Обитель Зла: Осколки человечества

Искусственный солнечный свет скользит сквозь жалюзи на панорамном окне, режет полутьму комнаты на пыльные, косые срезы. Юнги открывает глаза, медленно выныривая из сна, и первое, что он ощущает, это тепло чужого тела рядом. Вес руки на талии. Ровное, спокойное дыхание в волосы на затылке. Они просыпаются так уже почти три недели, и каждый раз для Юнги — как в первый. Тот же сбивающий дыхание восторг, тот же немой вопрос: «Неужели это правда?». Он прижимается спиной к Хоупу, чувствуя под лопаткой ответный удар бьющегося в унисон чужого сердца. Его соулмейта. Человека, который теперь значит «дом». Пальцы начинают свой утренний путь по руке Хоупа. Скользят по коже, плетут невидимый узор на предплечье, находят чувствительный сгиб локтя. Он будит его без слов, только прикосновениями кожей о кожу — ленивыми, владеющими, знающими каждую реакцию. Хоуп издаёт сонное, гортанное ворчание, зарывается носом в загривок, губы прилипают к позвонку на шее Юнги. Далее начинается их личный ритуал. Медленный разворот в объятиях друг друга. Утренние поцелуи — солёные, липкие от сна, больше похожие на изучение, на подтверждение факта: ты здесь. Я здесь. Их мир сейчас — это пределы мягкого матраса, смятой простыни, пропахшей их смешанным запахом, и тишина, нарушаемая шорохом одеяла. Юнги ловит первую улыбку Хоупа, которая появляется ещё до того, как открываются глаза, и припечатывает её собственными губами. Хоуп открывает глаза. Взгляд замутненный после сна, но сосредоточенный целиком на лице перед ним. Грубоватый большой палец медленно, с гипнотической нежностью водит по скуле Юнги. Движение замирает, очерчивает контур. Шрам. Неровную бледно-розовую реку, впадающую в тёмное море синего глаза. — Уродство, да? Этот шрам и этот глаз? — на выдохе шепчет Юнги. Палец Хоупа даже не дёргается, продолжает гладить, а брови хмурятся недовольно. — Это отметины выжившего. Они не делают тебя уродливым, — его собственные глаза, темные и ясные, пьют черты этого лица, не упуская ни одной. — Ты красивый, знаешь? А глаза… — он задерживает палец под нижним веком, — они делают тебя особенным. — Это мутация, — поправляет Юнги. — Она делает меня монстром. Вирус всё ещё во мне, он мутирует внутри меня. И, возможно, однажды просто добьёт. — Я этого не допущу, — рука на талии Юнги сжимается крепче. — Я спасу тебя. — Как? Пожертвуешь роговицу? — Юнги смеется беззвучно, лишь судорожно вздрагивают плечи. Он целует Хоупа в щеку — быстрый, влажный, отрезающий разговор поцелуй — и выскальзывает из объятий. Кожа горит мурашками в местах, где только что были чужие руки. — Поднимайся, спаситель. Я голоден. Опоздаем и Чонгук опять сожрёт наши порции, и тогда я сожру тебя с потрохами. Он натягивает штаны, и Хоуп, приподнявшись на локте, наблюдает за его действиями. Взгляд его тяжелеет, становится пристальным, собственническим. — Я могу предложить высокобелковый завтрак, не вылезая из постели, — охрипшим после сна голосом басит Хоуп, бровь игриво ползет вверх и кончик языка похотливо показывается в уголке губ. — Если сию секунду не окажешься на ногах, будешь жевать свои фантазии в гордом одиночестве, — парирует Юнги, но губы сами тянутся в улыбке. Хоуп смеется — резко, звонко, звук его смеха такой живой в этих бетонных стенах. Он поднимается с кровати и в два шага настигает Юнги. Одна рука — мертвой хваткой на обнаженной талии, притягивает его спиной к себе. Другая — обхватывает горло. Не чтобы душить. Чтобы владеть. Он откидывает голову Юнги, обнажая дугу шеи, и припадает к ней, как вампир к источнику. Это вовсе не нежность. Это наглое заявление прав. Он выцеловывает кожу, задерживается на пульсе, кусает — достаточно сильно, чтобы мышцы живота Юнги резко напряглись, — и тут же зализывает укус, сглаживая боль. Дыханием обжигает ухо. — Я тоже проголодался. И в меню только ты. Но Юнги — не та добыча, что сдаётся без боя. Его рука легко заводится за спину, и ногти указательного и большого пальца щипают чувствительный бок Хоупа — точно, по-змеиному жестоко. Тот взвизгивает, больше от неожиданности, чем от боли, и отскакивает, хватаясь за больное место. — Ай, черт! Дворняжка кусачая! Юнги, не оборачиваясь, швыряет ему в лицо свернутую в комок кожаную куртку. — Прибереги пыл для спортзала. Одевайся. Хоуп бормочет что-то неразборчивое, но в его ворчании нет и капли злости. Только знакомое, игривое раздражение.

***

В столовой как всегда шумно и пахнет свежими булочками с корицей. Привычный стол, где расселись друзья, гудит громкими разговорами. — …говорил, что фильтр на этом вентиле почти мертвый, — доносится голос Тэхёна, пока он ловко орудует ложкой. — Если до вечера не починим, будем дышать благородной плесенью. — Я посмотрю после обеда, — откликается Намджун, не отрываясь от тарелки. — Если, конечно, наши любовники не займут душевые на несколько часов. Юнги плюхается на стул напротив Хоупа, их колени сталкиваются под столом. Он тянет к себе свою тарелку с серой овсянкой и консервированным персиком. — Не волнуйся. Мы быстрее тебя. И моемся, и делаем всё остальное. — Ох, верю, — фыркает Намджун. — Особенно по части «всё остальное». По вам с утра видно, что вы уже провели утреннюю… зарядку. Намазывая на булочку тончайший слой джема, Хоуп тычет под столом коленкой в колено Юнги. — Ничего не знаю. Меня разбудили дикими методами. Я почти пострадал. — Пострадал? — Юнги поднимает ложку, его глаза подозрительно сужаются. — Разве я был недостаточно ласков? — Ласков, как дикий кот, — парирует Хоуп, откусывая булочку. — И ты предпочел овсянку вместо меня. У тебя странные вкусы, дворняжка. — Мне нужно хорошо есть, чтобы завалить тебя на тренировке. — О, этого в любом случае не произойдет, — улыбка Хоупа, широкая и беззаботная, лезет на лицо. — Но из милосердия я позволю тебе продержаться минут пять. — Ты необычайно щедр. Но я уверен, что сегодня ты окажешься на лопатках подо мной, — говорит Юнги, лениво ковыряя в своей тарелке. — Звучит заманчиво, но это будет после того, как я выиграю у тебя в спарринге, — Хоуп поигрывает бровями, что вызывает у Юнги лёгкую улыбку. — Мечтай, — усмехается Юнги, но его нога под столом находит ногу Хоупа и переплетается с ней. Тэхён, наблюдающий за этой перепалкой, качает головой, пряча улыбку в кружке. — И как я раньше не заметил? Это же чистой воды флирт. Самый токсичный и противный его вид. Вы такие мерзкие, что переплюнули даже Чонгука с Чимином. Фу! — Он снова завидует, — шёпотом подмечает Чимин с улыбкой.

***

После тренировок и быстрого душа распаренные и немного измотанные они возвращаются в комнату Хоупа. Стоя посреди комнаты, Юнги грубо вытирает полотенцем мокрые волосы. Падающие с кончиков капли воды скатываются по шее под воротник чистой, но немного выцветшей футболки. Не слыша шагов, он чувствует только внезапную тяжесть на спине, тепло другого тела, впивающееся в его позвоночник. Губы Хоупа прижимаются к его мокрой чувствительной шее, и кожа моментально отзывается волнующей рябью мурашек. Руки проскальзывают под мягкий хлопок футболки, шершавые тёплые ладони жадно скользят по ребрам, по животу, заставляя мышцы напрягаться. Юнги едва успевает выдохнуть, прежде чем его разворачивают лицом к лицу. Взгляды сталкиваются, и всё — дальше уже не до слов. Губы находят губы, поцелуй выходит горячим, сбивчивым, будто они куда-то опаздывают. Руки Хоупа торопливо расчищают территорию — свежая футболка Юнги срывается через голову, отбрасывается в темный угол. Пальцы бесцеремонно расстегивают ремень и пуговицу на потертых штанах. — Мы куда-то спешим? — Юнги выдыхает между поцелуями, почти смеётся, когда Хоуп отрывается от его губ, чтобы припасть к ключице, оставляя на влажной коже тёплый след. — Да, — шепчет, срывая штаны вниз. — Куда? — ухмылка скользит по лицу Юнги, но глаза уже прикрыты. Он чувствует, как губы Хоупа обжигают кожу на груди, скользят ниже, к животу. Тот сохраняет молчание несколько секунд, только прижимается лбом к его животу, будто собирается с мыслями. — Жить, — выдыхает он куда-то в район пупка. Он опускается ниже, медленно теперь, словно нарочно меняя ритм. Опускается на колени, сдирая с Юнги последние преграды — бельё, носки. Ладони проходят по ногам — от щиколоток вверх, не спеша, с каким-то пристальным вниманием. Он целует острые коленки, не замечая как те дрожат, реагируя на поцелуи. — Мы выживаем здесь, — продолжает Хоуп негромко, между прикосновениями, пока губы перемещаются по внутренней стороне бедра. — Каждый день. Считаем патроны, раны, потери. А с тобой… — он замирает, прижимаясь щекой к его бедру. — С тобой я не считаю. Я просто есть. Я дышу. Я смеюсь. Я чувствую, как эта чёртова жизнь бьётся во мне. Я хочу просыпаться по утрам. Я хочу планировать не только завтра, а на год вперёд — если он у нас будет. И если нет… — он поднимает взгляд. В темноте комнаты его глаза как два дотлевающих уголька, поймавшие тусклый свет лампы. Смотрят так искренне, преданно и влюблённо. — Я всё равно хочу прожить это время с тобой. Каждое его слово ложится ещё одним поцелуем, вбивается в кожу. Они не звучат сладким признанием и это не привычное «я люблю тебя». Это — «ты заставляешь меня чувствовать себя живым». И в этом мире, где смерть наступает на пятки и держит руку на горле, это сильнее любой поэзии. Юнги чувствует, как тело его плавится, становится мягче воска, колени подкашиваются. Он протягивает руку, запускает пальцы в ещё влажные волосы Хоупа, не толкая и не притягивая, просто держась за них, как за единственную опору. — Кто сверху? — хрипло спрашивает он, пытаясь вернуть контроль хотя бы словами. — Ты сегодня уложил меня на матах, — растягивая губы в улыбке, Хоуп приподнимается, его руки снова на бедрах Юнги, ведут его к кровати. — Теперь моя очередь уложить тебя здесь. По всем правилам. — Плевать на правила, — Юнги падает на матрас, подтягивая его за собой. — Просто не останавливайся. Дальше слова уже не требуются, его прижимают к матрасу тяжелым телом и снова целуют. Всё это буквально срывает крышу. Столкновение, трение, тихие, сдавленные звуки, вырывающиеся сквозь стиснутые зубы. Острые локти, впивающиеся в матрас. Пальцы, оставляющие синяки на бёдрах. Дыхание, сбитое в один грубый, прерывистый ритм. Они чувствуют друг друга не через нежные слова. Они чувствуют через боль в мышцах, через солоноватый вкус пота на губах, через абсолютное, животное знание движений другого тела. Это соединение глубже кожи, прочнее костей. На каком-то другом уровне, где совпадают дыхание и пульс, где души сходятся, притягиваются, сталкиваются и вспыхивают ярко, ослепительно. Этот взрыв похож на сокрушающий обвал, выжимающий весь воздух из груди. После наступает момент тишины, в котором слышно только их дыхание. Хоуп тяжело обрушивается рядом, его плечо прижимается к плечу Юнги, мокрое, горячее. Юнги поворачивает голову, синий глаз в полутьме похож на тусклую холодную точку, едва различимую. — «Жить», — повторяет он чужие слова. — Неплохой пункт назначения. В ответ он чувствует чужую ладонь на своей щеке и как в губы выдыхают тихое: — Мы будем жить.

***

После горячей ночи непривычно просыпаться одному в холодной постели. За спиной нет тепла, к которому Юнги привык за эти недели. Нет руки на талии, нет дыхания в шею. Панорамное окно уже переключилось на дневной режим, город за стеклом — солнечный, далёкий, свет ложится полосами через жалюзи. — Чёрт, — бормочет Юнги в пустоту. И подрывается с кровати, быстро одеваясь. В груди закипает злость на Хоупа за то, что не разбудил, ушёл, оставил его одного. Мог и поднять его хотя бы к завтраку. Когда он приходит в столовую, там уже ожидаемо тихо, как на вызженном после боя поле — столы пусты, от завтрака остался только запах кофе. Оттуда он сразу отправляется в спортзал уже с чётким намерением: если найдёт Хоупа, тот минимум лишится права быть верхним неделю. Максимум — зрения. Юнги сам лично выкорчует ему глаза ложкой, которой он вооружился в столовой. Хоуп ещё не знает, как опасен бывает Юнги. Но в спортзале так же пусто, даже Чонгук не маячит ни в одном углу, что уже подозрительно, и Тэхёна словно ветром сдуло. Ноги сами ведут его в цифровой лес. Под рёбрами злость разгорается ярче с каждым шагом. Ему что, устроили игры в прятки? В цифром лесу людей не много, в самом дальнем углу, как обычно, в тени преет дядя Рэй, почти сросшийся со своим валуном-креслом. В пальцах щёлкает мёртвая зажигалка. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Он смотрит на искусственное небо, которое сегодня лениво имитирует облака. А шрам на лице в свете экранов похож на трещину в фаянсе и, как всегда, криво ухмыляется за него самого. — Рэй, — Юнги останавливается рядом. — Ты не видел Хоупа? Мужчина медленно поднимает взгляд. Глаза задерживаются на лице Юнги, считывая напряжение в скулах, в складке у рта. — Видел. Ранним утром, за завтраком. Они вчетвером ушли почти сразу. — Вчетвером? — Юнги прищуривается. — Хоуп, Тэ, Чонгук и?.. — И здравый смысл в облике Намджуна, — философски кивает Рэй. — На вылазку пошли. Пожрали, нацепили железо и — марш. Думал, ты в курсе. Что-то внутри Юнги щёлкает. Злость, до этого горячая, становится вязкой, тяжёлой, мешается с переживаниями за жизни друзей и соулмейта. — Ушли. Без меня. Даже не сказав, — он падает в соседнее кресло и с силой бросает ложку на столик, та отскакивает звонко. — Прекрасно. Просто замечательно. — Не кипятись, — Рэй косится на него. — Скоро Рождество. Может, хотел тебе сюрприз сделать. Подарок там… тайна, всё такое. — Ну, теперь это не тайна, — сухо бросает Юнги. Рэй моргает медленно, явно осознавая, что сказал лишнее. — Вот чёрт. Я испортил сюрприз, — он хлопает себя по лбу. — Сам же подтверждаю статус местного болтуна. В этот момент раздается негромкий шлепок по его затылку, но Рэй лишь кряхтит, как будто ожидал этого. — Сколько раз говорил, — ворчит отец Иоанн, усаживаясь на "камень" рядом и перебирая в пальцах старые чётки, — не поминай его всуе. Рэй даже не возмущается. Только смешно вздыхает, как нашкодивший школьник, пойманный учителем. Сдержав насмешку, Юнги решается спросить: — Как вы можете до сих пор отмечать Рождество, когда мир буквально мёртв, как и бог? — обращается он к священнику. Обернувшись на Юнги, мужчина перестаёт перебирать чётки, пряча их в кармане брюк. — Возможно, мы сами его убили, — говорит он тихо. — Творение погубило своего создателя. Звучит как-то знакомо, правда? Хотя мы и не убивали Бога в буквальном смысле этого слова, но разве не является убийством сомневаться в его существовании, считать его выдумкой? Убийством в нашем сознании и душе, которая продолжает существовать только благодаря тому, во что мы больше не верим. Когда мы перестаём верить, он умирает сначала в нас. А за ним — и всё остальное. Юнги смотрит в псевдолес на стене. Там снег падает на цифровые ели в бесконечном, бесполезном цикле. Он ищет в этой искусственной идиллии хоть каплю смысла. — Людям нужно за что-то держаться, — продолжает Иоанн. — Если не за веру — то за традиции. Если не за Бога — то за память о том, кем мы были до того, как мир погиб. — Я не верю, — честно говорит Юнги. — Я знаю, — мягко улыбается Иоанн. — Но ты здесь. Значит, веришь хотя бы в людей. Юнги кивает с лёгкой улыбкой и молчит. Спорить бесполезно и без надобности. В словах священника есть своя, кривая правда. Цепляться за что угодно, лишь бы не смотреть в пустоту, что может оказаться их будущим. Выжившим действительно нужно это короткое, но такое важное для них отвлечение от конца этого мира. — Пора на обед, — сообщает Рэй и, хлопая по подлокотникам, поднимается с кресла. Но без шумных друзей за столом как-то неуютно. Даже Чимин молча ковыряется в своей порции, изредка поглядывая на приунывшего Юнги. Рэй и Иоанн разговаривают о чем-то своём и Юнги успевает съесть всего несколько ложек, когда дверь в столовую распахивается с грохотом. Кто-то влетает внутрь, запыхавшийся, с лицом, выбеленным паникой. — Выходцы вернулись! — кричит он. — Там кто-то ранен! Ложка звякает о край тарелки и Юнги поднимается на ноги мгновенно вместе с Чимином, сердце уже бьётся слишком громко, слишком быстро. Он влетает в помещение одной из палат медблока следом за Чимином и замирает на пороге. Взглядом фиксирует обрывки картины: Намджун, прислонившийся к стойке с белым, вытянутым лицом. Чонгук, стиснувший кулаки так, что костяшки побелели. Тэ, стоящий у изножья кушетки, — в его глазах такой чистый, незащищённый страх, что у Юнги внутри что-то обрывается ещё до того, как разум успевает всё осознать. Общий страх за жизнь их товарища отбелил им лица, обескровил. Никто даже не говорит ни слова. Юнги понимает, что на кушетке сидит Хоуп. Его кожаная куртка сброшена на пол, черная водолазка на плече разрезана и оттянута в сторону. Чимин, с руками в перчатках почти до самых локтей, быстрыми, точными движениями промывает рану. Хоуп шипит сквозь зубы, когда антисептик касается раны, но не жалуется. Только сжимает пальцы в кулак, мнёт ими простынь. Юнги делает шаг. Потом ещё один. Из-за спины врача не может нормально разглядеть своего соулмейта. Медленно он заглядывает через плечо Чимина — и до последнего надеется, что это просто порез, просто случайное ранение. Но когда Чимин промывает рану и убирает ватный тампон, надежда умирает, разбиваясь в щепки. На плече Хоупа виднеются рваные края кожи. Чёткий, полукруглый отпечаток челюстей. Укус. Резко всё пространство для Юнги сокращается до этого клочка повреждённой плоти. Звуки приглушаются, будто его голову окунули в воду. Он слышит только свист собственного дыхания в ушах и навязчивый, гулкий стук сердца. Нет. Нет. Нет. Хоуп не может быть заражён. Это не может закончиться так тупо, так жестоко, так быстро. Не может быть. Мелкая, неконтролируемая дрожь поднимается от коленей, сотрясает живот, сковывает челюсть. Ноги становятся ватными, чужими. Он делает шаг назад, спиной натыкается на косяк двери. Ещё мгновение — и он рухнет. Но за пару шагов к нему подскакивает Тэ, сильные пальцы впиваются в его локти, резко, почти болезненно, удерживая на ногах. — Юнги… — шепчет он с пробивающейся дрожью в голосе. На небольшой шум Хоуп поворачивает голову через плечо. Заметно, как проступившие капельки пота скатываются по его виску. Лицо тоже бледное, под глазами залеглили тени, но во взгляде, когда он находит глаза Юнги, только горькая вина. — Юнги? Чёрт… Малыш, прости… Он пытается приподняться, но рука Чимина, давящая на здоровое плечо, грубо возвращает его на место. Вторая рука врача прижимает к ране временную, пропитанную антисептиком повязку и белая ткань мгновенно проступает алым. — Я… я обработал рану, — бормочет Чимин, запинаясь. Он старается не смотреть Юнги в лицо, но по нему заметно, как сильно он нервничает и напуган. — Но… это укус. Я не знаю… сколько у тебя времени. Возможно, часов… — Оставьте их, — тихо говорит Намджун и настойчиво выталкивает Чонгука к выходу. — Дайте им время поговорить. Друзья выходят за дверь с неохотой, оборачиваются на Хоупа, пока дверь окончательно не закрывается, отрезая соулмейтов от остального мира. Хоуп медленно, осторожно поднимается на ноги. Делает шаг, другой. Подходит. От него пахнет кровью, порохом и любимым, глубоким, хвойным запахом, который для Юнги и есть запах жизни. Хоуп обнимает его нежно, несмело. Прижимается губами к изгибу шеи, потом под ухом, теплое дыхание обжигает. — Прости, — шепчет он прямо в кожу. — Я должен был предупредить… Юнги молчит секунду, потом его тело срывается с места. Он отталкивает Хоупа, с силой, от которой тот отшатывается, и бьёт его кулаком в грудь. Раз. Ещё раз, вкладывая в удары всё своё отчаяние. — Какого чёрта ты творишь?! — крик срывается на хриплый, надорванный вопль, выворачивающий горло наизнанку, глаза мгновенно наполняются слезами. Те горячие, заливают всё, искажая зрение. — Прости, мой хороший, — Хоуп снова наступает, ловит его запястья, легко сминает попытки вырваться, не даёт ударить снова. — Я должен был сказать. Но ты так крепко спал… я не смог разбудить такую милую кошачью мордочку. — Идиот! Придурок, чтоб тебя! Ненавижу! — Юнги бьётся в его руках, но это уже не борьба, а конвульсии, истерика отчаяния. — Ненавижу, блядь! — Тише, котёнок, — Хоуп прижимает его к себе, обездвиживая, и губы находят висок Юнги. Мягкие поцелуи пунктиром ложатся на солёную кожу. — Я знаю. Знаю, что любишь. Так же, как я тебя. А ведь я так хотел удивить тебя… принести подарок. И всё испортил. Юнги вдруг обмякает. Вся ярость вытекает из него одним мгновенным, горьким потоком. Он обвисает на этих руках, цепляется за его талию, впивается лицом в неповреждённое плечо. Слёзы сами текут рекой тихо, беззвучно, пропитывая ткань. Он дрожит, каждое всхлипывание отдаётся судорогой по всему телу. Хочется вжаться в своего соулмейта сильнее, вдавить его в себя, впитать, срастись костями, не дать реальности отобрать то, что так ему дорого. — Но твой подарок я всё-таки донёс, — тихо говорит Хоуп поверх его головы. — На хрен твои подарки! — голос Юнги приглушён тканью, сдавлен. — Ты заражён. Ты… ты умрёшь. Станешь одним из них. Понимаешь? — Понимаю, — спокойно отвечает Хоуп. — Именно поэтому я не хочу тратить время на ругань. Я хочу провести его с тобой. Говорить тебе, как сильно я тебя люблю. Пока ещё могу. Юнги стискивает его ещё крепче, пальцы впиваются в спину, будто пытаясь нащупать под кожей рёбра, сердце, душу. Сам дрожит, захлёбывается плачем. Как жить дальше, если Хоуп исчезнет? Для него это будет конец. Настоящий. И апокалипсис за стенами вдруг кажется чем-то второстепенным, мелким, почти фоновым. И тогда, сквозь солёную пелену в горле и ледяной ужас в груди, проступает другая мысль. Однажды он клялся себе больше никогда не переступать порог лаборатории. Но, видимо, придётся нарушить эту клятву, потому что сейчас это единственная точка опоры в его рушащемся мире. Потому что он не отпустит своего соулмейта. И никогда не простит себе, если даже не попробует его спасти. Он отрывается от чужого плеча, поднимает лицо. Глаза заплывшие, красные, но синий — тот самый, чужеродный, подаренный вирусом — горит холодным, решительным огнём. — Нет, — хрипит Юнги. — Я всё исправлю. Он смотрит на укус, на уже проступающую сквозь повязку красноту, и возвращает твёрдость своему голосу: — Ты не умрёшь. Потому что я не позволю. А для этого… мне придётся изучить сыворотку Эрики из моей крови. Хоуп хмурится, пытаясь прочитать его лицо. — Юнги, нет. Я не буду колоть себе эту дрянь. Неизвестно, какого монстра она может из меня сделать. Я не хочу превратиться в какого-нибудь лизуна... — Ты не понимаешь, — перебивает Юнги, — я могу попробовать создать антивирус. Могу спасти тебя. Ты будешь жить, слышишь? Всё будет хорошо. Он отпускает соулмейта и делает шаг назад, тот выглядит слегка ошарашенным и, кажется, совсем не понимающим, что именно имеет ввиду Юнги. — Ты хотел подарить мне праздник, — говорит Юнги, и уголок его рта дёргается в подобии улыбки, лишённой всякой радости. — А я подарю тебе жизнь. Возможно, будет больно. Возможно, ты возненавидишь меня. Но будешь жить. Он разворачивается и идёт к выходу, не оглядываясь и оставляя Хоупа с новой, незнакомой дрожью в груди — уже не от инфекции, а от ледяной решимости в глазах того, кого он только что держал в объятиях. В коридоре, за пределами палаты, Юнги отыскивает взглядом Чимина. Тот стоит, прислонившись к стене, его плечи сгорблены, пальцы теребят край халата. Глаза красные, влажные. Он смотрит в пол, избегая встречных взглядов. И не только он — все. У всех жалость и скорбь сидят на лицах масками. — Чимин, — зовёт Юнги. — Мне нужен ноутбук Эрики. И доступ в её основную лабораторию. Ту, где она работала с моими образцами. Чимин медленно поднимает голову, моргая, словно пытаясь понять язык, на котором с ним говорят. — Зачем… Зачем тебе? Она же… — Все вопросы позже, птенчик, — перебивает Юнги. В его взгляде нет места для вопросов. — Веди меня. Парень в белом халате замирает на секунду, изучая его белое как полотно лицо, где только синий глаз горит неестественно ярко. Он беззвучно выдыхает и кивает, одним движением сбрасывая оцепенение. — Хорошо. Идём. Они идут по коридорам, и к ним молча, не сговариваясь, присоединяются остальные. Хоуп, накинувший на плечи куртку, чтобы скрыть повязку, шагает сразу за Юнги. Его лицо напряжено, брови хмуро сведены, но в глазах просвечивает невероятное доверие. Куча вопросов ощутимо повисает в воздухе, но, видя слишком сосредоточенное лицо соулмейта Хоупа, никто не решается их озвучить. Помещение, куда они входят, почти ничем не отличается от прошлого места работы Юнги. Такой же холодный белый свет, блестящие поверхности из нержавеющей стали, тихое гудение морозильных камер, где хранятся образцы. На центральном столе, рядом с микроскопом и пробирками, лежит закрытый ноутбук. — Гук, Тэ, — Юнги оборачивается. — Освободите место вон там, и принесите кушетку. Желательно с ремнями. Чонгук хмурится. — На всякий случай? — пробует пошутить он, но выходит криво. — На всякий, — сухо кивает Юнги. Пока они двигают пустые столы и громоздкое оборудование, Юнги включает ноутбук, экран озаряет его лицо синевой. Он находит мессенджер с логотипом «Амбреллы» — красно-белого зонтика. Открывает зашифрованные вкладки, листает отчёты, схемы, формулы. Его глаза бегают по строкам кода и химическим уравнениям, даже зрачки сузились до точки. — Может, ты всё же расскажешь, что задумал? — голос Хоупа звучит прямо за его спиной. Но Юнги не оборачивается. Берёт со стола чистый лист бумаги, чёрную ручку. — Я же сказал, — спокойно отвечает он. — Хочу создать антивирус. Или сделать из тебя такого же монстра, как я. Пока не определился, — он начинает выписывать формулы, знаки складываются в стройные, пугающие ряды — химические элементы, связи, стрелки, пометки на полях. — Успокаивает, — хмыкает Хоуп. — Я стараюсь быть честным, — Юнги чертит ещё одну формулу. — Но откуда ты… — Намджун делает шаг вперёд, его инженерный ум не может смириться с непониманием процесса. Перо ручки на секунду замирает. Юнги закрывает глаза и глубоко, почти судорожно вдыхает неожиданно кажущийся ледяным воздух в лаборатории. — Когда-то я работал вирусологом, — говорит он в стол. — В «Амбрелле». Младшим специалистом по ретровирусам. В комнате становится слишком тихо. Он чувствует, как взгляды, до этого осторожные, любопытные, становятся тяжёлыми, колючими. Он чувствует их на своей спине, на затылке впивающимися иглами. Он ждёт. Ждёт отвращения, страха, обвинения. — Прежде чем вы решите вышвырнуть меня за ворота комплекса, — продолжает он, всё ещё не поворачиваясь, — сразу скажу в своё оправдание: я не знал, чем занимается корпорация на самом деле. Я просто пришёл туда работать. Через месяца два по чистой случайности наткнулся на отчёт по программе «Немезида». По испытаниям на… добровольцах. Уволился в тот же день и дал себе клятву больше никогда к этому не возвращаться. Он с силой нажимает на ручку, оставляя на бумаге глубокую борозду. — Но в задницу клятвы, когда на кону половина твоей души. В этот момент он чувствует движение за спиной. Тёплые пальцы ложатся ему на плечи. Следом губы мягко оставляют поцелуй на макушке и тихо, так, что слышит только Юнги, в шевелюру вплетается шёпот: — Люблю тебя. Юнги замирает. Всё его тело, до этого натянутое как тетива, на мгновение обмякает под этим прикосновением, под этими словами. Он медленно поворачивается на стуле. Его разноцветные глаза находят тёмные, серьёзные глаза Хоупа. И какое же облегчение он испытывает, когда не находит в них ни ужаса, ни осуждения. Он поднимает руку, касается ладонью щеки Хоупа, чувствуя под пальцами лёгкую щетину, тепло живой кожи. — Я тебя тоже, — говорит Юнги. — Всё будет хорошо. Он отпускает его, разворачивается обратно к ноутбуку и исписанному листу. Его поза меняется — спина выпрямляется, плечи расправляются. Он — единственный человек в этих стенах, который знает, как вести войну с невидимым врагом. И он только что объявил ей начало. Совершенно незаметно время растворяется в формулах и цифрах пока Юнги сидит, снова сгорбившись над ноутбуком, листает вкладки, сопоставляет данные, вычленяет закономерности. Помощник в виде Чимина молча помогает, аккуратно собирая образцы крови — ампулы с тёмной кровью Хоупа и более светлой, почти обычной, кровью Юнги. Остальные на это время расходятся привести себя в порядок, поесть, перевести дух после вылазки, а Хоупу удаётся немного поспать. Но из сна его вырывает жгучая боль в плече, он шипит, стиснув зубы, пытаясь найти положение, в котором жжёт меньше. Тут же стул на колёсиках скользит по полу почти бесшумно. Юнги подкатывается к кушетке через добрую половину лаборатории. — Эй, — говорит негромко, уже отодвигая край куртки. — Спокойно. Под повязкой уже не скрываются чёрные, исходящие от эпицентра раны, похожие на корни деревьев, линии. Они неумолимо ползут вверх, к шее, и вниз, к спине. Кожа вокруг не просто красная — она отливает синевато-багровым. Юнги чувствует, как внутри больно сжимается сердце, но лицо остаётся собранным. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, стараясь звучать ровно. — Ничего, — хрипло отвечает Хоуп, пытаясь уловить его взгляд. — Рукой шевелить больно. И… горит изнутри. — Я тут подумал, — Юнги откатывается к столу, берёт в руки одну из ампул с прозрачной жидкостью и возвращается. — Мы знаем, что при обычном укусе вирус расходится меньше чем за сутки. А Джеб после сыворотки продержался тридцать семь часов. Если мы введём её тебе… это может дать нам время. Не остановит, но замедлит вирус. Хоуп смотрит на него так, будто других вариантов и не существует, взгляд открытый, спокойный, до невозможности доверчивый. И от этого у Юнги внутри всё болезненно сводит. — Я согласен на всё, — говорит Хоуп. — На что угодно, лишь бы времени с тобой было больше. — Ты мне доверяешь? — тихо уточняет Юнги. — Абсолютно, — без паузы кивает Хоуп. — Тогда… всё будет хорошо. Он вводит сыворотку внутривенно, наблюдая за лицом Хоупа. Тот лишь напрягает челюсть, но не издаёт ни звука. После, Юнги обрабатывает место укола и наклоняется ближе, приближает своё лицо к лицу Хоупа так, что их лбы соприкасаются, а носы почти касаются друг друга. Они дышат одним воздухом — выдох одного становится вдохом другого. В этой близости, в этом обмене дыханием, есть что-то отчаянное. В животе у Юнги от тревоги все органы болезненно сводит. Ощущение, будто его последнее, хрупкое счастье сейчас вырвут из рук, утащат в темноту. Но Юнги своё счастье готов голыми руками выдирать из зубастой пасти смерти. Он приникает губами к губам Хоупа. Хочется, чтоб поцелуй этот стал пластырем на разрывающемся сейчас в панике сердце, но это скорее подорожник, приложенный к огнестрельному — бесполезно. Потому что им чертовски страшно. Страшно потерять своего соулмейта. — Так что за подарок ты всё-таки принёс мне, герой? — отстранившись, спрашивает Юнги. — Ты же сам сказал — на хрен подарки. — Мне просто любопытно, — Юнги щурится на него. — Из-за какого такого сокровища ты решил тайком смыться на поверхность без меня. Хоуп тихо фыркает, и его пальцы, горячие на ощупь, находят ладонь Юнги, начинают водить по ней большим пальцем. — Я попросил Тэ принести его после столовой. Думал, вручу тебе при всех за праздничным ужином, как полный романтик-идиот. — Надеюсь, это не плюшевая игрушка в виде какого-нибудь кота, — фыркает Юнги, поднимая бровь. — Мария-Антуанетта у меня очень ревнивая. Она смотрит осуждающе, когда я не ночую в своей комнате. Хоуп слабо улыбается, поворачиваясь на бок, чтобы лучше видеть его. — Всегда хотел спросить… Почему именно Мария-Антуанетта? — Да чёрт её знает, — Юнги отводит взгляд, делая вид, что изучает белоснежный потолок. — Запоминающееся имя. Первое, что в голову пришло. Эй, какого хрена ты смеёшься? — он легонько тыкает его пальцем в плечо рядом с раной. Тот крякает, подавив смешок, и лицо его на мгновение искажает гримаса боли. — Я думал, в этом есть какой-то глубокий смысл. Драма. Символизм. — В тот момент мне было не до смыслов, — пожимает плечами Юнги. — Там, на поверхности, смыслы кончились где-то между первым и вторым годом выживания. А когда кажется, что ты последний человек на земле, нужен кто-то, с кем можно поговорить. А с самим собой болтать как-то… стрёмно. Окончательно кажешься себе поехавшим психом. — Но по факту ты и говорил сам с собой. — Иди ты, — фыркает Юнги. — Это другое. Окажись ты на моём месте, ещё не известно, какого беса придумал бы. — На твоём месте я бы выбрал ему имя покороче, — улыбается Хоуп. — Ну как вы тут, пациенты? — прерывает их голос стоящего в дверном проёме Тэ. Он слишком очевидно что-то прячет за спиной и сдерживает улыбку. Юнги мгновенно соскакивает со стула и направляется к нему, протянув руку ладонью вверх. — Это моё. — Эй, а волшебное слово? — поддевает его Тэ, явно наслаждаясь моментом. — Быстро. — Я хотел «мяу», но ладно. И это сойдёт, — ухмыляется Тэхён и вытаскивает из-за спины акустическую гитару. Не обломок, не ржавую железяку, а настоящую гитару. Корпус из тёмного дерева, полированный, хоть и в мелких царапинах. Струны, все шесть, целы. Юнги замирает на секунду. Потом медленно, почти благоговейно, принимает её. Пальцы обводят изгиб деки, касаются колков, легонько проводят по струнам, извлекая тихий, дребезжащий аккорд. В глазах вдруг появляется влажный, непривычный блеск. Наблюдающий с кушетки Хоуп улыбается глупо, тепло, по-детски. — Тэ рассказал, как ты однажды, хорошо так приняв на грудь первочка, почти ревел, что в нашем цифровом лесу не хватает живого звука. Что хотел бы бренчать на гитаре, пока Чонгук завывает свои серенады, — говорит он. У Юнги в глазах копятся слезинки. Он даже не помнит, когда успел это ляпнуть. Возможно, в одном из тех редких, ужасно уязвимых моментов, которые он допускал только рядом с Тэ. Ему не стыдно, ему от этого почему-то особенно тепло. — Мудак, — шепчет он, прижимая гитару к груди. — Что? Почему? Мне нельзя было это рассказывать? — беспокоится Тэхён. — Да не ты, — Юнги кивает в сторону Хоупа, не отрывая взгляда от инструмента. — А он. Я бы и сам себе гитару добыл, если б это было не так чертовски проблематично. Ты из-за неё под зубы подставился? — Так… случайно вышло, — Хоуп виновато опускает голову, но в его голосе слышится странное облегчение. — Ну точно, мудак. Юнги осторожно прислоняет гитару к стене и возвращается к кушетке. Он снова обнимает Хоупа, на этот раз осторожно, стараясь не задеть рану. Тот всё равно шипит от боли, но его руки — одна сильная, другая ослабевшая — тоже обвивают Юнги. — Спасибо, — шепчет в шею, утыкаясь туда маленьким носом. Где-то в подсознании понимая, что если он не сможет Хоупа спасти, то и гитару в руки взять больше не сможет. — Надеюсь, однажды я услышу твою музыку в нашем лесу, — отвечают ему на ухо. И в этот момент Юнги понимает: за это он будет бороться до последнего.

***

Время, которое они украли у вируса, оказалось песком, утекающим сквозь пальцы с жестокой скоростью. Часы, которые Юнги выторговал сывороткой Эрики, сгорают. Антивирус — не волшебная панацея и не красивая формула из учебника. Это часы перебора гипотез, попытка собрать из обломков хоть что-то рабочее: антитела из собственной крови, сыворотка-предшественник, ингибиторы репликации, стабилизаторы, которые должны не дать вирусу разорвать клетки раньше времени. Он крутит пробирки в центрифуге, выжимая плазму, отделяя фракции, смешивает, снова разделяет. Пальцы дрожат — не от усталости, а от страха ошибиться с дозировкой. Здесь нет права на «чуть-чуть не так». Один неверный расчёт концентрации, одна ошибка в pH буферного раствора — и всё превратится в яд или пустышку. Он боится. Боится ошибиться. Боится опоздать. Их украденное время истекает. Хоуп на кушетке — уже не тот человек, что смеялся над ним несколько часов назад. Лицо его восковое, почти прозрачное на белой простыне. Губы с синюшным оттенком. По всему телу, словно грязные тени, расползаются крошечные подкожные кровоизлияния. Пот стекает с его висков от жара и от титанического, внутреннего напряжения, будто всё его существо пытается сдержать чудовище, рвущееся наружу, — и проигрывает. — Помнишь нашу первую вылазку? — хрипло тянет он, и Юнги замечает, как трудно ему разговаривать. — Ты тогда обещал бросить меня умирать. Так вот… ты ещё можешь сдержать обещание. — Не неси чушь, — отрезает Юнги, не отрывая взгляда от таймера центрифуги. Аппарат гудит, разделяя компоненты. — Всё будет хорошо, — повторяет он уже, наверно, в шестнадцатый раз, — Слышишь? В конце концов, всё будет хорошо. — Что-то мне… не очень хорошо, — выдавливает Хоуп, и в этих словах слышится горькая, тёмная ирония. — Потому что это ещё не конец. Потерпи, — Юнги бросает взгляд на дисплей центрифуги — таймер мигает, отсчитывая последние секунды. — Сейчас. Почти готово. Таймер издаёт резкий, пронзительный писк. Юнги дергается, как от удара током. Он выхватывает из центрифуги ампулу. Внутри — мутноватая жёлтая жидкость. Совсем не триумф науки. Скорее отчаянная ставка. Он набирает её в шприц, пузырьков воздуха нет. — Это должно помочь, — говорит он, вводя иглу в вену на руке Хоупа. Остаётся рядом, в попытке успокоить гладит его по волосам, мокрым от пота. Ладонь чувствует мелкую, неконтролируемую дрожь, бегущую под кожей по всему телу, лихорадка бьёт волнами. Юнги самому не помешало бы сейчас успокоительное. — Знаешь… — шепчет Хоуп, его взгляд уже плохо фокусируется на Юнги, — умереть, так и не испытав того, что я чувствую к тебе, было бы обидно. Я рад, что нашёл тебя... Даже после конца света, — он пытается слабо улыбнуться, эта улыбка режет хуже тупого ножа, потому что в ней больше нет ни солнца, ни тепла. — Чувствую себя отсверкавшим фейерверком... но, по крайней мере, я сверкал. Утекающая из голоса жизнь заставляет слёзы наворачиваться на глаза, они размывают картинку. Остаётся только сжимать в ладонях холодные пальцы и глотать вставший поперёк горла ком. — Нет! — Юнги срывается, ломается. — Не смей! Не смей так со мной прощаться! Ты поправишься! Слышишь?! Сейчас подействует, и всё… всё будет… — Мы обязательно… будем жить, — выдыхает Хоуп. И это его последние членораздельные слова. Тело на кушетке вдруг выгибается неестественной дугой. Худощавые пальцы впиваются в матрас. У него начинаются конвульсии — жестокие, волнообразные, натягивающие мышцы и сухожилия. Кожаные ремни, предусмотрительно пристегнутые Тэхёном, натягиваются, скрипят, сдерживая эту бьющуюся в припадке плоть. Звук, который издаёт Хоуп, уже не человеческий. Юнги замирает, парализованный ужасом. Слёзы текут по его лицу горячими ручьями. Он не может смотреть, но не может и отвести взгляд. Где-то за спиной дверь с силой распахивается. Кто-то врывается внутрь. Сильные руки хватают Юнги за плечи, оттаскивают от кушетки. Это Тэ. Чей-то другой силуэт — Чонгук? Намджун? — бросается к ложу, прижимая дергающиеся конечности. Начинается полный хаос из криков, команд, но всё это доносится до Юнги как сквозь толстое стекло. И вдруг — тишина. Конвульсии прекращаются так же резко, как и начались. Тело на кушетке обмякает. Все застывают, отступая на шаг. Дышать в этой тишине невыносимо. Проходит примерно минута. Для Юнги — целая вечность. Веки Хоупа резко открываются. Юнги, всё ещё зажатый в руках Тэ, замирает, перестаёт дышать. Сердце в его груди бьётся так, что, кажется, расколет рёбра. И в ту же секунду он чувствует это. Физически, на клеточном уровне, как обрываются невидимые нити. Как каналы, ещё секунду назад полные шумящей, тёплой жизнью, внезапно захлёбываются пустотой. Открытые глаза Хоупа находят Юнги, но они затянуты мёртвой мутной плёнкой. В них нет ничего. Ни узнавания, ни боли, ни любви. Только плоское, голодное отражение падающего света. Тело снова дёргается. Но теперь это не судороги. Это целенаправленное, мощное движение, оно почти рвёт ремни в попытке вырваться, наброситься, впиться. Челюсти смыкаются в воздухе с глухим щелчком, вытягиваясь к ближайшей плоти — к руке Чимина, застывшей в полуметре. Снова крики. Резкие движения. Кто-то тяжело дышит. Юнги не видит подробностей. Его мир рушится куда-то внутрь, проваливается в бездонный колодец. Он падает на колени, и в его груди разверзается дыра. Холодная, безвоздушная, бесконечно поглощающая пустота. Он не смог. У него не получилось. Его резко поднимают. Ведут куда-то на ватных, не своих ногах. Снаружи коридорные стены давят со всех сторон, сжимая грудную клетку многотонной плитой. Воздуха нет. В лёгких только остаточные капли любимой морозной хвои жгут альвеолы. Ноги сами несут его наверх. На «крышу». За глотком кислорода. Вечер здесь удивительно тихий. Ни стонущих криков заражённых вдали, ни свиста ветра в ушах, не слышно даже собственной циркуляции крови. Только тишина. Даже сердце замерло в груди, пытаясь услышать хоть к какие-то звуки. Но ничего нет. Так звучит смерть. Смерть не тела, а души, которую забрал с собой его соулмейт. Юнги жив, но в нём мертво самое главное. Главное в нём — сожрано. С мясом, с костями, с нервными окончаниями. Теперь он обречён жить в тени любви, которая не просто ушла, а оставила безразмерные кровоточащие дыры. Их связь была создана вселенной. Космосом. Кем-то свыше. Чьим-то мёртвым, насмешливым богом. И дана была всего одна жизнь, чтобы найти друг друга и прожить вместе каких-то, до безбожного жалких, несколько месяцев. Чёртов вирус снова забрал его смысл. Он успевает сделать один последний, глубокий вдох тяжёлого, безвкусного воздуха. И тогда в глазах вспыхивает яркая, ослепляющая, белая вспышка — не боль, не свет, а абсолютное отсутствие всего. Исчезает ощущение земли под ногами. Остаётся только падение. В беззвучный вакуум. Внутрь себя. В ничто.