Наше прошлое, наше будущее

Декабрь 2017 года, Монако

Зимнее солнце Монако было ярким и холодным, оно отражалось в спокойных водах порта и слепило в окна роскошных апартаментов Макса Ферстаппена. Он только что вернулся с симулятора довольный собой. Сезон в «Ред Булл» был непростым, но он уже зарекомендовал себя как гонщик, с которым нельзя не считаться, — взрывной, быстрый, бесстрашный. Он отгородился от прошлого, выстроив вокруг себя стены из уверенности и амбиций. Отца нидерландец почти изгнал из своей жизни, и тот лишь изредка появлялся в паддоке, как назойливая муха, чьё жужжание можно было игнорировать. Макс заварил кофе и устроился на диване, листая ленту новостей на планшете. Слухи о составах на следующий год уже не были просто слухами — они обретали плоть.   И тогда он увидел это.  На странице высветился заголовок крупными буквами: «Официально: Шарль Леклер подписал контракт с Sauber на сезон 2018!»   Макс замер. Чашка с кофе застыла на полпути ко рту.   Леклер.   Имя прозвучало в его голове, как удар хлыста, от которого вздрогнуло всё тело. Не просто имя. Воспоминание. Запах жжёной резины и пыли. Искажённое яростью юное лицо с глазами цвета морской волны.  «Сегодня ты выиграл гонку. Но не уважение».   Нидерландец думал, что забыл. Вычеркнул это, как вычеркнул из жизни отца. Он — Макс Ферстаппен, пилот «Формулы-1», звезда, будущее которого было ярче прожекторов на трассе в Абу-Даби. А Шарль Леклер остался там, в пыльном прошлом, среди картингов и юношеских обид.   Но теперь этот призрак из прошлого получил плоть. И команду в «Формула-1». Макс отставил чашку, чувствуя, как по телу разливается знакомое жжение. Это была не просто досада на появление нового соперника, — что-то глубже.   Он встал и подошёл к окну, глядя на сверкающие яхты. Перед глазами стояло то самое движение: его жесткий бросок внутрь, стук колёс, взгляд Шарля… и после голос отца, ядовитый, как змеиный укус: «Он твой враг. Он захочет отнять у тебя всё». Макс прогнал отца, но его слова, словно паразиты, навсегда впились в сознание, и они ждали своего часа. Сегодня этот час настал. Ненависть, которую Ферстаппен когда-то принял как защиту, как оправдание своей подлости, — проснулась. Она была холодной и тяжёлой, как камень в груди. Он не ненавидел Шарля-человека, и даже не знал, каким он стал. Макс ненавидел сам факт его существования здесь, в своём мире. Ненавидел угрозу, которую олицетворял монегаск ; живое напоминание о том дне, когда он поступил как трус, предпочтя одобрение отца дружбе равного. «Заубер, — с усмешкой подумал Макс. — Аутсайдеры. Не ровня «Ред Буллу». Он будет бороться в середине пелотона, а я — за победы». Но эта мысль не принесла должного утешения, потому что он знал: талант Леклера реален. И однажды их траектории снова пересекутся, но уже на скорости под триста километров в час. Макс с силой сжал раму окна. Ненависть осталась, она была его топливом, щитом. И теперь у неё появилась цель. — Хорошо, Леклер, — прошептал нидерландец, глядя в окно, за которым лежал весь его нынешний, блистательный мир. — Ты хотел «Формулы-1»? Ты её получил. Добро пожаловать в ад.

***

Шарль Леклер смотрел на официальный пресс-релиз, разосланный командой: его лицо на фотографии улыбалось. Счастливый, восторженный новичок, чья мечта сбылась. Он провёл пальцем по экрану, по своему улыбающемуся лицу. В груди было тяжело, там лежал огромный, тяжёлый камень, который давил на рёбра и мешал дышать. Шарль сделал это — подписал контракт с «Формула-1». Самой вершиной. Тем, о чём они с отцом говорили бесконечно, гоняя на картинговых трассах и разбирая каждую траекторию, каждое торможение. Он съездил на кладбище сразу после подписания, стоял у холодного камня, и слова застревали в горле. «Пап? Я сделал это. Я буду гоняться в Формуле-1. Ты… ты гордишься мной?» В ответ, конечно же, была только тишина. Глубокая, всепоглощающая, от которой внутри всё сжималось в ледяной ком. Телефон разрывался от звонков. Звонили друзья, родственники, — все хотели праздновать и поздравлять. Леклер видел сообщения от матери, полные гордости и любви, он должен был быть с ними. Должен был делить эту радость. Но какая радость, если самый главный человек не может её разделить? Шарль отключил телефон. Тишина в квартире стала оглушительной. Он подошёл к мини-бару и взял первую попавшуюся бутылку виски. Юноша не был большим любителем выпить, но сегодня правила были другие. Он налил полный стакан и выпил залпом: жидкость мгновенно обожгла горло, согревая ледяную пустоту внутри, но камень в груди не таял. Он налил ещё. И ещё. Монегаск пил не чтобы праздновать. Он пил чтобы забыть; заглушить боль, которая была острее любой физической; чтобы хоть на несколько часов перестать чувствовать этот всепоглощающий груз утраты, который стал в тысячу раз тяжелее от сбывшейся мечты. Шарль напился до беспамятства, один, в темноте своей гостиной, пока за окном сверкал праздничный Монако. Слёзы катились по его щекам и смешивались с виски. Он бормотал что-то бессвязное, обращаясь к пустоте, к фотографии на комоде, к тому, кого больше не было. Шарль Леклер стал пилотом «Формулы-1». И это было самым одиноким чувством на свете. А в другом конце города его будущий заклятый враг точил нож своей ненависти, даже не подозревая, что человек, которого он готовился ненавидеть, был уже сломлен горем, которое Макс не мог бы понять даже если бы попытался.

***

Испания, Каталунья, Трасса Барселона-Каталунья. Утро предсезонных тестов.

Воздух на трассе был наполнен нервным возбуждением: гул моторов, суета инженеров, крики журналистов — всё сливалось в единый симфонический оркестр, играющий гимн «Формуле-1». Макс Ферстаппен выходил из гаража «Ред Булл», отдавая короткие, уверенные команды своим инженерам. Он был в своей стихии. Здесь он был королём. Взгляд Ферстаппена скользнул по гаражу «Заубера». Новый пилот всё ещё не появился, и Макс едва заметно усмехнулся. «Уже сбился с режима, — подумал он. — Расслабился, празднуя контракт». И вот, к гаражу «Заубера» подкатил автомобиль, из которого вышел Шарль Леклер. Он был в чистой, отглаженной форме команды, его тёмные волосы были идеально уложены, однако, это был лишь фасад. Макс, привыкший читать людей на трассе, уловил это мгновенно. Неловкость в движениях, чуть замедленная реакция, когда кто-то окликнул его по имени. И главное — глаза. Ярко-зелёные, но притушённые, с лёгкой отечностью и скрытой болью, которую не могла скрыть даже безупречная улыбка, обращённая к прессе. Шарль был похож на человека, который провёл бессонную ночь, или пытается сквозь силу воли прогнать прочь адскую головную боль. «Ну конечно, — снова мысленно фыркнул Макс. — Отмечал своё восхождение. Думает, главное уже свершилось». Но потом в памяти всплыл обрывок вчерашней новости. Что-то о потере… Он не придал этому значения тогда, будучи поглощённым собственной яростью, но сейчас, глядя на измождённое, бледное лицо Леклера, пазл сложился. Он потерял кого-то. Недавно. Мысль мелькнула и тут же была отброшена. Какая разница? Слабость есть слабость. В «Формуле-1» нет места личным трагедиям. Здесь нужно быть железным. Таким же, как Макс. Ирония судьбы распорядилась так, что на общей пресс-конференции для СМИ их посадили рядом — двух самых молодых пилотов, будущее спорта. Вспышки фотокамер слепили. Макс сидел расслабленно и отвечал на вопросы с лёгкой, немного высокомерной ухмылкой. Он был звездой и знал это. Шарль держался прямо, его улыбка была идеально отрепетированной маской, но Макс, сидевший в полуметре от него, видел всё: как он чуть зажмуривается от яркого света; как сглатывает, будто пытаясь прогнать тошноту; как пальцы его левой руки, лежавшей на коленях, слегка подрагивали. Журналист задал вопрос Леклеру о его ожиданиях от первого сезона. — Я невероятно рад возможности, — голос юноши был ровным, но в нём слышалась лёгкая хрипотца, выдававшая ночь, проведённую не во сне. — «Заубер» великая команда, и я готов учиться и работать… Макс невольно прислушался. Не к словам, а к тембру. Да, он точно был не в порядке. — …и, конечно, буду делать всё возможное, чтобы оправдать доверие, — закончил Шарль, и его взгляд на секунду опустился. Вопрос перекинулся Максу. Тот повернулся к микрофону, и его голос прозвучал громко и уверенно, контрастируя с вымученной сдержанностью Леклера. — Мои ожидания? Побеждать, — безапелляционно сказал Макс. — Бороться за самые высокие места. А новичкам… — он на мгновение бросил взгляд на Шарля, и в его голубых глазах вспыхнул холодный, почти незаметный огонёк, — …я бы посоветовал сначала научиться просыпаться вовремя на тесты. Здесь всё серьёзно. В зале повисла лёгкая, неловкая пауза. Кто-то сдержанно засмеялся, приняв это за шутку, но Шарль замер. Его зелёные глаза встретились с голубыми, и в них на секунду мелькнуло нечто неуловимое — не злость, а усталое недоумение и… обида? Затем, он снова натянул маску и просто кивнул, делая вид, что тоже воспринял это как колкость между гонщиками. Однако, Макс увидел эту мгновенную рану, и странное, почти садистское удовлетворение скользнуло по нему. Его укол достиг цели, он доказал себе, что этот парень слаб. Уязвим. Конференция закончилась. Гонщики стали расходиться. Проходя мимо Шарля, Макс наклонился к нему и тихо, так, чтобы слышал только он, произнёс: — Похмелье плохой помощник на трассе, Леклер. Соберись. Ты же теперь в большой лиге. Не дожидаясь ответа, нидерландец развернулся и ушёл, направляясь к своему болиду, к своей команде, к своей уверенности. Шарль остался стоять на месте. Он сжал кулаки, чувствуя, как от стыда, боли и ярости у него горят щёки. Хотелось крикнуть ему вслед, объяснить, что всё не так, что он не праздновал, что он… Но слова застряли в горле комом. Вместо них подступила тошнота. Глубоко вздохнув, Леклер заставил себя выпрямиться, он не мог позволить себе слабость. Не здесь. Не сейчас. Он посмотрел вслед уходящей спине Ферстаппена. Холодная, чужая ненависть, которую он не чувствовал все эти годы, начала медленно оживать в его груди, смешиваясь с горем и физическим недомоганием. Их первая встреча в «Формуле-1» состоялась. Никаких открытых конфликтов, никаких драк, лишь тихий, ядовитый укол, и стена непонимания, ставшая между ними ещё выше. Впереди была трасса, и Макс уже не мог дождаться, чтобы показать этому изнеженному, несобранному мальчишке из прошлого, что такое настоящая скорость и жёсткость.

***

Лекарство от тошноты, которое Шарль с трудом проглотил, начало потихоньку действовать. Он стоял над раковиной, плескал ледяную воду в лицо, капли стекали по его щекам, смешиваясь с предательскими слезами, которые наконец позволил себе пролить здесь, в уединении. Шарль не пил, — он рыдал. Рыдал тихо, подавленно, сдавленно, как делал это последние ночи; от бессилия, от всепоглощающей пустоты, которую не мог заполнить ни контракт мечты, ни аплодисменты; рыдал, потому что это был единственный способ хоть как-то выпустить наружу камень, давивший на грудь. И этот ублюдок Ферстаппен со своей язвительной ухмылкой… «Похмелье?». Макс видел лишь то, что хотел видеть, он искал слабость и нашёл её, даже не пытаясь понять, что скрывается за ней. Злость, горячая и живая, на мгновение растопила лёд в жилах Шарля. Да, он должен был держать обиду. Ведь это Макс когда-то поступил грязно. Это Макс должен был избегать его взгляда. Резко выпрямившись, Шарль посмотрел на своё отражение в зеркале: красные, но уже сухие глаза; бледность; решимость. Он с силой провёл руками по лицу, смахнув воду и следы слабости. Хватит. Он вышел из туалета, нацепив обратно маску собранного и амбициозного новичка, и почти сразу же столкнулся с ним. Макс стоял в коридоре, что-то читая на телефоне, его спина была обращена к Шарлю. Он загородил узкий проход. Внутри Шарля что-то ёкнуло. Вспыхнула та самая ярость, что горела в его зелёных глазах семь лет назад на картинговой трассе. Без раздумий, на адреналине, он направился вперёд. Монегаск не стал обходить. Он не сказал «простите». Он прошёл прямо, плечом в плечо, с силой, которой, казалось, в его истощённом теле не могло быть. Толчок был резким, неожиданным. Ферстаппен, не готовый к этому, сделал шаг в сторону, чтобы удержать равновесие, и чуть не выронил телефон. — Эй! — чужой голос прозвучал резко, полный изумления и закипающей злости. Но Шарль даже не обернулся, он не замедлил шаг, — просто продолжил идти, спиной к Максу, растворяясь в толпе механиков и инженеров, направляясь к своему гаражу. Молча. Вся его осанка и каждый мускул спины кричали о ледяном презрении. Макс замер на месте, сжимая телефон так, что трещало стекло. На его лице играли эмоции: сначала шок, потом ярость, и, наконец, холодная, безраздельная ненависть. Этот тихий, несчастный на вид парень осмелился? Осмелился его толкнуть? После того как он, Макс, всего лишь указал на его непрофессионализм? Все сомнения, все намёки на возможное оправдание состояния Леклера испарились. Это был вызов. Чистой воды. «Хорошо, — подумал Макс, его голубые глаза сузились до щелочек. — Очень хорошо. Значит, так ты хочешь играть, Леклер?» Посмотрев в сторону гаража «Заубера», Ферстаппен сквозь суету увидел, как Шарль, уже в шлеме, уверенно садился в кокпит своего болида. Ни тени усталости, ни намёка на слабость, — только сосредоточенность и стальная воля. Инженеры завели мотор. Дикий, оглушительный рёв наполнил паддок. Макс повернулся и быстрым шагом направился к своему «Ред Буллу». Ярость кипела в нём, но теперь она была сфокусирована, как лазер. Он не просто хотел быть быстрее — хотел уничтожить. Хотел, чтобы Леклер видел в зеркалах заднего вида лишь красный цвет его машины. Хотел, чтобы тот понял, кто здесь хозяин. Долгие тесты только начинались, и они стали для Макса не просто проверкой машины. Они стали первой битвой в войне, которую он только что объявил самому себе. Войне против призрака из прошлого, который внезапно оказался очень даже осязаемым и, чёрт возьми, дерзким.

***

Шарль выходил из туалета, на лице ещё светился след недавней, искренней улыбки. Работа с командой, её тёплый приём — всё это на время прогнало тяжёлые мысли. Он начал чувствовать себя на своём месте. И тут дверь напротив открылась. Из неё вышел Макс Ферстаппен. Они замерли друг напротив друга в узком пространстве. Весёлый гул из гаражей доносился сюда приглушённо. Наступила тяжёлая, гнетущая тишина, которую Макс осмелился нарушить первым. Его голос был тихим, низким, без тени насмешки, но полным ледяной ярости. — Решил, что можешь толкаться, да, новичок? Шарль вздохнул. Вся лёгкость момента улетучилась. Он посмотрел прямо в холодные голубые глаза мужчины напротив: — Ты сам начал своими дурацкими комментариями на конференции. — Я лишь констатировал факт, — Макс скрестил руки на груди. — Ты выглядел ужасно. Как будто только что с той самой пьянки, на которой отметил свой контракт, или тебя до сих пор карьерные неудачи твоего отца беспокоят? Удар был ниже пояса, и Макс знал это. Он видел, как дрогнули веки Шарля, как сжались его кулаки. — Не говори о моём отце, — голос монегаска стал тише, но в нём зазвучала сталь. — Ты ничего о нём не знаешь. И ничего не знаешь обо мне. — Я знаю, что ты здесь только потому, что все решили, что ты «талант», — парировал Макс, делая шаг вперёд, тем самым сокращая и без того маленькое расстояние между ними. — Я же здесь потому, что я лучший. И я не собираюсь позволять какому-то выскочке, который не может держать себя в руках, вставать у меня на пути. — Я не у тебя на пути, Ферстаппен, — Шарль не отступил, его зелёные глаза горели холодным огнём. — Я на своей трассе. И если ты окажешься на ней… советую держаться своей линии. В этот раз, я не сверну. Макс фыркнул, но его ухмылка была напряжённой. — Громкие слова для парня на «Заубере». Ты будешь бороться за пятнадцатое место, а я — за победы. Запомни своё место. — Места определяются на трассе, - спокойно отбился Шарль. — А не в грязных сплетнях и оскорблениях в коридоре. Мы всё сказали? Он сделал шаг вперёд, вынуждая Макса либо отступить, либо столкнуться с ним снова. Парни стояли так близко, что почти касались друг друга плечами, напряжение между ними висело густым, электрическим туманом. Макс с ненавистью посмотрел на него, взгляд скользнул по чужому лицу, пытаясь найти хоть крупицу неуверенности, но не нашёл. Только усталую решимость. — Всё сказано, — прошипел Макс. — Увидимся на трассе, Леклер. Надеюсь, твой «Заубер» будет хоть немного быстрее тележки из супермаркета, а то будет неинтересно. Он резко развернулся и пошёл прочь, плечи были напряжены от злости. Шарль смотрел ему вслед, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя пустоту и горький осадок. Он глубоко вздохнул и потёр переносицу. Такого возрождения вражды он не ожидал. Не сейчас. Не здесь. Но отступать было некуда. Макс ясно дал понять: перемирия не будет. Развернувшись, Леклер направился обратно в гараж, к своей команде, к своей машине. К единственному месту, где он сейчас мог что-то доказать. Не Максу. Себе.

***

Трасса Барселона-Каталунья

Шарль был в потоке. Каждый поворот, каждое торможение, каждый разгон - всё было идеально выверено, выстрадано за эти полтора часа теста. Машина отвечала на малейшее движение руля, словно читая его мысли. Он уже показал несколько весьма уверенных времён, заставив некоторых экспертов в боксах поднять брови, — для «Заубера» это было более чем достойно. В наушниках раздался голос его гоночного инженера, Джона: — Отличный круг, Шарль. Баланс в норме? Чувствуешь лишние вибрации? — Всё стабильно, Джон, — ответил монегаск, и в его голосе слышалась лёгкая улыбка. — Машина летит, как будто знает, куда надо ещё до меня. Джон рассмеялся. — Может, она и правда умнее нас? Следующий круг — длинная серия, сфокусируйся на данных по износу. — Понял. Выхожу на круг. В этот момент на трассу выкатился тёмно-синий «Ред Булл» Макса Ферстаппена. Он выехал сразу после Шарля, словно тень. Макс видел по мониторам времена Леклера, и они его бесили — этот выскочка на аутсайдере не имел права ехать так уверенно. Голос его инженера прозвучал в наушниках нидерландца: — Макс, впереди машина «Заубера», Леклер. Он на длинной серии, постарайся аккуратно… — Знаю, — отрезал Макс, его голос был обезличенным и холодным. Он не собирался «аккуратно». Он собирался пройти его так близко и так громко, чтобы Леклер почувствовал вихрь от его антикрыла и мощь мотора «Ред Булла». Чтобы понял разницу между ними. Шарль видел в зеркалах приближающийся синий болид. Он знал, кто это, и знал, что тому нужно. Не играя в глупые игры, он чётко держал свою линию, предсказуемо и профессионально, дав Максу понять, с какой стороны можно совершить обгон. Но пилоту «Ред Булл» было мало просто обогнать, — он хотел унизить. На выходе из быстрого правого поворота, Макс рванул вперёд, пытаясь обойти Шарля снаружи с таким запасом, чтобы это выглядело максимально унизительно. Он не учёл одного: Шарль тоже ускорялся. «Заубер» не был таким быстрым на прямых, но Шарль идеально использовал слипстрим и аэродинамику своего собственного болида. Макс, сфокусированный на том, чтобы «прижать» Леклера, слишком поздно начал тормозить для следующего поворота. Его машину на грани сцепления с трассой слегка занесло, Ферстаппен резко вывернул руль, пытаясь поймать контроль, но его правое колесо съехало на траву. Раздался хлопок — сработала система защиты от переворотов Halo, задевшая газон. Облако пыли и вырванной травы взметнулось в воздух. «Ред Булл» вильнул, потеряв драгоценные секунды и позицию, и лишь чудом не развернуло и не выбросило в гравий. — Чёрт! — ярость Макса по радиосвязи была почти осязаемой. Шарль же абсолютно хладнокровный прошёл поворот идеально и продолжил свой тестовый круг, даже не сбросив темпа. В наушниках у Шарля повисла лёгкая пауза, а затем голос Джона прозвучал с едва сдерживаемым смехом: — Ээ… Шарль? Кажется, «Ред Булл» познал гоночный трек с новой, сельскохозяйственной стороны. Всё в порядке у тебя? Шарль не смог сдержать ответный короткий смешок. — Всё под контролем, Джон. Продолжаем работу. Эта сцена мгновенно попала в объективы всех телекамер. Ярко-красный «Ред Булл», неуклюже съехавший на газон, и уверенный, стабильный «Заубер», спокойно уходящий вдаль. В комментаторской будке поднялся хохот: — Ох, Макс Ферстаппен, кажется, немного переоценил свои силы в борьбе с Шарлем Леклером! Молодой монакский пилот даже не дрогнул, в то время как Макс решил проверить сцепление с травой! Макс, пунцовый от ярости и унижения, вернулся на трассу. Он видел, как по пит-лейну чужой «Заубер» уходит в боксы, и представил, как Леклер сейчас ухмыляется в своём шлеме. Его костяшки побелели, сжимая руль. Это была не просто ошибка, — публичный провал. И виной всему был он. Леклер. Своим спокойствием, своей уверенностью, проклятым талантом, который заставил Макса нервничать и совершить глупость. Война была объявлена. И первая мелкая стычка осталась за Шарлем, а нидерландец этого так просто не оставит. Он знал, что следующая встреча будет куда жарче.

***

Воздух был пропитан запахом горячего асфальта, жжёного масла и всеобщего удовлетворения от завершённого дня. Команды сворачивали оборудование, гонщики давали последние интервью. Шарль, уже переодетый в простую футболку, с улыбкой разбирал с Джоном какие-то данные на планшете. Он чувствовал себя истощённым, но счастливым, ведь сделал свою работу. И сделал её хорошо. Эту идиллию разрушил стремительный, яростный вихрь в форме Макса Ферстаппена. Он шёл через паддок, не обращая внимания на оклики, лицо его было искажено злобой, Макс видел Шарля, выскочку, что смеялся над ним на трассе, а теперь ещё и улыбался здесь. — Леклер! — голос мужчины прозвучал как хлыст. Обернувшись, улыбка мгновенно слетела с лица монегаска. Он не успел ничего сказать, как Макс уже был перед ним, с силой схватив его за воротник футболки и грубо оттащив от инженера. — Ты думаешь, это смешно?! — прошипел Макс, лицо которого было в сантиметрах от Шарля. От него пахло потом и адреналином. — Подрезать меня? Выставить дураком на всю трассу? Шарль, ошеломлённый на секунду, тут же пришёл в себя. Ярость, которую он копил весь день, всё горе и разочарование вырвались наружу. Резко вырвавшись из захвата, юноша с силой оттолкнул Макса. — Я тебя не подрезал, долбоёб! — его голос, обычно спокойный, зазвучал низко и зло. Зелёные глаза вспыхнули. — Ты сам себя выставил дураком, когда полез на рожон! Не смог обогнать — вини себя, а не меня! — Ты знал, что я там! Ты специально не сбросил! — Макс сделал шаг вперёд, снова нависая над Шарлем. Его кулаки были сжаты. — Я работал на своей трассе! — не отступая ни на шаг, его грудь почти касалась груди Макса. Агрессия исходила от них волнами. — Или ты уже забыл, как это — просто ехать, а не пытаться всех унизить? Или у тебя в голове только это и осталось? — Я научу тебя уважению, сосунок! — Макс рывком двинулся вперёд. В этот момент несколько механиков «Заубера», заметивших перепалку, бросились их разнимать. Двое крупных парней влезли между ними, оттесняя тех друг от друга. — Эй, эй, парни! Успокойтесь! — Макс, хватит, пресса тут! — Шарль, отойди. Их удерживали, но они продолжали бросать друг на друга взгляды, полные ненависти. Дыхание было учащённым, груди вздымались. — Смотри у меня, Леклер, — выдохнул Макс, его голос дрожал от бессильной ярости. — Это было только начало. — Жду не дождусь, Ферстаппен, — бросил в ответ Шарль, всё ещё пытаясь вырваться из рук механика. — Может, в следующий раз, ты не на газон съедешь, а хоть немного поборешься по-честному? Макса увели в сторону гаража «Ред Булл», он шёл, сжав кулаки и не оборачиваясь. Шарль отряхнул футболку, его руки всё ещё дрожали. Он кивнул механикам, пытаясь взять себя в руки. — Всё в порядке. Спасибо. Джон подошёл к нему, положил руку на плечо. — Держись от него подальше, Шарль. Он не в себе. Шарль молча кивнул, глядя вслед удаляющемуся Максу. Его первый день тестов завершился не анализом данных, а грубым физическим столкновением.

***

Шум в паддоке стих. Команды завершили работу, журналисты и фанаты разошлись. В огромном ангаре воцарилась почти звенящая тишина, нарушаемая лишь гулом холодильных установок и редкими шагами охраны. Свет был приглушён, остались гореть только аварийные лампы и тусклое освещение в самом гараже. Шарль лежал на походном диване, укрытый чьим-то болтавшимся здесь же свитером с символикой команды. Он не поехал в отель, попросил остаться. Здесь, среди знакомых запахов металла, топлива и чистоты, он чувствовал себя в безопасности. Стены гаража были его щитом от внешнего мира, от чужих взглядов, от боли, которая ждала его в тишине гостиничного номера. Он не спал, смотрел в тёмный потолок, и в голове прокручивались кадры дня. Скорость. Чёткие голоса инженеров. Уверенность за рулём. А потом — искажённое яростью лицо Макса, его глаза, полные ненависти, грубый захват за воротник. «Что случилось с тобой, Макс? — думал Шарль, и в груди снова заныла старая, детская обида, смешанная с горьким недоумением. — Мы же были друзьями.» Закрыв глаза, память Леклера услужливо подбросила образы: им было по тринадцать, они после гонки, ещё в комбинезонах, испачканные маслом и пылью, громко смеются над какой-то глупостью, распивая колу; они меняются шлемами «на удачу»; Макс показывает ему новый трюк на картинге; они болтают о будущем, о «Формуле-1», о том, как будут гоняться вместе и всегда останутся друзьями. Тот Макс был другим. Живым, озорным, возможно немного вспыльчивым, но… хорошим. Понимающим. Таким, с кем можно было делиться самым сокровенным. А теперь что? Злой, агрессивный, надменный чужак, который видит в нём угрозу, но не бывшего друга. Тот, кто готов наброситься с кулаками из-за пустяковой трассовой стычки. Шарль не знал о Джосе Ферстаппене всего, не знал о страхе, о побоях, о том, какую ядовитую ненависть влил в уши сына его отец. Для монегаска тот давний инцидент на картинге был просто грязным манёвром, который испортил их дружбу. Он не видел всей картины, видел лишь результат: его друг исчез, а на его месте появился враг. Леклер повернулся на бок, лицом к стене гаража, по щеке прокатилась предательская слеза, он смахнул её с досадой. Слезы были не из-за Макса, — из-за потери. Из-за того, что кто-то, кто был когда-то важен, стал совершенно чужим и враждебным. Это была ещё одна смерть в его жизни. Смерть дружбы. Усталость, физическая и эмоциональная, постепенно начала затягивать его. Дыхание выровнялось. Мысли стали путаными, обрывочными. Перед самым сном в голове промелькнула последняя, ясная мысль: «Жаль. Мне так тебя жаль, Макс. И я даже не знаю почему». И только позже, сон, наконец, сжалился над ним. Шарль погрузился в него прямо здесь, в своем тихом, металлическом убежище, под тусклым светом аварийных ламп, один на один со своей болью и с призраком друга, которого больше не существовало. А в своём роскошном отеле Макс Ферстаппен, наверняка, тоже не спал. Ворочался, сжимал кулаки и строил планы, как на следующий день унизить и сломать того, кто осмелился бросить ему вызов. Того, кто когда-то был ему другом. На самом же деле, Макс шёл по пустынному, освещённому лишь аварийными огнями паддоку, в ушах стояла оглушительная тишина, громче любого рёва мотора. Внутри всё кипело, но уже не яростью, а стыдом и смятением. Он вёл мысленный диалог сам с собой, и голос отца в его голове наконец-то стих, заглушённый его собственным, трезвым разумом. «Он ничего не сделал. Ничего. Ты сам полез, сам перебрал, сам съехал. А потом полез драться. Как последний громила. Отец бы…». Макс заставил себя оборвать эту мысль. Нет. Он больше не хотел думать о том, что сказал бы отец. Пилот «Ред Булла» шёл извиниться. Впервые в жизни это чувство — необходимость попросить прощения — было сильнее гордости. Он видел в глазах Леклера не злорадство, а ту же самую боль и недоумение, что были у того мальчика на картинговой трассе, и это ранило сильнее любого оскорбления. Макс подошел к гаражу «Заубера», дверь в моторхоум была не заперта, и он зашёл внутрь. Помещение было пустым, лишь призрачные тени от оборудования лежали на стенах. Мужчина уже хотел развернуться и уйти, решив, что Леклер всё же уехал в отель, но его взгляд упал на угол. И все замерло. В луже тусклого света от дежурной лампы, на узком походном диване, спал Шарль. Он лежал на боку, подложив руку под щёку, его тёмные волосы беспорядочно упали на лоб, дыхание было ровным и глубоким, на его лице, наконец, не было ни маски вежливости, ни гримасы боли, ни следов ярости. Только безмятежность и крайняя, детская усталость. Он выглядел беззащитно и… мило. Вся злость, всё напряжение Макса, ушли разом, оставив после себя лишь щемящую, горькую нежность и новый виток стыда. Этот парень, его бывший друг, спал здесь, в гараже, как бездомный щенок. Не в отеле, не в комфорте, а здесь, среди железа и проводов. Почему? Ферстаппен не решался пошевелиться, боясь разбудить юношу, он огляделся и заметил на стуле сложенный плед с логотипом команды. Не думая, на автомате, он взял его и осторожно, почти неслышно, накрыл спящего Шарля. Ткань мягко легла на чужие плечи, он вздохнул во сне, чуть повернулся, но не проснулся. Макс постоял над ним ещё мгновение, глядя на его мирное лицо. Слова, которые он готовил — гневные, оправдательные, — растворились. Осталось только одно, простое и искреннее. — Прости, — прошептал так тихо, что это был почти что выдох. Он не ждал ответа. Не ждал прощения. Просто сказал это в тишину спящего гаража, — мальчику из своего прошлого, которого он так жестоко обидел в настоящем. Затем, он так же тихо развернулся и вышел, закрыв за собой дверь, оставив Шарля в покое с его снами. На улице Макс остановился и вдохнул прохладный ночной воздух. Груз всё ещё давил на плечи, но он стал другим. Более лёгким. Чистым. А Леклер, в глубине сна, почувствовал нежность и уютно устроился под теплым пледом. На его лице появилась едва заметная, самая слабая улыбка. Ему снилось что-то хорошее. Возможно, даже не картинги. Возможно, просто ощущение, что он не один. Что кто-то позаботился. Даже если это был всего лишь сон.

***

Шарль проснулся от привычного гула начинающего дня в паддоке, лучи утреннего солнца пробивались через щели в ангаре. Он потянулся, чувствуя себя удивительно отдохнувшим, и тогда заметил, что поверх него был аккуратно наброшен тёплый плед с символикой команды. Юноша сел, сжимая мягкую ткань в руках. Кто-то накрыл его. Кто-то из механиков? Инженер? Он не помнил, чтобы брал его вчера. Это был маленький, но такой важный, жест заботы в его одиноком мире. На душе стало тепло и спокойно. Позже, умывшись и переодевшись, монегаск вышел в гараж, где уже кипела работа. — Джон, — обратился он к инженеру, — спасибо за плед. Я даже не почувствовал, как холодно было ночью. Джон, проверяющий показания на мониторе, обернулся с лёгким недоумением. — За плед? Это не я, Шарль. Думал, ты сам взял. Леклер удивился. Он спросил у пары механиков, но они только пожимали плечами, никто из них не признавался. Эта маленькая тайна вызвала у него лёгкую, смущённую улыбку: кто-то проявил о нём тихую, анонимную заботу, что в этой суровой среде «Формулы-1» значило очень многое. Второй день тестов прошёл так же продуктивно, как и первый. Шарль был сосредоточен, собран, работал чётко с инженерами. Времена были стабильными, машина вела себя предсказуемо. Он ловил себя на том, что время от времени ищет глазами ярко-красный комбинезон в паддоке, но Макс вёл себя… спокойно. Слишком спокойно. Не искал взгляда Шарля, не подходил, не провоцировал. Просто работал. Это было странно, но Шарль был только рад отсутствию конфликтов.

***

Третий день тестов

По графику третьим пилотом на тесты должен был выйти другой гонщик команды. Леклер пришёл в паддок, но уже в гражданском: тёмные джинсы, простая футболка, куртка на плече. Он чувствовал лёгкую усталость, но приятную, рабочую. Шарль понаблюдал за подготовкой машины, пожелал удачи напарнику, обсудил с инженерами некоторые моменты, которые заметил за два дня за рулём. А потом… он был свободен. Выходя из гаража, монегаск остановился и подставил лицо весеннему солнцу. Не нужно было никуда спешить. Не нужно было концентрироваться на тысяче показателей. Не нужно было ждать подвоха от заклятого «друга». Чувствовалась радость. Шарль был искренне рад этому небольшому перерыву, он мог просто постоять, посмотреть, как работают другие команды, вдохнуть воздух, который пах не стрессом, а просто… гоночным днём. Взгляд самопроизвольно скользнул в сторону гаража «Ред Булл»: Макс был там, в своём комбинезоне, сосредоточенный и серьёзный, давая последние указания перед выездом. Леклер наблюдал за ним секунду, а потом просто развернулся и пошёл прочь к выходу из паддока. У него не было планов. Может, пойти прогуляться или просто поспать в отеле в тишине. Впервые за долгое время он мог позволить себе просто быть. Без боли, без агрессии, без необходимости что-то доказывать. Монегаск уходил из паддока с лёгким сердцем. Два дня тяжёлой, но успешной работы были выполнены. Небольшая загадка с пледом согревала душу, а впереди был день отдыха, который он заслужил. И где-то в глубине души, совсем тихо, шевелилась надежда, что, возможно, просто возможно, следующие дни будут такими же спокойными.