Ошибка и Случай

      «Джанна Великая, тут половина коммуны», — думает Вандер, оглядывая лагерь. Разбиты палатки и натянуты тенты, звенят бубенцы и колокольчики, стонут скрипки и гитары, разожжены костры, и пламя взмывает в звездную высь. Пахнет жареным мясом и густой нерейской похлебкой, голоса разносятся на сотни миль вокруг. Нерейский базар говорят, когда вокруг стоит такой шум, что неслышно собственных мыслей. Обычно так бывает в торговые дни или в праздник, но сейчас… «Неужели даже сейчас они продолжают праздновать?» Полночь, отлив, нереи расположились на мокром песке почти у самой воды, и это разноцветье фигур, разодетое в крашеную шерсть, переливающееся золотом и медью, кажется продолжением моря. Глубоко вдохнув, Вандер ныряет в него с головой.       Здесь душно и прело. Пахнет пряностями, вином, дымом и потом. Стоит Вандеру пройти несколько шагов, как его хватают за руку — это знакомые нерейские мужчины, друзья Старика Спара. Они говорят на своем языке или таком ломаном зауните, что невозможно понять ни слова, и предлагают ему оловянные кружки с пряным вином.       — Са Самани, — твердят они, подливая, когда он выпивает. — Са Го-алеву, Самани.       — За Самани, — кивает Вандер. — За Королеву.       «Королеву Мари, ведунью нереев. За нее». К горлу подкатывает ком, глаза щипает от дыма. Вандер утирает слезы, и его хлопают по спине. Здесь не только мужчины, но и женщины: одни стонут и причитают, другие собирают погребальные котомки — мешочки с пряностями, сушеными цветами и зерном. Их сжигают на погребальном костре. Старые женщины вяжут узлы из канатов, молодые плетут венки из бумажных цветов. Всем этим украшают покойников. Одна девушка, высокая черноволосая смуглянка, обвивает Вандеру шею и целует так страстно, будто они давние любовники. Ее глаза опухли от слез. Она тянет его в темноту тента, но он мягко отказывается. У палаток поближе песни и танцы, подальше — почтительная тишина. Здесь, рядом с входом в пещеру, собрались самые старые нереи. Они укрыты темно-синими и пурпурными плащами, расшитыми серебром, убранными жемчугом, укрыты так, что видны только морщинистые руки и пергаментные лица. В основном это старухи необъятных размеров, но есть и старики, худые, как жерди. Они восседают, как знатные пилти, под шелковыми навесами на расписных досках, покрытых расшитыми подушечками и покрывалами. Их полузакрытые темные глаза провожают Вандера, пока он идет мимо.       У входа висит одинокий узорный фонарь. В нем почти закончилось масло, и пламя еле горит. «Это ее фонарь. Тот самый». Вандера встречает Малатеста. Его лицо бледно и покрыто красными пятнами. Дрожа, рыжий нерей кидается Вандеру на шею. Джанна Великая, и это далекий внучатый племянник. Что же с…?       — Здесь почти весь ваш народ, — говорит Вандер с глухим удивлением.       — Ее дети, — хрипит Малатеста, вытирая лицо. — Каждого принимала, каждого выручала. Мы помнить. Мы… без нее осиротеть, — он давится рыданиями и указывают во тьму пещеры. — Спеши. Они ждать.       В пещере удушающе жарко. Горят свечи, поблескивают бубенцы и колокольчики на тонких веревочках. Переливаются отрезы ткани, натянутые под потолком. Все входы наглухо закрыты. Ковры свалены на полу внахлест. Горло закладывает, и Вандер кашляет. В извивах благовоний он видит фигуры собравшихся, зыбкие силуэты. За пустым столом сидят все близкие родственники: от кузена Раввея до малышки Рози. На женщинах траурные платки, на мужчинах шарфы. Силко завязал свой так туго, что узел встал колом. Вандер тяжело сглатывает, у него внутри все опадает. «Она ведь еще жива. Жива». Миссис Дейзи встает ему навстречу, подхватив Рози под попу, и протягивает руку со словами:       — Садись, садись. Мы ждем тебя.       Вандер берет ее холодную трясущуюся ладонь и целует. Целует крошку Рози в щеку. Послушно садится на свободное место между Силко и Камиллой. Девушка хватает его за руку. Ее трясет. Вандер обращается ко всем и ни к кому:       — К-как… как она?       Ему не отвечают. Старик Спар сидит, откинувшись на спинку высокого стула и положив руки на стол. Его волосы стянуты на затылке, лицо бледное, глаза мутные. Пьян? Вандер не может понять. Внезапно Старик спрашивает:       — Вейнс придет?       Его голос напоминает скрип. Такой бывает у телег нереев, если их не смазать. Бросив взгляд на Силко, Вандер качает головой и хрипит:       — У него… дела наверху. С кредиторами.       Спар хмыкает в ответ. Силко тихо вздыхает. У него горят щеки и уши. Вандер, помедлив, берет его за руку. Силко никак не реагирует. Его рука холодная, влажная и твердая, как камень, его глаза смотрят в никуда. И волосы не прибраны — плохой знак. Еще какое-то время все молчат. Раввей потягивает вино, держа широкополую шляпу на коленях. Дядя Арли скрючился на стуле — то ли спит, то ли горюет. Лориана, троюродная сестра матери Силко, перебирает пальцами четки. Ее темные волосы собраны в пучок, лицо непроницаемо бледное. Девочки сидят тихо и смирно, как мышки. Каждая не отрывает взгляда от стола. Только Лили мелко дрожит, по ее круглому личику текут слезы. Миссис Дейзи качает Рози на коленях, то и дело утираясь платком. Вся белая, в черной одежде она сама напоминает покойницу. Слабо вздохнув, она шепчет:       — А крошка Филь? Где она?       Вандер переглядывается с Силко. У него все сжимается внутри, когда он выдавливает:       — В Доках. Коннол… Ее муж сегодня возвращается. С войны.       — Ах! Он жив! — восклицает миссис Дейзи, прикладывая платок ко рту. Она улыбается дрожащими губами: — Как хорошо! Джанна, как прекрасно! Правда, Спар?       Старик Спар слегка кивает. В пещере очень тихо. Нет часов, не идет вода. Все вещи на своих местах — в полном беспорядке, но абсолютно чистые. За пологом, который отгораживает спальню от главного зала, горит одинокая свеча. Вандер не может туда смотреть, даже думать об этом не может. Он хрипло спрашивает:       — Где доктор?       — Сказала, не нужен, — выдыхает Раввей, водя мутными глазами из стороны в сторону. — Сказала, сердце. Не выдержит он.       Вандер не понимает. Наклонившись к Силко, он шепчет:       — Доктор здесь был?       — Был, — тихо роняет Силко.       И больше ничего не говорит. Очередная пауза. «Приходи, — передали ему вместе с письмом. — Посидишь». Зачем сидеть? Почему ничего не делают? Почему никого не зовут? Что с ней? «Третий день кашляет. Кровь густая». Вандер порывается встать — ему нужно что-нибудь сделать, хотя бы походить — но его удерживают Камилла и Силко. Последний рывком усаживает обратно. В груди вспыхивает пламя.       — Что с ней? — снова спрашивает Вандер. — Как она себя…       — Ты все пропустил, малец, — вдруг говорит Старик Спар. И улыбается. — Как мы тут о ней. Говорили. Вспоминали. Много. Жаль, но я понимаю. Ты человек занятой…       Вандер оглядывается — вокруг бледные, отрешенные лица. Они… злятся на него?       — Я… М-мне жаль.       — Морской дьявол, Спар, — рявкает Раввей.       — Не-не, сынок, — хмыкает Спар, похлопав по столу. — Добро, добро. Дело доброе — дела делать. Она сама не рада будет, если тебя здесь увидит. Так и будет. Она нас-то не рада видеть. Говорила ночью, чтоб ушли. Мы б ушли, но девки…       — Нельзя ее оставлять! — резко говорит Камилла, мотая темными косичками. Ее пальцы впиваются Вандеру в ладонь. — Это ужасно! Как так можно? Дядя Арли говорил, что нельзя не провожать! Что это злое дело!       — Говорил-говорил, — ворчит Раввей и щелкает дядю Арли по кончику островерхой войлочной шапки.       — Когда б помолчал, — говорит Лориана с очень сильным акцентом — не поймешь, злится она или нет.       Дядя Арли выдавливает глухой звук, то ли скулеж, то ли плач. Другие девочки тоже начинают попискивать, и мужчины сдаются. Лориана поглядывает на Силко. Вандер редко видит эту женщину; она не из нереев, но и не из Зауна, и любит Сила грубой, но пылкой любовью дальней тетушки. Ее дочь, кажется, подруга Севики…       Из-за полотна раздается кашель. И какой это ужасный кашель. Вандер не может поверить, что так кашляет человек. Старик Спар подскакивает, за ним дядя Арли и Раввей. Лориана обнимает подпрыгнувшую миссис Дейзи и шепчет ей на ухо. Силко впивается Вандеру в руку и шипит:       — Не ходи. Стой здесь.       — Я должен… — запальчиво начинает Вандер.       — Она больна, — хрипит Силко. — Неужели не понимаешь? Это заразно!       Его трясет. Его ногти поломаны из-за работы в шахте и впиваются больно, больнее, чем ногти Камиллы. Девочка держится за Вандера, прижимается к его боку. Ее бьет мелкая дрожь. Остальные девочки жмутся к матери, зарываются лицом в ее черное платье. Миссис Дейзи плачет молча, слезы крупными каплями текут по ее мертвенно-бледному лицу. «Это неправда, — думает Вандер. — Это сон, я сплю. Так не может быть, нет». Силко судорожно бормочет:       — Мы не должны были приходить. Она просила не приходить. Она знает лучше. Она все всегда знает. Нам нельзя было…       — Злодей! — шипит Камилла. — Свинья! Ходун! Песья кро…       — Не смей! — слышится за пологом. — Не говори! Не здесь!       — Мами? — всхлипывает девочка. — Мами!       И она бросается к больной. Так быстро, что ни Силко, ни Вандер не успевают ее поймать. Когда Камилла откидывает полог, видно постель. Видны слежавшиеся, влажные простыни, виден разворошенный мех. Видны лепестки цветов, пучки пряностей, поплывшие и потухшие огарки свечей. Видно бледное тело, завернутое во влажную простыню, видны длинные седые волосы и бескровное худое лицо. Видно, как Мария Лаво содрогается от кашля и судорог, пока мужчины втроем удерживают ее на месте. Видны ее глаза — лихорадочный отблеск агонии.       Вандер теряет дар речи. Полог опускается и раздается голос, надрывный и хриплый, но все еще сильный:       — О, хозяин морей. Почему ты здесь? Кто пустил тебя сюда?       — Мами! Мами! Мами! — визжит Камилла.       За ней визжат остальные девочки и бросаются из объятий матери к бабушке. Дейзи в слезах отдает Рози Лориане и спешит за ними. Женщины вбегают за полог, почти срывают его, окружают больную со всех сторон.       — Сколько вас, — судорожно бормочет мами. — Великие боги, зачем? Зачем вы здесь? Здесь порог двух миров. Мне пора уходить. Вам еще рано.       — Матушка, — рыдает Дейзи, целуя ее руку. — Добрая матушка. Мы с тобой. Мы будем с тобой.       — Уведи их! — рявкает и кашляет мами. — Уведи их, Раввей! Пусть уйдут!       — Жестокосердная женщина, — с улыбкой тянет Старик Спар, обнимая мать. — Они пришли попрощаться.       — Им надо уйти, — твердит мами, лихорадочно оглядываясь. — Они здесь… все вместе… нет. Уведи их! Уведи их, сын! Боги морей, почему ты такой непослушный?       «Она плачет, — осознает Вандер, глядя на ее мокрое лицо. — Это не пот, а слезы». У него кружится голова, и земля уходит из-под ног. Дядя Арли лежит ничком в ногах мами, Раввей прижимается головой к ее коленям. Старик Спар держит ее голову на своей руке, убирает седые липкие волосы с шеи. Его собственные волосы выбились из хвоста и спускаются ей на грудь. Сын целует мать, гладит по дрожащей голове. Вытирает кровь с уголков губ. Лориана, выдохнув, подходит ближе. Рози начинает похныкивать.       — Боги, — слабо стонет мама. — Нет, нет. Они здесь. Они пришли за мной. Вы не должны быть здесь. Уйдите.       — Тетушка, — шепчет Лориана и подносит Рози ближе. — Твоя внучка…       — Моя девочка, — стонет мами и кашляет кровью на рукав Старику Спару. Оглядывается со словами: — Вы все мои девочки. За что? За что, боги?       — Силко, — тихо зовет Дейзи. — Вандер. Мальчики… Они здесь, матушка.       Глаза мами обращаются через полог на них. Силко пятится, Вандер замирает на месте, как подстреленный. Мария Лаво пронзает его взглядом. Ее глаза огромные, белые — и напуганные… Она в ужасе. Впервые, на памяти Вандера. Мария хватает ртом воздух, ее глаза закатываются.       — Она задыхается! — вскрикивает Лориана.       — Мама, — выпаливает Спар. — Матушка, дыши. Nana, conto expero. Di rarrex, la tour…       Мами шепчет на нерейском. Она указывает на Вандера и шепчет, шепчет. Раввей вскидывает голову, дядя Арли неловко приподнимается, Лориана оборачивается. А мами все шепчет и шепчет, и шепчет.       — Варрик, Варрик… — выдыхает Мария Лаво. — Варрик, di sotto la mia. Di lamito molo.       — Non, non, nana, — шепчет Старик Спар. — No la elerto, la emerto. Di energo meramo.       — Di energo, — шепчет мами. — Да, да. Кончено…       Ее тело обмякает. Дядя Арли издает сдавленный крик. Раввей не спускает горящего взгляда с Вандера. Лориана прижимает Рози к груди. Девочки приникают к мами, почти сливаются с ее силуэтом. Мир давит, кружит, сводит с ума. Вандер задыхается.       — Силко, — неожиданно говорит мами. — Сирокко. Где он? Где мой внук?       — Здесь, матушка, — говорит Старик Спар. — Сын, иди. Поцелуй бабушку.       Вандер с ужасом смотрит на Силко — и с удивлением понимает, что он больше не дрожит. Сил твердым шагом подходит к постели умирающей. И целует ее в лоб. Мами приоткрывает глаза. Долгое мгновение они смотрят друг на друга. Мами улыбается и убирает волосы Силко за ухо:       — Piye drom, дитя. До самого горизонта.       Силко снова целует ее, в щеку, в шею, в грудь. В губы. Выпрямляется, делает несколько шагов назад — и пулей вылетает из пещеры.

***

      Филь и Коннол успевают навестить мами прежде, чем она умрет. Они приходят глубокой ночью, а Мария Лаво испускает последний вздох на рассвете. Старик Спар, Раввей, дядя Арли и еще кое-кто из нереев вытаскивают расписной ящик из пещеры и кладут на горку хвороста. Дейзи, Лориана и другие женщины украшают его и делают подношения: обливают вином, посыпают специями, обмазывают маслом. Поют, плачут, причитают. Старик Спар руководит всем. Он сам обмывает мать, сам переодевает и надевает на нее венец из бумажных и высушенных цветов. Он покрывает ее лицо поцелуями, шепчет что-то на нерейском, приглаживает густые седые волосы. Ему наливают, обнимают, целуют — и мужчины, и женщины. Дейзи прячет лицо на его груди. Дочери висят на его шее.       Когда вспыхивает погребальный костер, старики-нереи поднимаются с подушек, срывают с себя покрывала и стоят простоволосые на холодном морском ветре, пока он не прогорит. Плакальщицы надрывают горло, дети визжат и пищат. Женщины наливают, мужчины пьют. Филь и Коннол среди них, они проходят весь ритуал, вплоть до того, как пепел рассыпают над водами залива. Говорят, первые нереи пошли от морских чудовищ, в их венах течет кровь созданий времен Небесных Битв, веков, когда Боги и Герои бесстрашно сражались между собой. Поэтому они нигде не могут найти себе дома — их родина в той стране, которая уже не существует. Но в складках волн, на извивах ветра, в языках пламени и глубинах земли они могут наткнуться на тайную тропу, которая приведет их к порогу другого мира. «Мира, из которого вышли мы все». Об этом говорится в их песнях, в балладах, которые поют их певцы и сказители, вроде Старика Спара. Которые когда-то рассказывала им мами. Которая знала их все наизусть. Самани с языка нереев значит «та, что ведает». Мария Лаво «ведала» тайнами деторождения, лекарства и «путей ветров», она «ведала» заговорами, молитвами и законами кланов. Она «ведала», какой путь ждет всю общину. Интуиция ни разу ее не подвела. Ее тело уходит пеплом в огонь, на небо, под воду, в землю, но о ней будут помнить, о ней будут вспоминать. Как вспоминают сейчас у костров и под навесами. Вспоминают все — кроме Вандера.       Он бежит за Силко, хватает его на границе палаточного лагеря и затаскивает под один из навесов. Укладывает на спальный мешок, держит крепко, прижимает к груди. Силко рыдает. Не просто рыдает — воет, бьется, огрызается, как дикий зверь. У него бешеные глаза, его волосы растрепаны, вены вздуты даже на носу. Он сучит руками и ногами, что-то вопит — на нерейском и заунитском — Вандер не понимает его. Он целует его, гладит бока, живот, когда Силко сворачивается в клубок, гладит его колено. И так всю ночь. Силко то успокаивается, то заходится, то кричит, то шепчет. У него безумный взгляд, и когда Вандер зовет его по имени, не откликается. Только однажды он выдает четко и внятно, до крови прикусив губу:       — Они убили ее. Они убили нас всех.       «Даже в горе. Все еще они». Для Силко — всегда они. Он засыпает на рассвете, и Вандер вместе с ним. Просыпаются они тоже вместе. Силко неловко садится, сгорбившись. Вандер смотрит на него, на его бледное лицо с опухшими красными глазами. В груди горит пламя.       — Все кончено, — шепчет Силко, выглядывая наружу.       — Да, кончено, — кивает Вандер, веря ему на слово.       Силко снова плачет, но тихо, беззвучно. Вандер обнимает его. На следующий день у них обоих начинается лихорадка. Вандер болеет всего три дня и быстро идет на поправку. Силко заболевает на месяц, и весь этот месяц никто не может сказать, выживет он или нет.