Ошибка и Случай

      «Если хочешь достать что-то дорогое, качественное и по сходной цене, спроси нереида», — известное в Зауне выражение, за последний десяток лет превратившееся в закон. Платье с демасским кружевом? Наливной виноград из городов Прибрежья? Оббитая бархатом мебель, серебряная посуда, расписные куклы на шарнирах, аптечный набор — все, что перевозят на судах дальнего плавания или в сумах бесконечных караванов? Только шепни — нереид достанет. Сдерет три шкуры, но достанет. А уж если нереид считает тебя другом, то можешь рассчитывать на хорошую скидку. Своих народ кочевников не забывает — и не даст забыть, в каком ты почете. Вандер понимает, что они делают это только потому, что он «близкий друг» Силко, потому что покрывает шулерство его отца и незаконные делишки его народа. Но все равно краснеет, когда дядя Арли, подмигивая, стучит по крышке стола со словами:       — Настоящий цельный дуб из Фьорда. Мастер покрыл его особым лаком — прекрасное снадобье, на много лет хватит. Посмотри на оформление. Строгое, сдержанное, как Силли любит. Добрый подарок.       — Добрый, — кивает Вандер.       И показывает дяде мешок за барной стойкой. На него тут же изливается целый поток душевной нежности: его называют «благодетелем», «умным мальчиком», «сыночком». Нереиды всех так называют, но Вандеру все равно приятно. Он любит этих пройдох необъяснимо нежной любовью, как дворовых котов. Молодые нереиды помогают занести мебель наверх: стол, несколько стульев, парочку тумбочек, диван в чехле. «Мелочевку» Вандер переносит в подвал сам. В «мелочевку» входят: плошки и горшки для цветов, плафоны для ламп, сами лампы, картины, плакаты, шторы, занавески, драпировки, пять ковров, три набора постельного белья, ящик со столовым серебром и еще куча других вещей. Вечером Силко придет, чтобы все просмотреть.       В помощь Вандеру подвязываются Коннол и Клэгг. Последний, отдуваясь под мешком с чехлами для мебели, шипит:       — Холера! Сколько барахла…       — Это за два года, — сдувая потный локон со лба, объясняет Вандер. — Только дошло.       — И что, все оплачено? — спрашивает Клэгг, блестя глазами.       — Да, — коротко отвечает Вандер.       «Где деньгами, где одолжениями», — не добавляет он. Коннол молча ставит ящик с посудой на одну из полок и поднимается обратно в бар. Кричит оттуда:       — Вандер, они уходят!       Отодвинув ящик с сюрпризом для Силко подальше в темноту, Вандер спешит наверх. Нереиды, потные и расслабленные, стоят около барной стойки и по кругу передают самокрутку. Дядя Арли сидит на высоком стуле, поджав заскорузлые ноги, и посасывает трубочку. Им пора уходить, оплата выдана вперед, но Вандер не может отпустить их без неизменного: «Угощаю!» Ему до странности хорошо, когда кочевники расплываются в улыбках, а их темные глаза по-кошачьи блестят. Так что он достает дорогие вещи из дальних закромов, часть разливает прямо здесь, часть нереи забирают с собой. На выходе они хлопают его по плечу, обнимают, смеются. Дядя Арли мокро, звонко целует в щеку. Малатеста, гибкий загорелый красавец с густыми рыжеватыми волосами и кошачьими манерами, прикладывает три пальца к губам, а потом к сердцу со словами: «Лучшие пожелания госпоже Удаче». Коннол провожает его взглядом, а потом смотрит на Вандер и говорит:       — Миротворцы усилили бдительность. Пилтовер недоволен уровнем нелегально ввозимых товаров…       — Так мы его исправим, — задорно хохочет Клэгг. — Хошь вверх, хошь вниз.       — …из-за чего к нам пришлют свежую кровь. Молодых ребят, которые только вернулись с войны.       — Когда ж они, сука, закончатся? — сплевывает Клэгг.       — Скоро, — говорит Коннол. — Война подходит к концу.       — Ты говоришь это так, как будто это что-то плохое, — с улыбкой замечает Вандер.       Коннол молча смотрит на него. Вандера слегка знобит, и улыбка сходит с его лица. Клэгг нюхает початую темно-вишневую бутылку, облизывается и спрашивает:       — Дружище, а еще нет?       Вандер вынужден откупорить «еще», но бросает, что «это последняя». Он не лжет: его подвал опустошен. Хорошо, что скоро лето, «горячий» сезон — новые поставки, приток клиентов: вложения должны отбиться. Кроме того, Клэгг родственник, хоть и очень, очень дальний. Нереи никогда не забывают свою кровь. Заунитам стоит этому поучиться. Вандер спрашивает:       — Как дела в шахтах?       — Тухло, — морщится Клэгг. — Норма все выше, зарплаты все ниже. Карл набрал желторотых и гребет прибыль лопатой.       — Он обкрадывает детей? — хмурится Вандер.       — Почему же? — фыркает Клэгг. — Все по закону. Контракт простой и четкий, как удар перчаткой по затылку. Твои, кста, при тебе?       — Да, — говорит Вандер, покосившись на стену за автоматом.       — Убери, — серьезно советует Клэгг. — Увидят — потребуют обратно. Вместе с каской, курткой, башмаками и, наверно, трусами. Все это теперь — собственность компании.       Вандер мрачно переглядывается с Коннолом. Клэгг косится на них и, ткнув Эла кулаком в плечо, спрашивает:       — Прямо как в армии, да, брат?       — Нет, — отвечает Коннол. — В армии совсем не так.       И без того невеселая беседа становится унылой. Клэгг хмуро разглядывает коньяк в кружке. Вандер, подумав, идет прятать шахтерские перчатки — тяжелые, стальные, прекрасно подогнанные под его руку — в сейф наверху. Лестница поскрипывает под его весом. По-хорошему, им нужна не мебель, а ремонт, но на такое они смогут решиться лет через десять. «Если будем живы». Спрятав перчатки в сейф и закрыв на ключ, Вандер обращает внимание на стол: высокий («под ним можно свободно вытянуть ноги»), крепкий («на него можно положить сразу кучу вещей»), гладкий, почти шелковистый на ощупь. «Уложу сюда Силко, — игриво думает Вандер. И добавляет со вздохом: — Если поймаю». На обратном пути лестница скрипит еще громче. Клэгг вскидывает голову и, криво ухмыляясь, спрашивает:       — Тебе работник не нужен?       — Нужен, — отвечает Вандер. — А что?       — Сеструха ищет подработку, — говорит Клэгг и сально ухмыляется. — Кто-то надул ей живот, и ресторатор вытурил ее с работы. Она разродилась, но обратно ее не приняли — Шерман нашел новенькую.       «Урод», — думает Вандер, а вслух говорит:       — Что она умеет?       — Ничего, — хохочет Клэгг. — У нее руки из жопы. Ее не выгоняли, потому что от нее не было проблем. Потом они появились и, сам знаешь, как оно бывает. Бизнес.       Он делает непонятный жест пальцами и достает самокрутку со спичками.       — А! Промокли падлы, — ворчит Клэгг. — Не дадите огоньку, парни?       Коннол сухо бросает: «Нету». Вандер косится на него и молча достает сухие спички из-под стойки. Попутно спрашивает:       — Тебе разве не пора к Лоле? Уже четверть восьмого.       — Джаннины сиськи! — выплевывает Клэгг, туша едва зажженную сигарету о стойку. — А я с вами тут ля-ля! Ну все, народ. Не болейте. Спасибо за коньяк, Ван. Свидимся, если что, лады? И ты это, подумай насчет Элли. Она криворукая, но хорошая. Жалко девку.       Кузен уходит, унося с собой душок сала, перегара и дешевого табака. Вандер открывает окна, вытирает стойку и наливает себе пива. Коннол достает из-за пазухи сигареты — ноксианские, дорогие — и зажигалку. Прикуривает две и одну отдает Вану со словами:       — Уродец.       — Семью не выбирают, — ворчит Вандер и продолжает задумчиво: — Надо подумать насчет Элли. В какой ресторации она работала?       — В «Алехандро», — говорит Коннол и объясняет, когда Вандер удивленно смотрит на него: — Мы там обедали с Филь. Элли живет через три дома от нас, на съемной квартире. Вкусно готовит, прекрасно стирает. Бери ее, Ван. Не пожалеешь.       — А ее ребенок? — негромко спрашивает Вандер. — Сколько ему?       — Четыре года, — отвечает Коннол. — Мальчик. Крупный, курносый. Вылитый мистер Вейнс.       Вандер давится пивом и бьет себя по груди, пытаясь откашляться. Коннол, мягко усмехнувшись, замечает:       — Забавно: у вашей семьи абсолютно простая внешность, но спутать вас с другими семьями невозможно. Благородная порода.       — Иди ты, — кряхтит Вандер. — Люди как люди. Неуклюжие дылды.       — Как твои предки работали в шахтах? — улыбается Коннол.       — Скрючившись втрое, — хмыкает Вандер, почесывая шею. — А твои все еще… торгуют?       — Формально — да, — отвечает Коннол и поджимает губы. — Фактически — нет. Я оплачиваю счета и покрываю расходы. Когда отец умрет, заставлю мать закрыть ларек.       Голос друга звучит так сухо и обыденно, что Вандеру становится не по себе. Покряхтев, он интересуется:       — А она захочет?       — У нее нет выбора, — пожимает плечами Коннол. — У них обоих его нет. Папаша держится на чистом упрямстве. Глупо, но я уважаю это. Сам понимаешь.       — Понимаю, — хмуро говорит Вандер.       Отец тоже упирался до тех пор, пока акции стали стоит чуть ли не дешевле бумаги, на которой печатались. Вандер наотрез отказывался оплачивать издержки, и сейчас его это мучило. Он не мог ничего сделать, он должен был сохранить в семье последние деньги. Силко говорил ему это, он сам говорил себе это. А потом вспоминал осунувшееся, желтоватое, заросшее лицо отца с красными усталыми глазами, и на душе становилось невыносимо паршиво. Как будто он ограбил ребенка. «Чем я, в таком случае, лучше Клэгга? Карла? Шермана?» Отпив пива, Вандер интересуется:       — Тебе не урезали пенсию? Я слышал что-то такое от… знакомого.       — У меня дети, — говорит Коннол. — За них полагается надбавка. Если бы я остался в Ноксии, то мне бы еще дали кусок земли.       — Серьезно? — изумляется Вандер. Ни Эл, ни Филь ни разу об этом не говорили. — Почему же ты не остался?       — Потому что я не ноксианец, — объясняет Коннол. — Ноксия распределяет землю, «добрую-угожую», по спискам, который составляет комитет и утверждает сенат. В комитете сидят народные вожди, в сенате — патрицианская знать. Все — «черной крови», у каждого в семье хотя бы один легионер. Помимо них в армии служат простые граждане и «почетные иноземцы» из привилегированных провинций. На всех земли не хватит, Ноксия не из резины. А получить сухой клочок суши где-нибудь на краю света, который невозможно ни обменять, ни продать без бумажной волокиты, — морщится Коннол, выдыхая дым и отпивая у Вандера пиво. — Такая себе награда. Я предпочту золото.       Стоило бы догадаться: великая «милосердная» Империя велика и милосердна только для своих детей. Чужих она использует, пожирает, отдает на съедение своим отпрыскам. «Почему наш Совет так не делает?»       — Всего два года службы, — бормочет Вандер. — И такие привилегии…       — Два года рытья траншей по колено в дерьме, — жестко перебивает Коннол. — Два года голода, холода, окопных крыс, вшей и прочей дряни. Через день на ремень, как шлюха, не снимая белья. Командиры — звери, товарищи — псы. Но когда уходишь в увольнение, начинаешь скучать. Тебя тянет обратно, в этот ад. Ты вспоминаешь его с ностальгией.       — Коннол, — говорит Вандер, заглядывая ему в глаза, — скажи честно, ты убивал?       Коннол не отводит взгляд. Темно-серые, стальные глаза смотрят прямо в душу. Прикончив сигарету, приятель берется за следующую, затягивается от души и чеканит:       — Секрет за секрет.       — Хорошо, — помедлив, кивает Вандер. — С историей.       — Без, — дергает подбородком Коннол.       — Хорошо, — снова кивает Вандер.       Табачный дым окутывает их головы, они пьют пиво из одной кружки. Коннол приканчивает бутылку и наливает еще. А потом говорит, очень просто:       — Да, убивал. А ты?       — Нет, — признается Вандер с холодом в сердце. — Только калечил.       — Не рвись, — серьезно говорит Коннол. — Бывают пределы, которые нельзя пересекать.       — Эт-то, — выдавливает Вандер, кашляет и говорит тверже: — тяжело?       — Не особо, — пожимает плечами Коннол. — Все было… как во сне. И они нападали. В такие моменты не чувствуешь себя виноватым.       Повисает пауза. Вандер внимательно рассматривает старого приятеля. Как будто надеется найти признаки убийцы. Пыльные серые штаны, потертая коричневая куртка, рабочие тяжелые сапоги. Заунит как заунит. Коннол как Коннол. Ходит в забои, любит жену, обожает дочерей. Всегда спокойный, молчаливый. «Неужели я тоже не изменюсь?» Ему ведь придется убить, когда-нибудь придется. Мороз бежит по коже. Вандер хлебает пиво в два глотка и, морщась, выпаливает:       — Неужели тебе не было страшно? Корверт и Манри не вернулись. Горра калека. Я уж молчу обо всех этих пьяницах, наркоманах, обо всех…       — У меня нет капитала, Ви. Даже призрачного, — говорит Коннол, посверкивая темными глазами. — Нет уважения, нет дела, нет коммуны за спиной. Только мои руки и голова. Я бы мог жить для себя, зарабатывая в шахтах. Но я встретил Филь, и теперь речь шла уже не только обо мне. Ты понимаешь, о чем я?       Вандер, помедлив, качает головой. Почему нельзя зарабатывать в шахте? Многие семьи так делают. Коннол переводит дыхание и понижает голос:       — Если жена ходит в рванье, позор мужу. Если ребенок бегает босиком, позор отцу. Я хотел, чтобы моя семья жила, а не просто существовала. Это была лотерея, выстрел во тьму. Я выиграл, попал. Я жив — и у меня есть деньги. Это стоит всего.       Приятель прав, но Вандер почему-то не может полностью согласиться. Его что-то гложет, не дает покоя. Он крепко задумывается и наконец говорит:       — Зачем Ноксия лезет к нам? Зачем забирает наших ребят? Это не наша война!       — Пока что, — тихо говорит Коннол, и когда Вандер таращится на него, добавляет еле слышно: — Война в Ноксии — гражданская. Нокс укрощает провинции и часть народных вождей. Когда наступит мир, они обратят свой взор за пределы своих границ. Им нужны новые земли. Их армия самая сильная в мире.       Коннол тяжело сглатывает, и впервые Вандер видит в его серьезных, стальных глазах искорку нерешительности, даже страха.       — Ерунда, — резко говорит Вандер. — Мы торгуем с ними. Зачем им на нас нападать?       — Зачем торговать, — говорит Коннол и холодно хмыкает, — если можно отнять? Орел хищник. Его главный приоритет — убивать.