаряд попал в танк. Броня не выдержала, и машина замерла. Его ход уменьшился, а сам он начал словно кружиться, неестественно вращая гусеницами. И тут же, через пару секунд, раздался ещё один свист, и другой снаряд, словно копыто божье, обрушился на танк. Раздался оглушительный взрыв. Танк разорвало на куски. Огонь и дым взметнулись в небо, знаменуя гибель Эквестрийского экипажа.