Обитель Зла: Осколки человечества

Юнги приходит в себя в одной из палат медотсека. В груди тянет огнём, и первый глубокий вдох превращается в болезненный кашель, который рвётся из горла сухими, болезненными спазмами, каждый из которых отдаётся пульсацией в ране. Громкие звуки поднимают со стула Хоупа — тот спал, уткнувшись головой в матрас, прямо в руку Юнги, и теперь резко выпрямляется, моргая, пытаясь понять, происходит ли всё это наяву. Его лицо бледное, с тёмными кругами под глазами, в нескольких свежих ссадинах и цветущих сине-жёлтых синяках. Но не это заставляет сердце Юнги пропустить удар. Это выражение в его глазах. Неприкрытое, почти паническое беспокойство. Такого Юнги ещё не видел. Вселенные, кажется, и вправду схлопнулись. Или он умер, и это — его личная, извращённая награда. — Что… — хрипит он, стараясь не показывать, насколько больно говорить. Пытается сглотнуть, но глотать нечего — во рту сухо. — Что случилось? Хоуп отводит руку, которой, видимо, касался его лба, и садится назад. — Ты поймал пулю в том подвале. Один из уродов успел выстрелить, прежде чем Чонгук переломил ему хребет, — в его голосе слышится странная, сдавленная нота, словно ему сложно вспоминать эти моменты. — Началась полная неразбериха. Мы отстреливались, прикончили всех, кто был в том притоне. Потом я заметил как... Твоё тело само избавилось от пули... Тебя… мы тащили по очереди. С передышками. Тяжелый зараза. Он делает паузу, его взгляд скользит по груди Юнги. — На обратном пути ранило Джеба. Не укусили, не волнуйся. Но Эрика… она настояла на изоляторе. Говорит, раны выглядят подозрительно. На всякий случай. Юнги молча кивает. Потом осознаёт сказанное. — Сколько я…? — Двое суток почти. Твоё тело… работало. Затягивало рану прямо на глазах. Чимин только бинты менял да антибиотики колол для профилактики. Преодолевая слабость и боль, Юнги приподнимается и опускает ноги с кушетки. Пол неприятно холодит голые ступни, пока он подходит к маленькому зеркалу на стене, висящему над металлической тумбой, пальцами отодвигает продырявленный, с запёкшейся кровью ворот своей футболки. Под тканью уже не открытая рана, а плотный, розовый, слегка блестящий рубец размером с монету, почти в самом центре грудной клетки. От него отходят более тонкие, паутинообразные следы — трещинки, которые тоже уже почти сошли. Импрессионистская картина несостоявшейся смерти. В этот момент дверь в палату с силой распахивается, словно её выбили тараном, и внутрь буквально влетает Тэхён. Его лицо, обычно такое уверенное, сейчас искажено смесью облегчения и остаточной ярости. Он, не говоря ни слова, набрасывается на Юнги с таким сильным объятием, что тот пошатывается и вскрикивает от внезапной боли. — Ты живой! Чёртов кошачий демон с девятью жизнями! — голос Тэхёна срывается, в нём слышны непрошенные слёзы. Он смеётся и ругается одновременно со смесью облегчения и паники, которые держали его, вероятно, всё это время. — Я думал… блин, я думал, на этот раз ты нас покинешь. По-настоящему! За ним, чуть сдержаннее, но с таким же сияющим лицом, входит Чимин и присоединяется к объятиям, аккуратно похлопывая Юнги по спине. — Добро пожаловать обратно. В следующий раз, пожалуйста, без таких художественных перфомансов, а? Моё сердце не железное. Пока Юнги, улыбаясь сквозь боль, отвечает на их напор, он краем глаза замечает, как Хоуп бесшумно поднимается со стула. Не говоря ни слова, даже не кивнув, он выскальзывает за дверь, скрываясь в коридоре. Этого мига достаточно, чтобы улыбка с лица Юнги сошла. Тэхён, почувствовав изменение, отпускает его, но держит за плечи, изучая его лицо. — Эй, всё в порядке? Он… он просто устал. Всё это время он был здесь, не отходил от тебя. Мы приносили ему еду, но он почти не ел. Сидел, смотрел, как ты дышишь. Как часовой. Юнги не понимает. Вообще не понимает. Что это за внезапная забота? Хоуп то злится на него и огрызается, то внезапно защищает и переживает. Поведение, от которого у Юнги внутренности крутит сильнее, чем от свежей раны. Юнги качает головой, не в силах и не желая сейчас разбираться с этим. Эти качели выматывают сильнее любой битвы. Сейчас ему нужен душ. И тишина. Хотя бы ненадолго. Тэхён провожает его до жилого сектора и первым делом Юнги отправляется в душевую. Он стоит под обжигающими струями, скребёт кожу, пока она не покраснеет, но ощущение грязных, липких пальцев на своём подбородке не уходит. Оно въелось глубже, чем грязь. После горячей воды, чистый, но не очищенный, он падает на кровать, намереваясь провалиться в забытье до ужина. Тяжелые веки уже смыкаются, когда раздаётся тихий, но настойчивый стук в дверь. — Войди, — хрипит он, не открывая глаз. Дверь открывается, и в комнате ощущается знакомое присутствие, от которого всё внутри одновременно сжимается и поёт. Морозная свежесть ползёт по спине, обнимает за плечи, пробирается в лёгкие. Юнги приоткрывает один глаз. На пороге — Хоуп. Тот входит, закрывает дверь и, после секундного колебания, садится на стул у стены, в полуметре от кровати. Он выглядит не просто уставшим. Он выглядит… собранным. Напряжённым, как струна, которая вот-вот лопнет. — Ты пришёл снова читать мне нотации? — выдыхает Юнги, с трудом удерживаясь от язвительности. — Только давай быстрее, я хочу немного поспать. Хоуп вздрагивает, почти незаметно. Он не смотрит прямо на Юнги, его взгляд прикован к собственным рукам, сцепленным на коленях. Сидит так прямо и скованно, словно боится, что если расслабится, его магнитом притянет к кровати, к Юнги. И он этого явно, отчаянно не хочет. А тот садится развалившись, спокойный, принявший своё состояние, как будто это не его раздирает на куски внутренний шторм. — Я хочу узнать, — начинает тихо Хоуп, — как ты это… ощущаешь. Эту связь. Юнги медленно усаживается ровнее на кровати. В груди что-то закипает — горькое, ядовитое, копившееся месяцами. — Как ощущаю? — он усмехается, и это звучит совсем невесело. — Как ад! В его взгляде смешиваются холодная сталь и штормовое море, тёмное и тяжёлое, синяя радужка вдруг сверкает сапфировой искоркой. Он видит, как Хоуп напрягается ещё сильнее, но уже не может остановиться. Он не сдерживается — его же спросили, значит, хотят услышать правду. Слова вырываются наружу, как гной из вскрытого нарыва. — Мне в собственном теле места мало, потому что всё внутри занято тобой! Твоим запахом, который преследует даже во сне. Чувствами, такими огромными, что хочется вскрыть себе вены, хоть ложкой, лишь бы они вышли наружу и оставили меня в покое! В груди постоянно давит, жжёт, не даёт дышать, потому что ты не рядом! Я как... как фейерверк. Внутри всё бабахает и сверкает яркими огненными красками при виде тебя и будто я сам начинаю сверкать. И эта… эта тяга. Постоянная, животная. Задеть, потрогать, погладить, изучить каждый сантиметр того, что должно принадлежать мне. Если любовь — это желание прикасаться, то моя жизнь последние месяцы — это сплошное, мучительное ожидание твоего касания! Хотя бы случайного. Хоуп смотрит теперь на него, не отрываясь. Глаза его широко распахнутые, смотрят без отвращения. В них есть что-то другое — шок, узнавание, он будто борется сам с собой. Слушает, затаив дыхание. — Я тебе завидую, — продолжает Юнги, и голос начинает дрожать от накопленной ярости и боли. — У тебя был шанс узнать меня, присмотреться. У меня такого шанса не было! Я влюбился в тебя в ту же секунду, как понял, кто ты! А я этого не хотел! Отрицал, пытался ненавидеть так же, как это делал ты! Не хотел видеть твой холодный, полный отвращения взгляд и всё равно в него влюбился! Не хотел слышать твой ласковый голос, обращённый не ко мне, и влюбляться в него тоже не хотел! Не хотел чувствовать твой запах, вырывающий из груди весь воздух, и не хотел его любить! Но мне хватило одной чёртовой секунды, чтобы захотеть поцеловать тебя где-нибудь на закате. На закате всех своих «не хотел»! Он замолкает, тяжело дыша. Грудь обжигает болью, но это ничто по сравнению с облегчением от высказанного. Хоуп сидит, словно парализованный. Его губы слегка приоткрыты, в глазах бушует буря. Он собирается что-то сказать. Будто что-то важное. И в этот момент дверь снова распахивается без предупреждения. Врывается взъерошенный Чимин, на его лице застыл чистый, неконтролируемый ужас. Он даже не замечает напряжённой атмосферы в комнате. — Там… Джеб, — выдыхает он, задыхаясь. — Он… он заражён. И он… он уже превратился. В это… Ледяной адреналин мгновенно смывает всю боль, всю ярость, всё личное. Юнги и Хоуп одновременно вскакивают. Их взгляды встречаются всего на долю секунды и в них уже нет места ничему, кроме общей, немедленной угрозы. Этот разговор окончен.

***

Они снова врываются в медблок, и дверь в изолятор сразу бросается в глаза — за толстым стеклом, под жёстким белым светом лежит Джеб. Точнее то, что раньше им было. Его тело, привязаное к кушетке толстыми ремнями, дергается в конвульсивных, неестественных рывках. Зрачки, когда-то живые и насмешливые, теперь затянуты молочной, мутной плёнкой. На серой коже лица и шеи проступают синюшные трупные пятна. Он рычит низко, челюсти щёлкают, смыкаясь в пустоту, слюна с розоватым оттенком стекает по подбородку. У самого стекла, прижавшись лбом к холодной поверхности, стоит Ник и вздрагивает плечами от беззвучных рыданий. У него лицо красное, мокрое от слёз, он даже не пытается скрывать, что его сломало пополам. Он смотрит на мёртвое лицо друга, будто надеется увидеть в нём хотя бы каплю прежнего Джеба. — Этого не может быть… — он бормочет разбито, всхлипывая. — Я видел… он поранился об арматуру, когда того уродца добивали. Чистая рана! Он не мог… не мог просто так… Хоуп подходит ближе к стеклу. На его лице выступают желваки, в глазах нет места отрицанию, только холодное смирение. Джеб рычит громче, выгибает спину, бьёт пяткой по кушетке. Пена вытекает из уголка губ. Ник закрывает глаза, будто этот звук режет по нему тупым ножом. — Он заражён. Т-вирус передаётся не только через укусы. Достаточно попадания заражённых биологических жидкостей в открытую рану, — произносит Хоуп монотонно, как зачитывание протокола. — В любом случае, он уже мёртв, Ник. То, что находится там, — это оболочка. И она опасна. Её нужно уничтожить. Он разворачивается и направляется к шлюзу изолятора, его рука тянется к застёжке на кобуре с пистолетом. — Нет! — Ник резко отрывается от стекла, в глазах вспыхивает отчаянная решимость, за которой прячется тяжёлая боль. — Не ты. Я… я сделаю это. Он был моим… моим лучшим другом. Я должен сам. Он вытирает лицо рукавом, и его рука дрожащим движением тянется к собственному поясу, где вместо отсутствующего пистолета висит его личный боевой нож. Хоуп замирает, взглянув на Ника, и медленно, почти незаметно кивает. Шлюз закрывается после того, как Ник делает глубокий вдох и заходит внутрь. По эту сторону стекла за ним наблюдают безмолвные свидетели — Хоуп, Юнги и Чимин. Они видят, как Ник подходит к кушетке. Джеб рвётся к нему, ремни впиваются в посиневшую плоть. Рёв становится пронзительнее. Ник что-то говорит, губы шевелятся, но слов не слышно. Возможно, это «прости». Возможно, «до встречи». Но каждому, кто следит за этой сценой, больно. Они все потеряли сегодня хорошего друга. Ник поднимает нож. В его глазах сейчас столько эмоций, которые никто не должен видеть, там смесь страха, любви и неизбежности. Чимин отворачивается, не в силах на это смотреть. Лезвие ловит последний отблеск света и опускается, вонзаясь в голову заражённого друга. Юнги зажмуривает глаза и уже не видит, как Ник падает на пол, горько рыдая. Ему дают ещё несколько минут оплакать друга и Хоуп сам выводит его из изолятора, но Ник не остаётся с ними, проходит мимо, словно не видит никого перед собой, и скрывается за углом коридора. В этот момент из лифта появляются Тэхён, Чонгук, Намджун и Эрика. Их лица отражают шок, неверие и горе. — Как?.. Что случилось?.. — слышатся обрывки вопросов. Но Хоуп уже движется к выходу. — Хоуп? — окликает его Юнги, собственный голос кажется ему чужим. Но тот даже не оборачивается. — Оставь его пока, — мягко говорит Тэхён, кладя руку ему на плечо. — Он всегда так, когда мы кого-то теряем. Уходит подумать. Или просто… побыть один. Намджун, бледный, но собравшийся, снимает очки и трёт переносицу. Его учёный ум уже пытается анализировать, систематизировать трагедию. — Нам нужно сообщить всем. Объяснить, как это произошло. Сделаем это сегодня за ужином. Но его слова тонут в давящей тишине медблока. За стеклом лежит бездыханное тело того, кто ещё совсем недавно смеялся за ужином. А в коридоре, растворяясь в полумраке «Осколков», уходит человек, чьё ледяное спокойствие только что треснуло, оставив за собой лишь пустоту и тяжёлые шаги, отдающиеся эхом по бетонным тоннелям. Эхом, слишком похожим на отголоски выстрела, которого так и не прозвучало, но который уже убил что-то внутри каждого из них.

***

Почти на три дня «Осколки» погружаются в тяжелое молчание траура. В столовой не слышно ни громкого смеха, ни привычных перепалок. Музыка из цифрового леса молчит, как и в коридорах жилого блока. Для многих здесь Джеб был другом. Для кого-то — последней ниточкой, связывающей с прошлой жизнью. Особенно для Ника: он осунулся, потемнел, а глаза смотрят куда-то сквозь стены, будто его изнутри выжгли, и теперь от него осталась только оболочка, выполняющая привычные движения. Но в нынешнем мире со смертью свыкаться приходится быстро, иначе сойдёшь с ума. Только боль не становится меньше, она просто уходит глубже, в самое нутро, превращаясь в холодный, тяжёлый камень. На четвёртый или пятый день жизнь, со скрипом и неохотой, начинает возвращаться к прежнему, суровому ритму. Юнги вместе с Тэ и Чонгуком занимаются в спортзале, чтобы заглушить мысли монотонным напряжением мышц. Именно тут их застаёт Намджун, появившийся в дверях, запыхавшийся, с необычной для него бледностью и сосредоточенностью за стёклами очков. — Вам нужно это увидеть. Сейчас, — быстро произносит он с ноткой тревоги в голосе. Без лишних вопросов, забыв про усталость, вся троица следует за ним в его «логово» — кабинет, больше похожий на свалку высокотехнологичного хлама эпохи «Амбрелла». Повсюду громоздятся разобранные серверные стойки, мерцающие панели управления, паутина проводов. Всё в творческом беспорядке. Через несколько минут к ним присоединяется и Хоуп. Его почти не было видно все эти дни, лишь пару раз он был замечен в столовой, но это было так мимолётно, что было невозможно даже почувствовать запах хвои и мороза. Тэхён говорил, что он снова варится в собственной вине, потому что он лидер, который считает каждую смерть личным провалом. Хоуп выглядит усталым, но собранным, будто снова запер всё внутри, провернул и выкинул ключ, но его взгляд, встретившись на секунду со взглядом Юнги, едва заметно смягчается с каким-то облегчением. Когда все собираются, Намджун указывает на ноутбук с потрёпанным корпусом и эмблемой «Амбрелла», стоящий среди прочего хлама. — На следующий день после… после смерти Джеба, Чимин принёс этот ноут из медотсека. Там хранятся медицинские данные всех выживших в «Осколках», — он начинает объяснять, его пальцы нервно барабанят по столу. — Он случайно разлил на него воду и попросил спасти данные. Я начал копаться, пытаясь восстановить файлы… и наткнулся на это. Он открывает ноутбук. На экране светится интерфейс зашифрованного мессенджера с логотипом кросно-белого зонтика в углу. — Что это? — спрашивает Хоуп, наклоняясь ближе. — Разве интернет работает? — Использовалось спутниковое соединение, — отвечает Намджун. — И эта переписка между кем-то здесь, в «Осколках», и… по всей видимости, с другим подразделением «Амбреллы». Он пролистывает вверх. Первые сообщения похожи на краткие отчёты.

«Статус: стабильный. Пополнение: 5 единиц. Ресурсы: на уровне 87%. Происшествий нет.»

Ответ: «Подтверждено.» Затем, спустя несколько однотипных сообщений, появляются новые:

«Обнаружен выживший с признаками мутирования.

Признаки мутации: атипичная гетерохромия.

Предположение: наличие D-крови.

Рекомендуется скрытый забор образцов.»

Юнги чувствует, как все взгляды в комнате впиваются в него. У него перехватывает дыхание. D-Кровь. Так они это называют. «Подтверждено. Приоритет: подтверждение и сбор образцов. Действовать осторожно. Избегать подозрений.» Следующее сообщение, датированное несколькими месяцами назад:

«Забор D-Крови произведён успешно.

Подтверждено: носительство T-вируса в симбиотической стадии. Уникальный штамм.

Обозначение объекта: Проект «Agust D».

Начата стадия «Форж» — попытка стабилизации и усиления вируса на основе предоставленного генетического материала.»

Сообщения идут одно за другим, напичканные терминологией, формулами, ссылками на протоколы. Их сложно разобрать без нужных знаний, но суть всё же проступает сквозь них: на основе D-крови ведётся попытка модификации вируса. Улучшение. Усиление. Осталось только испытание. — Чёрт… — Чонгук тихо выдыхает сквозь зубы. И тогда Намджун открывает последнее, самое свежее сообщение. Дата — день смерти Джеба.

«Стадия «Форж»: первое полевое испытание сыворотки «Agust D — Beta» на подопытном №1 (ранее ранен в ходе внешней операции, согласие не требовалось).

Введение сыворотки замаскировано под экстренную медицинскую помощь.

Результат: отторжение. Полный системный коллапс. Подопытный скончался через 37 часов после введения.

Причина: агрессивная мутация T-клеток, несовместимая с базовой структурой V-7. Тело утилизировано стандартным путём (инфекционный инцидент). Для следующей попытки требуются образцы с более высокой чистотой D-фактора. Исключить подозрения.»

В комнате повисает такая плотная тишина, что в ушах начинает звенеть. Юнги смотрит на экран, но буквы расплываются. «Подопытный №1… ранен… тело утилизировано стандартным путём (инфекционный инцидент)». Он чувствует дрожь в руках, внутри всё холодеет от ужаса. Его кровь использовали для опытов и убили ею человека. Их друга. — Джеб, — хрипло произносит Тэхён. — Его… его убили. Намеренно ввели вирус. — В медотсеке работают всего двое, — ледяным, неумолимым тоном говорит Хоуп. — Чимин и Эрика. Только у них есть прямой доступ к лабораториям, к образцам крови. Только они знали все детали. Тяжёлая и отвратительная мысль пробивается сквозь шок в голове Юнги. — Чимин… — выдыхает он. — Он же не сделал бы этого, да? Только подумав об этом, Юнги тут же отрицает свою мысль. Он никак не может поверить в предательство друга. — Это он брал у тебя кровь, — жёстко напоминает Намджун. — Он настаивал на этих обследованиях. — Потому что хотел помочь! — Чонгук тут же выходит вперёд, в его тоне проступает не только злость, но и паника. — Он бы не стал продавать своих. Никогда. Хоуп медленно поднимает взгляд от экрана. — Эрика тоже не стала бы, — произносит он. Чонгук и Хоуп смотрят друг на друга — два разных упрямства, две разные правды. — А кто ещё тогда? — Тэхён бросает резкий взгляд на Чонгука, но в его голосе нет обычной насмешки, только жёсткость. — Логика железная. Доступ был только у них двоих. Может они вдвоём это сделали? Юнги смотрит на них — на разъярённого, защищающего своего возлюбленного Чонгука, на Хоупа, в чьих глазах мечется что-то между долгом и личными чувствами. В его собственной груди клокочет чёрная, ядовитая смесь. Предательство — это одно. Но мысль, что это мог сделать добрый Чимин... Или Эрика, чья забота о Хоупе всегда казалась такой искренней… Он стоит между ними и чувствует, как в груди всё расходится пополам. И на глаза попадается имя, выведенное холодными буквами, будто он не человек, а эксперимент. Проект «Аgust D». Он отводит взгляд от экрана, полного смертоносных строк, и смотрит в пустоту перед собой. Внезапно стены «Осколков» кажутся ему не убежищем, а гигантской лабораторной клеткой. А люди в ней — либо такие же подопытные, либо надзиратели. — Приведи Чимина сюда. Сейчас, — командует Хоуп, как обычно делает это на вылазках. Чонгук, побледневший и всё ещё дрожащий от внутренней бури, лишь резко кивает и выходит, дверь за ним тихо закрывается. Пока он отсутствует, повисшее молчание становится невыносимым. Юнги ловит себя на том, что смотрит на дверь, ожидая увидеть знакомое лицо с милыми щёчками, и одновременно боится этого. — А если… если это один из них, — он подбирает слова, будто боится наступить на мину, — что будет с тем, кто убил Джеба? Хоуп медленно поднимает на него глаза. В них нет ни капли сомнения. — Изгнание. Одно слово — и оно проходит по комнате ледяной волной. Юнги чувствует, как по позвоночнику бегут мурашки. Выгнать кого-то отсюда, в мир, где за каждым углом ждёт смерть… Это хуже казни. Это медленный, мучительный приговор. За пределами «Осколков» нет «подумаем», нет «исправим». Есть город, заражённые и статистика выживаемости, которая смеётся тебе в лицо. — Ты серьёзно? — выдыхает он. — Ты правда… — Это правило, — тихо вмешивается мрачно наблюдающий за происходящим Тэхён. — Мы сами его приняли уже давно, общим голосованием. Кто угрожает жизни других, кто виновен в смерти… «Осколки» не прощают. Изгнание — единственная мера. Чтобы остальные чувствовали себя в безопасности. Или думали, что чувствуют. От этого почему-то не легче. И тут дверь снова открывается. Входит Чонгук, а за ним Чимин. Тот выглядит растерянным, его обычно аккуратные волосы взъерошены, на лице тень усталости, будто его выдернули из сна и не дали времени понять, где он вообще находится. Он оглядывает собравшихся, его взгляд прыгает с одного сурового лица на другое, и в его глазах загорается тревожный, вопросительный огонёк. — Что случилось? Вас всех тут… — он не заканчивает. Намджун без предисловий поворачивает к нему ноутбук, палец указывает на открытую переписку. — Знакомо? Чимин наклоняется, щурясь. Он вглядывается в строки. Сначала с любопытством, потом с нарастающим недоумением, которое медленно, неумолимо сменяется ужасом. Цвет сбегает с его лица, оставляя кожу мертвенно-белой. Он отстраняется, прикрывая рот ладонью, а его глаза, всегда такие тёплые, теперь широко раскрыты, наполнены шоком и уже блестят предательской влагой. — Что… что это? Откуда вы это взяли? — он сдавленно шепчет. Намджун коротко, безжалостно объясняет про попытку восстановить данные и эту находку. Каждое его слово вбивается гвоздём. По Чимину пробегает лёгкая, мелкая дрожь, которую он не может контролировать. К нему подскакивает Чонгук и немедленно кладёт свою массивную ладонь на плечо, пытаясь передать опору, но сам выглядит так, будто готов развалиться. — Спокойно, — бормочет он, но он сам заметно неуверен. — Я… я не… — Чимин почти задыхается. — Я этого не знал… — Но кровь брал ты, — снова напоминает Намджун. — Ты предложил эти анализы. Чимин смотрит на них всех, его взгляд скользит по лицам, останавливается на Юнги. В его глазах — настоящая, животная паника и глубокая, ранящая обида. — Вы… вы думаете, что это я? — он выдыхает, и голос его срывается. — Вы правда так думаете? Он делает шаг назад, натыкаясь на Чонгука, тот мягко удерживает его. — Она… Эрика, — начинает Чимин, слова вырываются спутанно, пробиваясь сквозь ком в горле. — Это была Эрика. Она уговорила меня. Сказала, что если её догадка о заражении Юнги верна, мы можем попробовать создать антивирус. Спасти… других. Я… я доверял ей, разве я мог иначе? Но я не знал… клянусь всем, что для меня свято, я не знал, что она делает в лаборатории помимо этого! Я бы никогда… никогда не позволил навредить кому-то из наших! Джеб… — его голос окончательно предательски срывается на высокой ноте, и слёзы, наконец, катятся по щекам. Всё это время Хоуп наблюдает за ним, не двигаясь. Его лицо каменное, но в глубине глаз бушует буря. Он задаёт единственный вопрос: — Почему мы должны тебе верить? — Потому что вы знаете меня! — почти кричит Чимин, отчаянно вытирая лицо. — Я попал сюда уже после неё! И я не вирусолог, я хирург! Я чинил вас всех, я спасал, а не калечил! Зачем мне это?! Ради чего? Ради каких-то призрачных обещаний от корпорации, которая уничтожила мир? Хоуп не отвечает. Он лишь плотнее сжимает губы, и его взгляд, холодный и недоверчивый, будто скальпелем, препарирует Чимина, ища ложь в каждом микродвижении, в каждой дрожи. Затем, не сказав больше ни слова, он резко разворачивается и выходит из кабинета. Возникшее напряжение не уходит вместе с ним, оно остаётся в комнате, неприятное и удушающее. Окончательно раздавленный Чимин всхлипывает, уткнувшись лицом в плечо Чонгука, который молча гладит его по спине, его собственное лицо искажено болью и смятением. Юнги не может смотреть на эту сцену. Он смотрит в пол, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Его друг… мог ли он? А если нет, то тогда… Проходит несколько мучительно долгих минут. Потом дверь снова открывается. Хоуп возвращается. И с ним — Эрика. Она входит спокойно, даже величественно. Её рыжие волосы аккуратно убраны, на лице — привычная маска профессионального спокойствия. Она оглядывает комнату, её взгляд скользит по заплаканному Чимину, по бледному Намджуну, по Юнги, останавливается на Хоупе. В её глазах нет страха. Есть лишь усталая готовность и что-то ещё, глубоко запрятанное — может быть, печаль, а может, ледяное равнодушие. — Вы хотели меня видеть? — говорит она ровно, почти музыкально, и эта нормальность в ситуации полного кошмара кажется самой жуткой вещью на свете. Все замирают. Воздух в комнате становится настолько тяжёлым, что нечем дышать. Кажется, что суд начался. Намджун безмолвно поворачивает ноутбук к Эрике. Она бросает на него всего один взгляд, и этого хватает. Её взгляд скользит по интерфейсу мессенджера, по строкам, которые она, без сомнения, писала сама. На её лице нет даже капли удивления. Уголки губ сначала дёргаются, а потом кривятся в откровенной, ядовитой злости. Она резко переводит взгляд на Чимина, на его заплаканное лицо, и выдыхает сквозь зубы грязное ругательство. В этот миг с неё будто сдирают маску и она показывает своё истинное лицо, но не злодейское, а что-то пострашнее: холодное, расчётливое, фанатичное. Сначала в глазах бушует гнев, плещется через край, потом она внезапно тихо, почти ласково смеётся. Этот смех леденит душу. — Да. Это я, — говорит она просто, как будто сообщает о погоде. — И «Амбрелла» действовала только во благо науки. Этому миру нужна была прополка. Жестокая, но необходимая. — Прополка? — Хоуп смотрит на неё так, будто не верит собственным ушам. Он делает шаг вперёд, и в его глазах читается не просто гнев, а какое-то фундаментальное крушение картины мира. — Ты вообще видела то, что там, снаружи? Ты называешь это прополкой? Человечество мертво! Это кладбище! Живого ничего не осталось! Даже если появится антивирус, на восстановление уйдут десятилетия, если не века! Эрика качает головой, и в её взгляде появляется что-то вроде жалости к его наивности. — Вы не понимаете масштаба. «Амбрелла» видела дальше. Мы строим новый мир. Чистый. А для этого старый нужно было… стереть, — простодушно пожимая плечами, говорит девушка Хоупа. — Я просто помогала собирать кирпичики для будущего. D-кровь… это ключ к контролю. К совершенству. Будущее будет строиться такими, как он, — она указывает пальцем на Юнги, от чего тот даже дёргается едва заметно. — Замолчи! — Хоуп срывается на крик так резко, что все вздрагивают. Он смотрит на неё, будто видит впервые, и в его глазах — осколки того, что он когда-то чувствовал. — Я думал, мы… — голос на мгновение подводит, но он тут же сжимает челюсть. — Я думал, мы были преданы друг другу. Но девушка только ухмыляется, и эта улыбка полна такого холодного презрения, что по спине Юнги бегут мурашки. — Как говорил великий Альберт Вескер, — лениво тянет она, — преданность — дурацкое качество. Всё это время Юнги наблюдает за Хоупом. Внешне тот собран, но Юнги чувствует на ином уровне — глубже кожи, глубже плоти, глубже логики — у Хоупа рвётся внутренний контур. Его феромонный фон, обычно стабильный и уверенный, сейчас бушует. В нём клокочет буря из боли предательства, ярости и сокрушительного разочарования. Его ломает изнутри, но он держится. Держится только на собственной воле. — Ты знаешь, что тебя ждёт, — говорит Хоуп тихо. — Надеюсь, ты доберёшься до другой станции Амбреллы, прежде чем тебя сожрут. Хотя… — он криво усмехается, с этой насмешкой что-то трещит по швам в его груди, — мне плевать. Он берёт её за руку бережно, почти так же, как раньше и выводит из кабинета. Все, затаив дыхание, идут следом, как на похоронной процессии. В столовой как раз обед. Люди шумят посудой, разговаривают тихо, пока не замечают группу у входа. Разговоры стихают один за другим. Все замирают, ложки застывают на полпути ко рту. Хоуп останавливается у входа, всё ещё держа Эрику за руку. — Всё это время среди нас был предатель, — чётко и мертвенно-ровно объявляет Хоуп. Каждое слово даётся ему, видимо, с нечеловеческим усилием. — Принять это вам будет нелегко, как и мне самому, но у нас есть доказательства и признание Эрики. Это она виновата в смерти Джебома. И вы все знаете, как мы наказываем предателей. Когда он произносит её имя, по залу прокатывается волна шёпота, ассиметричного, как удар молнии. Кто-то смотрит с ненавистью, кто-то — с ужасом, а кто-то — выражает сочувствие к её печальной участи. Сказав всё и не став слушать негодующие возгласы в сторону девушки, Хоуп снова берёт Эрику и ведёт её к главным воротам — тяжёлым, бронированным створкам, отделяющим их хрупкий мирок от внешнего ада. У самых ворот истерика, которую Эрика сдерживала в себе, прорывается наружу. — Вы мне даже оружия не дали! — её голос срывается на визг. — Я не выживу и часа! Это убийство! Хоуп останавливается, взглядом блуждает по запылённому полу шлюза и находит там обломок металлической трубы, похожий на дубинку. Он наклоняется, поднимает его и почти церемониально вкладывает ей в дрожащие пальцы. — Юнги выживал с битой несколько лет. Может, и тебе повезёт. Советую вести себя тише. На шум слетаются заражённые. Затем он отступает, нажимает на тяжёлый рычаг. Механизмы с глухим скрежетом приходят в движение, створки с тяжёлым гулом начинают сходиться. Эрика, с жалкой дубинкой в руках, остаётся по ту сторону, её фигура уменьшается в сужающейся щели света, а потом исчезает совсем. Глухой удар замка звучит как похоронный колокол. Взгляд её глаз, молящий о пощаде, останется в памяти ещё долго. Хоуп стоит лицом к закрытым воротам ещё несколько секунд, положив ладони на холодный металл. Юнги, стоя в тени коридора, видит, как его плечи начинают мелко, неконтролируемо дёргаться. Он сдерживает всё: крик, слёзы, дрожь. Но тело предаёт его. «Он действительно любил её», — с щемящей болью думает Юнги. И сейчас сердце Хоупа разбито вдребезги. Мысль о возможном ребёнке, оставленном на верную смерть, вызывает приступ тошноты. Неужели правила — эти чёртовы правила — стоят выше этого? Неужели Хоуп может вот так, с такой… холодной жестокостью, отказаться не только от прошлого, но и от будущего? Но, глядя на его спину, на эту тихую, ужасающую дрожь, Юнги понимает — ему нелегко. Это стоит ему всего. Просто он выбрал долг перед «Осколками». И, возможно, это убивает его больше, чем любая пуля. В конце концов, Хоуп отталкивается от ворот и, не оглядываясь, уходит вглубь комплекса, но не в столовую, где его ждут вопросы и сочувственные взгляды, а куда-то в свою личную, беспросветную тьму, прятать свою слабость. Вероятно, ничто не вызывает у сильного человека такого волнения, как осознание собственной слабости. Все остальные медленно, молча расходятся, не в силах найти слов. Трапеза сегодня будет холодной и безвкусной, отравленной горечью правды и тяжёлой ценой выживания.

***

Когда Хоуп не появляется ни за обедом, ни за ужином, никто даже не удивиляется. Собравшиеся за их столом Чимин, Тэхён, Чонгук и Намджун ковыряются в еде, но взгляды их пусты, прикованы к тарелкам, к ощущению предательства, которое теперь навсегда поселилось в стенах «Осколков». К ним тихо подсаживается дядя Рэй. Коренастый, с прямой спиной, со шрамом на щеке, напоминающим кривую, циничную усмешку, но глаза мужчины — два тёмных, спокойных озера — не выражают ничего, кроме мудрости. Он закидывает в рот ложку риса, долго жуёт. — Кто ж мог подумать, — начинает он осторожно. — Человек остаётся человеком даже после конца света. Всё так же готов драть глотки своим же из-за чужих, нарисованных идей. Абстрактных, как мираж в пустыне. Вот что по-настоящему страшно. Он делает глоток воды, обводит взглядом стол. — Все переживают за Хоупа, эта ситуация может ударить по нему сильнее всего. Побыл бы с ним кто. Юнги смотрит на него, тот говорит что-то ещё, но слова уже не доходят до ушей. Он думает, что Хоуп действительно заслуживает поддержки сейчас больше, чем кто-либо другой. Он узнаёт у Тэхёна, где находится комната Хоупа — не в общем жилом блоке, а в отдельном, бывшем административном крыле. Дорога туда кажется бесконечной. У двери Юнги замирает, чувствуя, как знакомый вихрь волнения поднимается из живота к горлу, крутя внутренности и завязываясь в тугой узел. Он стучит. Один раз. Другой. Тишина. Он собирается уйти, когда из-за двери доносится приглушённый, хриплый голос: — Иду. Дверь открывается. Хоуп стоит на пороге в простой серой футболке и мятых спортивных штанах, с босыми ногами. Волосы немного растрёпаны, тёмные круги под глазами говорят об усталости, но глаза, встретившись со взглядом Юнги, не отводятся. Он тяжело вздыхает, но отступает, шлёпая босыми ступнями по холодному полу, разрешая войти. Освещённая тёплым светом ночника комната разительно отличается от стандартных жилых блоков. Она больше похожа на просторную студию, с двуспальной кроватью, массивным шкафом и панорамным цифровым окном, на котором мерцает вид ночного мегаполиса с головокружительной высоты. Есть даже что-то вроде мини-кухни, где стоит графин с водой. Хоуп наливает себе полный стакан, залпом выпивает, и повернувшись к Юнги полубоком, бросает: — Пришёл позлорадствовать? Юнги фыркает, заходя внутрь и оглядывая пространство. — Совсем нет. Я же не ты. Хоуп в ответ лишь хмыкает, опускается на пол, прислоняясь спиной к кровати, и оборачивается лицом к фальшивому ночному городу. Юнги, после секундного колебания, повторяет его жест, садясь напротив, у стены. — Каким бы язвительным я ни был, — начинает Хоуп, уставившись в сияющие огни голограммы, — и как бы ни хотел задеть… злорадствовать на такую тему не стал бы. Я не изверг. Уголок губ Юнги дёргается в усмешке. Всего несколько месяцев назад он бы поспорил с этим утверждением. — Я пришёл узнать, как ты. — А ты как думаешь? Мы потеряли двоих меньше чем за неделю, а они были очень важны. Важны как люди, важны как профессионалы. — Ты слишком много берёшь на себя. Ты — лидер, но ты не несёшь ответственность за их действия. Невозможно контролировать каждого, так что прекрати винить себя в случившемся, — Юнги наклоняется чуть вперёд, будто это поможет донести его слова. — Легко говорить, когда на тебя не давят чужие ожидания, — выдыхает Хоуп. — Эти люди не ждут от тебя невозможного. Они знают, что ты делаешь всё ради них. Но это… это правда была необходимая мера? Выгнать её. Она же, вроде как… — Юнги запинается, — …беременна. Хоуп вдруг давится воздухом и резко оборачивается к нему. — Что? — в его глазах мелькает чистая, неподдельная растерянность. — С чего ты… А, нет, не продолжай. Кажется, я понял, о чём ты. Детские вещи и тест — это всё было не для Эрики. Они были для Ханны. Это она ждёт ребёнка. И просила пока не афишировать. От этих слов из груди Юнги вырывается слишком громкий выдох облегчения. — Ты не представляешь, какая гора только что свалилась с моих с плеч, — признаётся он. — А какого чёрта ты вообще так обо мне думал? — в голосе Хоупа прорывается возмущение, но в нём больше усталости, чем гнева. — Что я действительно способен вышвырнуть на смерть беременную женщину? Мы с Эрикой даже не спали вместе. — Не спали? — Юнги моргает, искренне ошарашенный. — А что тогда было в твоём кабинете в тот день, когда я вас… застал? — Чёрт, — Хоуп потирает лицо ладонью, и в полумраке кажется, что его уши краснеют. — Это была её инициатива. На самом деле мы были… друзьями. Хорошими друзьями, я доверял ей как себе. И мы делали вид, что влюблены. Мы заключили что-то типа сделки на фиктивные отношения, чтобы отвадить остальных желающих приблизиться или просто уложить в постель. Но мы никогда… не переступали черту. Не заходили дальше пары поцелуев и… — он машет рукой, — …того, что ты видел. И всегда это начинала она. А я… просто позволял. Снимал напряжение. — Весьма достоверно получалось играть влюблённых, — замечает Юнги, и в его словах звучит странная смесь облегчения и новой, острой ревности к прошлому, даже такому фальшивому. Хоуп хмыкает и наконец поворачивает к нему лицо. Его взгляд становится пристальным, сканирующим, будто он пытается разобрать Юнги на молекулы. — Я старался, — произносит он тихо, и эти два слова отчего-то звучат как признание в самом тяжком преступлении. От этих слов душа в груди Юнги совершает прыжок. Знакомый хвойный, морозный аромат Хоупа, такой близкий, вдруг обволакивает его, обнимает тёплым одеялом. И становится так хорошо. — Я старался держать всё под контролем. Особенно свои чувства, потому что они мешают мыслить рационально. На мне… слишком большая ответственность. Я не хотел быть их лидером, но они меня выбрали. Окрестили своей надеждой. Я не мог их подвести. Он отводит взгляд в сторону, его пальцы бесцельно теребят край футболки. — И тут появляешься ты. Я даже не знаю, как это объяснить. В тот день, когда мы тебя нашли, мы вообще не планировали вылазку. Но что-то внутри меня… тянуло наружу. Именно туда. Именно в то место. Чёрт, я так испугался, когда увидел тебя на руках у Тэ. У меня было… странное чувство, будто я нашёл кого-то, кого искал всю жизнь... И нашёл его мёртвым. Это было страшно. И больно. Я хотел, чтобы Тэ избавился от тебя. Не мог сам на тебя смотреть. А потом оказалось, что ты заражён… и я совсем с катушек слетел. Не знал, за кого больше переживать: за себя, за тебя или за остальных выживших. А потом… понял, что тянет к тебе как-то по-особенному. Я был жутко растерян. Но держаться на расстоянии становилось только сложнее и иногда я позволял себе большее. Ты нравился мне и одновременно пугал тем, как сильно я в тебе увяз. Мне приходилось делать вид, что не замечаю ни твоих чувств, ни своих. Думал, смогу сдержать свои сердце и душу, которые рвались к тебе. Думал, сохраню свою гордость. Потом ты сказал, что мы соулмейты и меня озарило. Вот в чём был секрет этого притяжения. Отсутствие твоего феромонного фона не давало мне это осознать. Он снова смотрит на Юнги, и в его глазах — та самая уязвимость, которую тот никогда раньше не видел. — А когда тебя подстрелили, я понял, что моя гордость уже давно валяется у твоих ног. Видел бы ты меня в тот момент. Я так испугался, что потерял тебя, так и не узнав толком, не сказав тебе, что я тоже чувствую этот фейерверк. Но ты выжил и этим спас меня самого. Он делает паузу, давая Юнги уложить в голове услышанное, тот только смотрит в чужие глаза и пальцами сжимает ткань штанов на бёдрах. Он очень боится услышать после всех этих признаний дурацкое «но», после которого последуют слова о том, что долг ему важнее чувств, и быть они вместе не могут. — Я так привык держать всё под контролем, а ты всё сломал. Но... Теперь я хочу… научиться. Отпускать контроль. И просто… довериться. Судьбе. Тебе. И никаких «но» больше не следует, отчего сердце Юнги колотится о рёбра с такой силой, что кажется, вот-вот выпрыгнет. Волны чувств ударяют непрерывным, оглушающим, ослепляющим водопадом. Он, не веря своим ушам, поднимается на ноги, не обращая внимания на дрожь в коленях. Хоуп поднимается следом. Они стоят друг напротив друга в полумраке комнаты, освещённые лишь холодным сиянием голограммного города. И даже в этой тьме получается разглядеть в глазах Хоупа тот же самый фейерверк, что грохочет в груди Юнги. Хочется ударить его и одновременно зарыдать, закричать от радости и облегчения. Его соулмейт принимает его. Пока Юнги стоит, прибитый к стене чужими словами, Хоуп делает два осторожных шага вперёд, сокращая расстояние до минимума. Из-за того что он босой, а Юнги в тяжёлых сапогах на толстой подошве, он оказывается на несколько сантиметров выше. Хоуп замечает это, и на его губах появляется лёгкая, почти неуловимая улыбка. Он смотрит вниз, на его обувь. — Новые? Будто подрос. — Специально подошву потолще выбирал. Чтобы кое-кто мелким не называл. — Я шутил. — А сейчас? — хрипло шепчет Юнги. — Шутишь? Сам решил позлорадствовать в очередной раз? Вместо ответа Хоуп встаёт босыми ногами прямо на носки массивных ботинок, выравнивая разницу в росте, его руки ложатся на плечи Юнги. Он ещё секунду смотрит в глаза, сначала в карий, потом в синий, и, наконец, целует его. Мягко. Внимательно. Будто пробуя на вкус правду, доверие и всё, что было сказано. Юнги на мгновение замирает, а потом его тело отзывается искрами под кожей, электрическим разрядом по позвоночнику. Он обнимает Хоупа, прижимает ближе, отвечает на поцелуй с такой же осторожной, но жадной нежностью. По его венам разливается не адреналин, не страсть, а самый чистый, головокружительный кайф — кайф от того, что наконец-то можно не прятаться, не бороться, а просто быть. Здесь. С ним. За фальшивым окном ночной город продолжает холодно сиять, не зная, что в одной из комнат под его цифровыми руинами только что закончилась одна война и началось что-то новое. Хрупкое. Настоящее. Они продолжают целоваться, и этот поцелуй перерастает в желание. Долго сдерживаемая жажда, наконец, находит выход. Юнги, не желая отрываться от своего соулмейта, делает неуверенный шаг вперёд, к кровати, и Хоуп, повинуясь его движению, следует за ним, их ноги двигаются вместе, шаг в шаг. Хоуп натыкается в край матраса, и падает на спину, увлекая за собой Юнги, который тяжело обрушивается сверху, на мгновение придавливая его. Когда в лёгких становится недостаточно воздуха, они прерываются, чтобы перевести дух. Юнги опирается на локти по обе стороны от головы Хоупа и смотрит на него томно из-под полуопущенных, тёмных ресниц. Хоуп, не отводя взгляда, тянет к нему руку и зачёсывает пряди с его лба, чтобы лучше видеть глаза — один тёмный, другой сияющий холодным сапфиром. — Этот твой взгляд… — шепчет он с улыбкой. — Что с ним? — лениво интересуется Юнги. — Самый самодовольный взгляд из всех, что я видел. Он с ума сводит. Даже не знаю, чего хочу больше — трахнуть тебя до потери пульса или самому разрушиться под тобой. — Второй вариант звучит заманчиво, — Юнги ухмыляется. — Хотя и первый я не отметаю, — он склоняется ближе, ведёт носом по носу Хоупа. — Но сначала… ты помнишь, что ты сказал в том подвале? Когда тебя спросили, на что ты готов ради меня. Хоуп не моргает, в его глазах нет и тени шутки, только непоколебимая, гранитная серьёзность. — На всё, — шёпотом выдыхает Хоуп, и эти два слова заряженны обещанием и полной капитуляцией. Юнги медленно сползает с него и встаёт на ноги рядом с кроватью. Он смотрит сверху вниз, чуть склонив голову набок, и его собственное сердце колотится где-то в горле. — И на колени встанешь? — хрипит он низко, с вызовом. В глазах Хоупа вспыхивает что-то дерзкое, тёплое, согласное. Ухмылка, полная понимания и готовности играть по этим новым, пьянящим правилам. Он поднимается с кровати одним плавным движением и тут же, не колеблясь, опускается перед Юнги на колени. Неоновое свечение голограммного города играет в его тёмных волосах, бликует в темноте глаз. — Ты хоть представляешь, как это выглядит? — хмыкает он. — Выглядит потрясающе, — голос Юнги становится ещё ниже. По телу проходится мелкая дрожь от одного только вида. — Ты знаешь, что делать, — добавляет он, и его собственные колени чуть подрагивают от власти, которая так внезапно и абсолютно оказалась в его руках. — Дворняжка любит командовать? — Хоуп поднимает на него взгляд снизу вверх, и в этом взгляде нет покорности, но читается соучастие, обоюдная игра. Ответом Юнги становятся пальцы, вплетающиеся в волосы Хоупа на макушке. Без грубости, но и без возможности отступить. Это прикосновение обжигает, оно — и владение, и просьба одновременно. Хоуп принимает это как единственно верный знак. Его руки находят пояс на штанах Юнги, ловко расстёгивают его, одежда с шелестом спадает на пол. Вслед за ним — последний барьер в виде белья. Юнги уже возбуждён, и Хоуп, кажется, умеет это делать с тем же безупречным мастерством, с которым выпускает стрелу. Он не торопится. Его прикосновения, его губы, его язык — это не услуга, а посвящение. Исследование. Поклонение. Волна удовольствия накатывает на Юнги с такой неожиданной, сокрушительной силой, что он стонет, и этот звук — нечто среднее между рычанием и мурлыканьем — застревает у него в горле. Ощущения растекаются сразу — от позвоночника до кончиков пальцев на ногах, по каждой нервной нити, по каждому сосуду. Это не просто физиология. Это… откровение. Сдерживать себя совершенно не получается, от ощущения жара чужого рта под веками взрывается вспышка. Ярчайшая, ослепляющая, белая. Мир вдруг раздваивается и плывёт перед глазами. Он захлёбывается резким, измождённым всхлипом, его тело на мгновение сковывает судорога наслаждения. Это даже не оргазм в привычном смысле. Это плохо прикрытое озарение. Как если бы ангел, уставший от небесной благодати, спустился с облака и треснул его своим нимбом по затылку. На пару мгновений Юнги уверен, что у него сквозь кожу в области лопаток должны прорезаться крылья. Или треснуть грудная клетка от напора того, что рвётся наружу. Но нет. Он остаётся тем же грешником, стоящим на дрожащих ногах в комнате подземного комплекса. Просто ему, по какой-то непостижимой, божественной прихоти, подарили встречу с его личным ангелом. Или демоном, Юнги до конца ещё не понял. На этом они, конечно, не останавливаются. Часы теряют смысл. Они наслаждаются друг другом — то медленно, с почти невыносимой нежностью, то яростно, сбрасывая остатки барьеров вместе с одеждой и приличиями. Они открывают рисунок кожи, учатся читать потаённые карты вздохов и вздрагиваний. Соединяются телами и душами. И всё это время — в перерывах между поцелуями, между прикосновениями — летят их привычные, но теперь окрашенные в новые тона колкости. — Ты… слишком тихий, когда кончаешь, — шепчет Хоуп ему в ключицу, провожая губами линию выступающей косточки. — Интересно, ты всегда такой или только со мной? — Может, ты просто недостаточно… убедителен, — задыхается в ответ Юнги, впиваясь пальцами в его спину. — О, я только начинаю, дворняжка. Увидишь, какие крики я выбью из твоего высокомерного рта. — Ну так не тяни. И они тихо смеются — хрипло, счастливо, по-детски, — и этот смех смешивается со стонами, а потом снова наступает тишина, наполненная только тяжёлым дыханием и биением двух сердец, наконец-то нашедших общий ритм в этой всепоглощающей, непредсказуемой тьме за окном. — О чём задумался? — спрашивает Юнги, заметив задумчивый взгляд в потолок. — О том что мы позорные грешники. В «Осколках» траур, а мы занимаемся сексом. Как животные. — Вопреки смерти. Давно ли ты ощущал себя таким живым как сейчас? Я, например, последние месяцы часто думал, что умер и попал в ад, — Юнги нависает над Хоупом, убирает тёмные пряди со лба, — А ты был моим личным злом. Хоуп гладит спину, обводит лопатки, пока Юнги наклоняется и целует его грудь, спускается по животу и, наконец, целует шрам на боку чуть ниже рёбер. — Ты тоже не был ангелом, — на выдохе произносит Хоуп, когда Юнги опускается ниже, приближается губами к паху. Они начинают по новой. Отдаются друг другу и рассыпаются одновременно. Доводят друг друга до края обрыва и падают вместе, наслаждаясь полётом в невесомость, пока эта ночь не заканчивается.