Ошибка и Случай

      Эллерия Вандернольд дрожит. Лицо-сердечко обрамляют густые золотистые волосы, собранные в высокую прихотливую прическу. Слегка выступающая вперед полная нижняя губа чуть темнее верхней, тонкой и изгибающейся, как лук. Длинное узкое платье цвета морской волны открывает взгляду плечи и верх груди, и прекрасно подчеркивает ее светлую, шелковистую кожу. Огромные, подведенные жирной синей тушью, голубые глаза смотрят вперед, на собеседника. В них вот-вот соберутся слезы.       — О, нет, прошу вас. Не стоит.       — Мой господин, — произносит Эллерия нежным девичьим голоском, — мне так жаль. То, что приключилось с вами…       — Прошу вас, мисс Вандернольд. Мужчине невыносимо, когда женщина плачет из-за него. Настоящему мужчине, я имею в виду. Улыбнитесь, дорогая, молю вас.       Эллерия пытается, но губы ее дрожат. Мраморный балкон на вершине башни находится на западной стороне, а солнце только встает из-за горизонта. Девушка в полутени, из-за чего все краски в ней темнеют, становятся глубже. Наследница одной из самых богатых семей Пилтовера выглядит загадочно, претенциозно — и прекрасно. Эллерия прекрасна среди белого мрамора и позолоты, окружающей ее, как свита. Она сидит на невысоком стульчике красного дерева, на который специальной для нее подложили парочку бархатных подушечек с золоченой вышивкой. Перед ней невысокий столик с легкой фруктовой закуской и серебряным тонким бокалом с вином, на невысокую перекладину которого она опирается хорошенькой ножкой, обутой в золоченую сандалию. За ней расстилается светло-голубой Залив, поддернутый легкой утренней дымкой. Штиль, ни одного корабля на горизонте. Красавица на фоне море, все равно что Джанна во плоти.       — Вы ровно живая богиня, моя госпожа. Я не могу оторвать от вас взгляда.       — Вы очень добры, мой друг, — дрожащими губами произносит Эллерия.       — Отнюдь. Я мучаю вас с того момента, как вы увидели меня. Вы и сейчас мучаетесь. Мне это невыносимо.       — Это неправда, мой друг! — восклицает Эллерия, кутаясь в легкий узорный платок — подарок хозяина дома. — Вы очень дороги мне и…       — Перестаньте. Вы красивы и молоды. Не престало такой красивой и молодой смотреть на такого, как я. Я не желаю тиранить вас сейчас и уж тем более не желал неволить вас, когда вы станете моей женой. Нет ничего страшнее мужа-тирана.       — Господин? — удивленно шепчет Эллерия, хлопая глазами.       — Я отпускаю вас, моя дорогая. Мне невыносима мысль, что моя жена будет испытывать ко мне отвращение. Я — не тиран.       Эллерия хочет что-то сказать, но не может — ее душат рыдания. Легкий ветерок поднимается и ласкает локоны ее волос, подол ее платья. Он скользит в острых листьях цветов, стоящих здесь же, в высоких расписных горшках. Эллерия, утираясь платком, мотает головой и повторяет:       — Нет, нет, нет. Отец…       — Не думайте об этом. Ни о чем не думайте, мой свет. С этого дня вы свободны от обетов. Более я не имею над вами никакой власти. Ваше сердце — только ваше.       — Мой господин, — с трудом выдыхает Эллерия — и на ее губах впервые появляется настоящая улыбка. — Вы… Богиня знает, как мне жаль! Как мне жаль и как я люблю вас!       — Прошу вас, любите меня, как вернейшего вашего друга. Коим я и являюсь для вас до последнего вздоха.       — Вы так добры, — шепчет Эллерия и спешит поцеловать его руку. — Вы так добры ко мне, Титус. У меня нет слов, чтобы сказать вам, как я благодарна.       — Довольно вашего счастья. Оно заставляет мое сердце трепетать. Прошу вас, ступайте. Более не смею задерживать вас на пути к великому блаженству — свободе.       — Мой господин, — поцеловав его руку, щеку и лоб, все шепчет Эллерия. — Я буду помнить вас. Я ваша подруга. Навсегда!       — Ступайте же, прошу вас. Ступайте. Прощайте, любовь моя!       — Мы еще увидимся, — смеется Эллерия, смеется легко и весело, как девчонка.       Спорхнув со своего насеста, она спешит с балкона прочь — и только у самых дверей замирает, после чего присаживается в поклоне. Ей уступает дорогу высоченный широкоплечий мужчина в наряде ноксианского аристократа. Черноволосый, смуглый и статный, он очаровательно улыбается девушке и помогает ей подняться. Глядя на него, Эллерия краснеет и думает: «Вот таким будет мой муж. Настоящий муж, а не такой, как этот. Отныне я свободна. Отец болен, мать слаба. Никто больше мне не указ. Я сама выберу себе мужа. Я — хозяйка своей судьбы».       Она покидает балкон, дрожа от волнения и предвкушения. Ноксианец провожает ее плотоядным взглядом, после чего, кривя губы в улыбке, стучит по распахнутой настежь двери костяшкой пальца и спрашивает:       — Позволите, господин советник?       — Все, что угодно, не считая отравления и заговоров. Прошу, садись, выпей со мной. Крошка Эллерия едва поклевала, осталось много чего.       — Много, говоришь? — хмыкает ноксианец, подходя ближе с грацией пантеры.       — Для такой птахи, как она, весьма. Но для такого зверя, как ты… Фабрицио! Фабрицио!       Из квартиры выпрыгивает прыткий кудрявый юнец в легкой белой накидке до колен, перехваченной на талии ремнем и открывающей часть груди и плечи. Изогнув полные губы в улыбке, он спрашивает грудным низким голосом:       — Что угодно, мой синьор?       — Принеси нам с капитаном Дариусом завтрак. Настоящий, сытный, как подобает мужчинам.       — Сию минуту, мой синьор, — низко поклонившись, говорит юнец.       Он быстро и грациозно удаляется, а капитан Дариус, отодвинув невысокий стульчик, пододвигает к столику кушетку и ложится на нее, опустив косматую голову на бархатную пурпурную подушку. Помычав, он вынимает из-за пазухи плоский стальной футляр, открывает его и достает оттуда тонкую сигарету без фильтра. Поджигает ее от удачно пододвинутой свечи и, закурив, жмурится от удовольствия, заметив:       — Как думаешь, откуда это?       — Явно не отсюда.       — Разумеется. Это из Темного города, там, внизу, — поясняет капитан Дариус, слегка щурясь. — Вот, где живут настоящие люди. Не то что здешнее сборище разукрашенных шлюх и раззолоченных педиков. Не желаешь, Тит?       — Боюсь, отныне я самый здоровый человек во всей известной вселенной. Ни выпивки, ни курева не позволяет мой врач.       — Не грусти. Это до поры до времени, я уверен, — хмыкает Дариус и выпускает дым из ноздрей и рта. Ухмыляется сильнее: — Что ждет эту малютку?       — Поля Церцерии. Ее отец согласился отдать ее Маркеросу, а Маркерос — ее принять. Разумеется, пришлось поднять цену.       — Насколько? — спрашивает Дариус.       — Я бы обошелся им дешевле. В пять раз.       — У Джованни губа не дура, — присвистывает Дариус.       — Старик знает цену себе и своему роду. Девчонке повезло. Вместо калеки она получит старика. Если будет умна и терпелива, дождется его кончины, соблазнит одного из его внуков и лет к пятидесяти станет хозяйкой поместий Маркеросов. Одного из.       — Я бы не назвал ее умной, — замечает Дариус. — Слишком она красива.       — Как, по-твоему, Терция умна?       — Терция — твоя сестра, — пожимает плечами Дариус и, склонив голову, говорит нараспев: — Она шлет тебе привет и пожелания наилучшего здравия. И не только она.       В это время на балкон возвращается юнец. С ним идут двое мальчиков в расшитых золотом шелковых набедренных повязках. В их руках подносы с сытными, исходящими паром яствами. Блюдо с густым ароматным супом юнец ставит напротив Дариуса, он же раскладывает там приборы и открывает вино. Дариуса обслуживают мальчишки, хорошенькие и невинные, как ангелочки.       — Мой чудесный мальчик. Поцелуй меня, мой бесценный.       — Мой господин, — с трепетом выдыхает юноша, убрав густые золотистые волосы за уши, и выполняет приказ. — Вам или вашему другу требуется что-то еще?       — Более нет. Оставь нас — и навести меня сегодня вечером, как найдешь время.       — Я навещу, мой господин, — охотно отзывается юноша.       — Милые детки. Обнимите меня, я так скучал.       Мальчики бойко слушаются. Юнец уводит их. Дариус поглядывает на него насмешливо, затягивается, хмыкает и принимается за еду — руками рвет мясо и хлеб, положив сигарету на одно из малых блюдец. Приняв вино, замечает:       — Никогда не понимал тебя, Тит. Девочки и девицы, еще можно понять. Но мальчишки…       — С определенных ракурсов, Дариус, все одинаковы.       — Этот, — ткнув уходящим вслед куском хлеба, говорит Дариус, — наверняка. Какие волосы, какие ноги… Однако душа моя все равно противится.              — Назовем это маленькой слабостью и оставим на суд предков, мой дорогой. Лучше расскажи, как поживает мой старый друг. Здоров ли он? Сопутствует ему удача?       — Еще несколько месяцев, и весь Нокс склонится пред ним, — понизив голос, говорит Дариус. — Публицит за него, Сенат устрашен почти целиком. Циркорий не смеет более восстать. Что до Понтия… Что ж, — Дариус глубоко вздыхает, — этого стоило ожидать.       — Жестокие эринии, богини мести! За что загублена величайшая из дружб мира сего?       — Кстати, о дружбе, — снова улыбается Дариус, попивая вино и потягивая сигарету. — Император Суэйн шлет тебе привет и пожелания скорейшего выздоровления. Он спрашивает, как чувствует его вернейший из друзей и не требуется ли ему какая-либо помощь? В его ведении огромные силы, и он готов все их отдать в его распоряжение.       — Я знаю это и глубоко ценю. Когда окажешься в Ноксе, передай при всех, что мое здоровье не позволяет мне приехать и воздать ему должное почтение. Однако я тронут до слез его словами и шлю ему нежнейшее признание в дружеской любви.       — А что сказать, — от души затянувшись, щурится Дариус, — когда мы окажемся одни?       — Скажи, что этот город — анклав позолоченных олухов. Что здесь, в этой золотой клоаке, должно обретаться рабам, а не свободным гражданам. Что здесь богатый брат жрет нищего, что армия и шпионы здесь отсутствуют, как класс, что законы здесь меняются чаще, чем постельное белье у гетер. Походи среди них, послушай их разговоры, спустись вниз и поброди там — ты поймешь, что я говорю правду. Об этом тоже ему скажи.       — Синьор Тит, — тянут Дариус, ухмыляясь, — остроумны и скрупулезны, как всегда. Циркорий с большим удовольствием прочел бы ваш отчет.       — Он получит его, когда мы войдем в этот город. Старина Циркорий сам пройдет по этим улицам или проедется по ним верхом, или в паланкине, или в причудливых железных машинах, которые они иногда используют для перемещения. Он обозрит все здешние места славы и вынесет вердикт.       — Неутешительный, — смеется Дариус.       — Вполне ожидаемый с его стороны — как иначе может быть с варварами?       — Это жестоко, — громче смеется Дариус, откусывая большой кусок мяса. — Взгляните на эти башенки, на акведуки, на покрытые позолотой машины.       — А еще на голодных детей, потасканных баб и изможденных мужчин. Этот золотой город — оскорбление самого их существования. И об этом нужно помнить. Когда ты придешь сюда, прежде всего заручись поддержкой их старшин. Умасли их посулами, поведай им, как живут, настоящие люди, и, даю тебе слово, они перейдут на твою сторону, не задумываясь. Джерико придется захватывать не полис, но крохотный пятачок. Всего несколько этих горделивых башен с горсткой трясущихся жиреющих богачей.       — Представить не могу, — говорит Дариус, слегка нахмурившись, — как ты собираешься это провернуть? Суэйн говорил, золотые ворота сами распахнутся перед нами, и арсенал будет в нашем полном распоряжении.       — Его можно брать хоть сейчас. Но если Джерико желает сделать его отправной точкой своего похода… Придется действовать осторожно. Перешеек должен быть его — полностью и абсолютно. Нужно поддерживать железную дисциплину и не допускать бунтов. Не так просто, как может показаться. Темный город таит в себе великие силы — и великие тайны.       — Мои люди говорят, там несколько уровней, — замечает Дариус. — Множество районов, и люди самых разных мастей. Их тяжело будет выбить оттуда.       — Именно поэтому ты должен попытаться с ними договориться. Я подготовлю верха, но низы будут на твоей совести. Будь готов связаться с людьми самого нежданного склада. Главари там сменяются с быстротой листьев, опадающих зимой и отрастающих весной. Готовься к подкупу, шантажу, обману. А, быть может, к договору по чести. Никто, даже я, не может сказать, что ожидает тебя. Берегись, воин.       — Дитя Нокса не ведает сна, — пылко заявляет Дариус, облизывая зубы, и снова улыбается: — Твоя красавица стала еще краше, ты знаешь?       — Как так! Разве это возможно? Когда я видел ее в последний раз, один взгляд ее глаз заставлял солнце меркнуть. Как она, Дариус? Скоро ли будет здесь?       — Она собиралась отплыть сразу после меня, — мягко, с легкой мечтательностью в голосе тянет Дариус. — Как она была прекрасна, стоя на пристани в золотисто-алом платье. Сама богиня провожала меня в путь. Она наградила меня поцелуем, и я до сих пор не могу прийти в себя. Не будь Суэйн мне господином и другом, а ты — моим мастером и покровителем, я бы бросил вам вызов.       — И, несомненно, пал.       — С ее именем на устах, — улыбается Дариус, покачивая вино в кубке.       — Это навеки отвратило бы ее от тебя. Что за комедия, сказал бы она. Что за позорнейший фарс! Первое, чем покоряет ее мужчина, разумом. Ни силой, ни красотой, ни велеречивостью ее не взять. Мы — дети погибшего города, отпрыски утерянных богатств, Дариус. Мы знаем истинную цену вещам и не верим переменчивым ветрам.       — То-то она не захотела плыть со мной, — хмыкает Дариус. — Астрологи предсказали бурю — и не прогадали. Ей, видно, пришло видение свыше. Ты скучал по ней, брат?       — Я всегда скучаю по ней. Мы — одно существо в двух телах. Если ее нет подле меня, я не чувствую себя целым… Какая горькая ирония ныне, не так ли?       — Ты не столь сильно изменился, как думаешь, Тит, — улыбается Дариус. — Что для нас, разумеется, великая радость. Республика не забудет тебя.       — Главное, чтобы не забыли саму республику. Быстрее бы предатель Понтий упокоился в гробнице предков. Попутного ветра тебе, воин, и удачи в битве. Не смыкай глаз. Долго ли ты еще пробудешь здесь?       — Отплыву с вечерним приливом. Меня ждет Пойнтий и его свора. А также верный друг, — произносит Дариус и, бодро скатившись с кушетки, целует хозяина в обе щеки. — Будь крепок, Тит. Ибо мы желаем навестить тебя в ближайшие… несколько лет. Не гневи императора своим отсутствием.       — Как смею? До встречи, мой мальчик. Поцелуй меня еще раз — и ступай.       Дариус исполняет его волю и, махом допив вино, пружинистым шагом легионера покидает балкон. Солнце уже высоко, и воды заливы сверкают в его косых лучах. На горизонте, в блеске и жаре, колеблется несколько черных точек.       — О, а вот и корабли!       — Что? — спрашивает Дариус, почти ушедший.       — Корабли. Она прибыла.       — Я встречу ее, — заявляет Дариус. — И приведу к тебе.       — Если тебе будет угодно. Впрочем, сама она, думается мне, не потеряется. Нас трудно запутать, даже такой лицемерной дыре, как этот позолоченный град.