Наше прошлое, наше будущее

Картинговая трасса в Ле-Кастелле, 2010 год.

Воздух над трассой дрожал от зноя и густого запаха жжёного бензина и резины. Пронзительный визг маленьких, но яростных моторов, резал тишину провансальского лета. В этом пекле, в облаке рыжей пыли, сражались два мальчика.   Первый, в красном картинге под номером «30» — был яростью. Его светлые волосы торчали из-под шлема, а голубые глаза, суженные от концентрации, словно метали молнии. Он рубил траектории, бросал свой карт в повороты с агрессией, которой позавидовали бы даже многие взрослые гонщики. Он был голландским вундеркиндом, и все на трассе знали его имя: Макс Ферстаппен. Он был здесь, чтобы побеждать. Только побеждать. Потому что за второе место дома его ждала не похвала, а холодный, разочарованный взгляд отца и тяжелая рука. Победа была не желанием — необходимостью. Единственным способом выжить. Другой, в синем картинге с номером «16» — был холодной точностью. Густые тёмные волосы, а из-под забрала шлема горели два изумрудных огня. Его стиль был другим: плавным, выверенным, почти математическим. Он не рубил, а резал. Не бросался, а рассчитывал. Он дышал глубоко и ровно, его юное лицо было маской невозмутимости, за которой бушевала та же, что и у Макса, жажда первенства. Его звали Шарль Леклер, и он был единственным, кто мог бросать вызов голландцу. Единственным, кого Макс втайне считал не соперником, а почти что другом. Равным.   Они шли колесо в колесо, сантиметр за сантиметром. Резина с визгом цеплялась за асфальт. На последнем круге они вошли в шикану одновременно.   — Держись своей линии, Леклер! — крикнул Макс, и его голос едва был слышен сквозь шум моторов.   Монегаск не ответил, лишь сузил свои зелёные глаза. Они вылетели из шиканы, и впереди была решающая финишная прямая. Макс попытался пойти на обгон снаружи, но Шарль закрыл траекторию. Это был жёсткий, но чистый ход. И тогда в голове Макса прозвучал не его собственный голос, а низкий и жёсткий отцовский:  «Ты что, слабак? Он же смеётся над тобой! Он отнимет у тебя всё!».  Макс рванул внутрь, подрезав Шарля, колеса их картингов соприкоснулись с глухим стуком. Леклеру пришлось сбросить газ, чтобы не перевернуться.   Макс Ферстаппен первым пересек финишную черту.  Он поднял руку в победоносном жесте, но улыбка на его лице была натянутой, почти болезненной. Где-то глубоко внутри шевельнулась гадкая, колючая червоточина стыда.  Голландец заглушил мотор и ждал, когда Шарль подъедет к нему. Может быть, он просто пожмёт ему руку. Может, улыбнётся.  И тогда этот стыд уйдёт.   Но монегаск не подъехал. Он остался сидеть в своём картинге, снимая перчатки с неестественной медлительностью. Когда он, наконец, выбрался наружу и направился к сегодняшнему победителю, лицо его было каменным, и лишь изумрудные глаза пылали холодным пламенем.   — Это был нечестный ход, Макс. — сказал тихо, но так чётко, что каждое слово было отчётливо слышно. — Ты меня вытеснил.   — Это гонки, Шарль, — попытался отмахнуться Ферстаппен, но его голос звучал слабее, чем обычно. — я был быстрее. Я победил. Какая разница, как?   — Разница в том, чтобы быть быстрее, а не в том, чтобы быть грязнее, — парировал Шарль. В его голосе впервые появились стальные нотки. — Сегодня ты выиграл гонку. Но не уважение.  Леклер развернулся и пошёл прочь к своим механикам, оставив Макса одного с его победой, которая внезапно стала неприятно горчить на языке.  А потом подошёл отец, хлопнул своего сына по плечу, и от этого «одобрительного» жеста у того похолодело внутри.  — Вот это да, сын! Видел, как ты его отодвинул? Вот так и надо. Запомни: он — твой враг. Он появится на твоём пути снова, захочет отнять у тебя место, славу, деньги. Всех, кто слабее, нужно давить. Всех.  Макс молча кивнул, сжимая кубок так, что пальцы побелели. Он смотрел на спину уходящего Шарля и больше не видел мальчика, с которым только что гонялся колесо в колесо.  Он видел врага. Того, кого нужно бояться и ненавидеть. Того, кого нужно уничтожить, пока он не уничтожил тебя.  Так было проще. Так было безопаснее. Ненависть притупляла стыд. Они разъехались по разным странам, по разным чемпионатам. Макс унёс с собой навязанную, чёрствую ненависть, которая с годами должна была стать только сильнее. Шарль унёс с собой жгучую, личную обиду и уверенность, что Ферстаппен — бесчестный гонщик.  Трещина между ними стала пропастью, вырытой чужими руками. И они даже не успели понять, как стали по разные её стороны: два мальчика, которые могли бы стать друзьями, но которым была уготована участь стать злейшими врагами.